Санклиты. Кара Господа

Глава 1. Капля размером с океан

Я побегу на край света, побегу на край света.

Я чувствую, что найду свой дом, если попытаюсь.

Я побегу на край света, побегу на край света.

Мне так нужно отыскать свой путь домой, домой…

Within Temptation, «Край света»

Горан

Я вошел в холл особняка и осмотрелся. Подойдет. В конце концов, меня интересует лишь кабинет, спальня и кухня. Впрочем, если бы знал, что вскоре произойдет в этом доме, то смотрел бы на него по-другому. Но сейчас это был лишь трехэтажный «кубик» на берегу Босфора, жилье с мебелью и всем необходимым, которое теперь принадлежало мне – полностью готовое радушно принять нового хозяина.

Хотя основными критериями при выборе недвижимости в Стамбуле стало наличие подходящей системы безопасности. Это важнее изысканного интерьера, учитывая, кто я. Правда, внутреннее убранство оставляло желать лучшего – вкус у предыдущего владельца был весьма специфичный. Одно чучело белого медведя, стоявшее в спальне, чего стоило.

Но мне было все равно – прожив несколько сотен лет, привыкаешь не обращать внимания на то, что вокруг, и довольствоваться малым, хотя можешь себе позволить все. Человеческие вкусы так быстро меняются, одно модное веяние сменяет другое, за ними не угонишься. Люди торопятся жить, ибо они смертны. Им отведено совсем немного времени, лишь крохотный кусочек вечности.

Я – санклит. В моем распоряжении она вся. Хотя смерть ходит по пятам и за мной. По сути, санклиты сами несут ее на своих плечах, ведь одно наше прикосновение может убить, но только если мы того пожелаем.

Но даже у санклитов бывают проблемы. Одна из них впорхнула в кабинет, который еще предстояло заново обставить – не могу представить себя сидящим за белым письменным столом из пластика! Только дерево, дуб или ясень, и непременно ручная работа, не иначе.

Я обернулся и посмотрел на «проблему» – высокую зеленоглазую брюнетку в черном платье, которое демонстрировало безупречную фигуру и такой же вкус. Санклитка, с другими мне спать не стоит. Полторы сотни лет, весьма хороша в постели, капризна и временами невыносима.

– Здравствуй, Наири.

– Здравствуй, Горан.

Молчание повисло в воздухе, и она начала нервничать. Что ж, мне более нечего ей сказать. Полагаю, я все предельно ясно объяснил, когда уезжал из Лондона. Было приятно проводить время вместе, но все хорошее рано или поздно заканчивается.

Наири знала, на что шла, принимая мои ухаживания. И все же сочла нужным изобразить униженную невинность, когда услышала, что все кончено. Лицо пылало благородным возмущением, когда санклитка взяла в руки бархатный белый футляр. В глазах горела решимость швырнуть им в меня, но любопытство пересилило свойственную ее характеру склонность к театральности в выражении эмоций. Она открыла его и замерла, любуясь ожерельем. Кончики пальцев легонько погладили впечатляющих размеров изумруды, идеально подходящие к ее глазам.

Конечно, украшение было принято. Неплохой обмен, как мне кажется. Эта беспроигрышная тактика срабатывает с каждой женщиной. Оба получили удовольствие, а ей на память досталось еще и ювелирное произведение искусства, на стоимость которого можно безбедно жить не один десяток лет. Но, как оказалось, в этот раз ожерелье не стало финальной точкой отношений.

– Я скучала по тебе, малыш. – Томно промурлыкала санклитка, проведя пальцем по рубашке на моей груди.

– Не взаимно, прости. – Пришлось перехватить ее руку на пути к тому, по чему она на самом деле соскучилась.

– Горан Драган не хочет секса? – она медленно облизала приоткрытые губы – кончик языка скользнул между ними, как жало змеи. Санклитка словно пыталась распробовать, витает ли в воздухе желание.

– С тобой – нет.

– Ах, так?! – рука взметнулась вверх, чтобы обрушиться на мою щеку хлесткой пощечиной.

– Не смей даже думать, что можешь ударить меня! – прорычал я, сжав ее запястье и оттолкнув женщину.

– Прости! – в глазах растекся страх. Но он как минимум наполовину был наигранным. Наири знала, что Горан Драган скор на расправу и может быть жестоким, но чтобы ударить женщину, ему все же нужны веские причины.

Женская хитрость побуждала ее казаться слабой, взывая к моему инстинкту самца. Но с этим она припозднилась. Уловка работала в период «охоты» – когда я ухаживал за ней, осаждал крепость, что пала далеко не сразу – саклитка все сделала правильно. Она дразнила поклонника, приближала, обещала, а затем убегала, распаляя мое желание. Сыграно мастерски, по всем правилам и с огоньком.

Есть только одно «но» – аппетит пропадает сразу после еды. Осада закончилась, трофей получен и более интереса не представляет. Увы, что касается прекрасного пола, я лишь потребитель. Женщина может получить от Горана Драгана все, что угодно – от моего времени до роскошного подарка на прощание, но только не меня самого. В постель пригласить могу, но в душу не пущу. Ни одной не удалось туда проникнуть. Такая еще не родилась. Стрелы женской красоты не достигают моего сердца. Не зря меня зовут Бессердечным. Может, сердца у меня и в самом деле нет.

Что ж, это в любом случае лучше, чем влюбиться в Кару Господа, встречи с которой до ужаса боятся все санклиты!

– Неужели все на самом деле кончено? – с болью, теперь уже настоящей, не наигранной, спросила Наири.

– Да.

– Когда-нибудь ты тоже полюбишь, Горан. – Прошептала она. В глазах сверкнули слезы.

– Меня зовут Бессердечным, забыла?

– Увидишь.

Женщина ушла, и судьба тут же наказала меня за причиненную ей боль. Смартфон завибрировал и по-дружески предупредил, что хороших новостей ждать не стоит, высветив номер клиники, куда помещена моя сестра Катрина. Выслушав новости, я схватил пиджак, быстрыми шагами вышел из дома и направился к джипу. Кое-кто сегодня на своей шкуре убедится, что Горан Драган действительно Бессердечный!

Саяна

Бывают дни, меняющие все. Они яростно перепахивают жизнь, как бульдозер, безжалостно крушат все на своем пути. Их не предугадаешь. К ним не подготовишься. Эти окаянные дни просто приходят и делают свое дело, как старость, смерть или болезнь. Единственное, что ты можешь – приспособиться к существованию на останках привычного мира, среди праха разорванных надежд и обломков разбитых мечтаний, смирившись с тем, что как раньше, уже не будет. Никогда.

Этот день был как раз таким. Но утром я еще не знала об этом. Да и времени прислушаться к предчувствиям при всем желании не смогла бы найти. Как координатор проектов в фонде «Благо дарю» я всегда нужна всем и сразу. Стоит прийти на работу и сесть в любимое кресло перед ноутбуком, решив разобрать, наконец-то, завал в почте, как кто-нибудь обязательно нагрянет и озадачит очередным невыполнимым заданием. Но на кону стоит жизнь маленького больного человечка, счет идет даже не на дни, а на часы, поэтому все откладывается в сторону и включается режим «покой нам только снится».

Сегодня я привычно затаилась за компьютером, с опаской поглядывая на дверь, перелопатила гору писем, даже отправила бухгалтерии отчеты, которые они требовали несколько месяцев, угрожая сжечь меня на костре, но никто так и не побеспокоил. Ни одна из девчонок не заглянула в кабинет поздороваться или излить душу – работа морально очень тяжелая, приходится быть друг другу психоаналитиками. Никто не пришел поделиться шоколадкой или свежей сплетней, попросить пакетик чая, похвастаться новым маникюром, поплакаться, что мужики – козлы. Так не бывает! Что происходит?

Я попыталась сосредоточиться, напоминая себе, что подобные чудеса случаются крайне редко или вообще никогда, надо ими пользоваться. Может, сегодня у меня даже будет возможность зайти в соцсети и просто полистать ленту, ведь так делают нормальные люди?

Прошла пара часов тишины и плодотворной работы. В душу начали закрадываться сомнения. Мозг, не загруженный срочными делами по самое не балуйся, принялся изобретать страшилки. Так, на самом деле, что случилось-то? Я не выдержала и вышла из кабинета. Никого. Куда вы подевались все, чтоб вас? Ну, даже если в офисе пусто, кто-нибудь обязательно обнаружится на кухне, которую у нас по недоразумению именуют комнатой отдыха.

Я вошла в небольшое помещение со стенами, сплошь покрытыми фотками наших выздоровевших подопечных всех возрастов, цвета кожи и национальностей. Мне больше нравится называть его «комнатой силы». А вот и люди! Почти все здесь. Даже Наум Ильич, наш директор, пожизненный Дед Мороз – телосложение подходящее, белая борода и круглое доброе лицо тоже имеются. Детки его любят.

– Что за тусовка? У кого-то день рождения? А меня почему не позвали?

Карина, красавица-брюнетка, с жалостью посмотрела на меня заплаканными глазами, комкая бумажную салфетку, и тихо прошептала:

– Славик, умер, Саяна.

Наш ангелочек с льняными кудрями и огромными голубыми глазами!.. Все говорили, что мы с ним очень похожи, только у меня волосы под темное золото и глаза совершенно непонятного цвета – дымчатые, с синими крапинками. Я так привязалась к нему за этот год, при любой возможности приезжала в больницу и сидела с ним, отпуская его измотанную маму, Нину, немного поспать. Знала, что так нельзя, но ничего не могла с собой поделать.

– Славик? Не может быть! Мы недавно скайпились с Ниной, все было хорошо! Его же только что прооперировали! Я собиралась навестить вечером!

– Извини, мы думали, ты знаешь. – Наум Ильич устало потер веки. Так вот почему никто не заходил в мой кабинет!

– Как же так? – мне удалось каким-то чудом сползти по стене на диван. – Славик?..

Мой стойкий солдатик! Без слез переносил самые болезненные процедуры и всегда улыбался. Ему было всего четыре года, но более сильного человека я не встречала. Когда огромная сумма на его лечение была почти собрана, не хватало всего четверти, я разбросала посты с призывом о помощи по всем соцсетям и сайтам. Тысячи волонтеров вышли на улицы столицы с его фото. В тот день мы собрали столько, что хватило на лечение еще двух малышей, а мне удалось вновь поверить в людей.

– Нужно ехать к Нине. – Прошептала я. – У нее же в Москве никого.

– Конечно. – Наум Ильич кивнул. – Поеду с тобой.

По дороге в детский онкоцентр мы собрали все пробки, светофоры и аварии, какие только смогли. Ехали молча, не включая радио. Также, ни слова не говоря, вышли из машины и пошли к разноцветному зданию. Мне вспомнилось, как Славик называл его «Лего». Оно на самом деле было похоже на кое-как «пристыкованные» друг к другу прямоугольнички известного конструктора.

Но сейчас здание выглядело печально тусклым, словно я смотрела на него сквозь темные очки. Не знаю, виноваты в этом были падающие из серого неба капли дождя пополам со смогом, или боль из-за смерти Славика.

Внутри кипела жизнь. Врачи, медсестры, мамы с малышами. Это было бы похоже на обычную детскую больницу, если бы не глаза этих ребятишек в масках, прикрывающих половину лица – совершенно взрослые, серьезные и… полные намерения выстоять несмотря ни на что. Не знаю, кто там, наверху, принимает решения, обрекающие этих крох на такое, но иногда так хочется заглянуть в его глаза и спросить, какая же великая цель это все оправдывает, ответь?!

Пока я привычно терзалась вопросами, на которые смертным не положено знать ответы, ноги сами по себе принесли меня на нужный этаж. Проходя по коридору, я в который уже раз провела рукой по стене со сказочными героями, и вспомнила, как еще будучи волонтером принимала участие в ее росписи. В силу отсутствия художественных способностей мне разрешили рисовать листики на волшебных деревьях, а позже доверили закрасить желтым тушку Винни Пуха.

Заставив выплыть из воспоминаний, мимо пробежала малышка с пластиковой короной в кудрявых каштановых локонах.

– Эй, а поздороваться, Принцесса? – шутливо возмутилась я. Помню ее – эта егоза дружила со Славиком, они любили вместе рисовать.

– Привет, Саяна! – притормозив, девочка сверкнула белозубой улыбкой. – Здравствуйте, Наум Ильич! – увидев мальчишку, выбежавшего из-за поворота, малышка взвизгнула и вновь пустилась наутек. Жизнь продолжалась. Но не для Нины.

Я издалека увидела ее маленькую фигурку у стенда с творчеством маленьких пациентов, подошла и задохнулась от боли, натолкнувшись на рисунки нашего ангелочка. Яркие, добрые, мудрые. Почти на каждом солнышко и пудель Тотошка, этой лохматой рыжей зверюге, по которой мальчик очень скучал, пришлось остаться дома, в Ярославле, под присмотром строгой бабушки. Старые рисунки, хорошо их помню, мы вместе их сюда вешали.

Господи, почему ты забрал его? Зачем отобрал нашего ангелочка с льняными кудряшками? Неужели тебе мало своих ангелов? Зачем ты так?!

Я смахнула слезы, глядя на один из листов, как раз с ангелом – с длинными светлыми волосами, большими голубыми глазами, с огромными желтыми крыльями и в джинсах.

– Это ты, Саяна, он тебя так рисовал. – Нина сняла рисунок со стены и отдала мне. – Возьми на память.

– Спасибо. – Я осторожно сложила ангела вчетверо, убрала в кошелек и обняла ее.

Женщина молча уткнулась лбом в мое плечо. Сил на слезы у нее уже, видимо, не осталось. Она все выплакала за те несколько лет, пока болел Славик. Ей столько пришлось пережить! Хрупкая женщина держалась изо всех сил – потому что верила. Но не получилось. Почему, черт возьми?!

– Простите, – медсестра виновато посмотрела на нас. – Там бумаги…

– Давайте я займусь. – Пришлось отстраниться от Нины, которая едва стояла на ногах.

– Нет, – неожиданно вмешался Наум Ильич. – Пусть это сделает она.

– Но…

– Ей это нужно, Саяна, поверь.

Я посмотрела на женщину. Ее глаза приобрели осмысленное выражение. Что ж, может он и прав.

– Все могло быть по-другому, – задумчиво глядя в пустоту, прошептал директор, – если бы… – Он осекся, заметив мой взгляд. На лице появилось виноватое выражение.

– Не терзайте себя, – тихо сказала я. – Мы сделали все, что могли.

– Все, что могли. – Эхом повторил директор.

Я вошла в свой кабинет и, не зная, куда себя деть, встала у окна, бездумно глядя на серую промозглую столицу с накрапывающим холодным дождиком, который забирается за шиворот, игнорируя зонтик, и размазывает по лицу даже водостойкую косметику.

Обожаю свою работу, люблю организовывать мероприятия по сбору средств, встречаться с людьми и убеждать их, что даже небольшая сумма пожертвования важна, делать рассылки с фото выздоровевших малышей. Но нигде и никогда я так не уставала морально – до состояния не просто выжатого лимона, а до высушенного в духовке лимонного листика – только тронь, рассыплется.

В нашем нехитром деле всего один секрет – не дать себе выгореть дотла среди боли и отчаяния. Если все совсем плохо, беги прочь. Отдохни, найди способ вновь наполнить душу до краев, и только тогда возвращайся. Иначе или ожесточишься, или сгоришь. Не сумеешь удержаться на этой тонкой грани, балансируя между двумя крайностями, потеряешь себя. Тогда помощь потребуется тебе самому.

Я ходила по краю пропасти уже давно, чувствуя, как тают мои силы. Смерть Славика стала последней каплей. Каплей размером с океан. Из такого состояния только два выхода, как гласит народная мудрость, вокзал и аэропорт. Полностью с этим согласна. Путешествия меня «подзаряжают». Буквально пара недель в новом месте и уже неумолимо тянет домой. Брат шутит – как наркомана за новой дозой. Может, он и прав.

Глеб всегда понимал меня лучше всех. Типичный старший брат – защитит, научит, поможет, всегда скажет правду. Когда я грустила, он всегда мог меня насмешить, грозно насупившись и спросив с акцентом «Имя, сестра, имя!» И горе тогда обидчику!

Ближе моего мушкетера у меня никого нет. Когда погибли родители, я еще была довольно маленькой. Брат изо всех сил старался заменить их, хотя сам едва стал подростком. Из родственников у нас тогда остался только дед со стороны матери – высокий, с бородой, как у Толстого, кряжистый и немой. Мы переехали к нему в глухомань, в небольшой деревянный дом с печкой и удобствами во дворе.

Сначала я боялась его, но старикан оказался ласковым и добрым, всегда баловал меня. У него была большая черная трубка, которую он почти не выпускал изо рта, но курил редко, набивая ее собственноручно выращенным табачком, вонючим до ужаса и таким едким, что глаза слезились. Я ходила за ним по пятам, заворожено глядя, как серебристые клубы дыма поднимаются из жерла трубки и важно плывут ввысь, и пыталась выпытать у деда, зачем вообще курить. Он щурил глаза, утопающие в веках, глубоко изрезанных морщинками, показывал на небо и знаками объяснял, что пушистые облака там появляются благодаря ему. Я считала его волшебником.

А вот у Глеба не получилось поладить с ним. Может, виноват был переходный возраст или сказалось внешнее сходство брата с нашим отцом (дед недолюбливал зятя, уж не знаю, что у них там в прошлом стряслось). Я очень переживала из-за их стычек, когда Глеб отказывался читать то, что дедушка писал, пытаясь поговорить с ним, плакала. Постепенно они притерлись друг к другу, перестали конфликтовать, «немые ссоры» случались все реже, но взаимопонимания не возникло. Брат так и не выучил язык жестов, упрямая задница!

– Саяна, как ты? – голос Наума Ильича заставил меня вернуться из воспоминаний на грешную землю.

– Бывало и лучше. – Пробормотала я.

– Возьми отпуск, девочка. Ты заслужила.

– Только что об этом думала.

– Не думать надо, а брать горящую путевку на юга и собирать чемодан.

– У меня брат в Стамбуле.

– Вот, навести брата! Давно не виделись, наверное.

– Больше года.

– И не волнуйся, девчонки пока за тебя пошуруют.

– Вы уверены?

– Главное, чтобы была уверена ты. – Мужчина ободряюще улыбнулся. – Поезжай. Считай, что шеф подписал тебе отпуск на месяц, начиная с завтрашнего дня. Хорошего отдыха!

Я проводила его взглядом и набрала Глеба. Долгие гудки текли в ухо. Еще чуть-чуть, и включится голосовая почта, которую брат никогда не проверяет.

– Саяна? – вдруг раздался на том конце знакомый родной голос. – Привет, сестренка! У тебя что-то случилось?

– Привет. Тяжелый день на работе. Славик сегодня умер.

– Тот самый? Сайчонок, мне жаль. Как ты?

– Буду в норме. Наверное. Потому и звоню. Мне дали отпуск, хочу приехать к тебе. Можно? – тишина.

– Глеб, ты там?

– Да.

– Если не вовремя, так и скажи, не обижусь. Съезжу в Прагу.

– Нет, приезжай, давно ведь не виделись.

– Больше года. – Я вздохнула. – Точно не помешаю тебе?

– Точно.

Какой-то он странный, дерганый, будто куда-то торопится, рассеянный, у него что-то падает – судя по звукам, которые долетают до моего слуха.

– Что ты там делаешь?

– Ищу кое-что… твою мать!

– Так ты встретишь меня, если завтра прилечу?

– Да… – Рассеянно отозвался брат.

– Глебка, у тебя ничего не случилось? Все хорошо?

– Да. Сайчонок, мне некогда. Все, давай. Поговорим, когда прилетишь.

Короткие гудки. Вот засранец! Я убрала сотовый в сумку. Глаза пробежались по кабинету. Почему-то подумалось, что больше мне сюда вернуться не суждено.

Глава 2. Тьма изгоняется светом

Глеб

В старой церкви пахнет воском.

Я не в силах промолчать.

Совершать грехи так просто,

Но не просто искупать.

М. Круг, «Исповедь»

В маленьком стамбульском храме было пусто и пахло сладким ароматом ладана с долгим лимонным «послевкусием» и настоящими, восковыми свечами. Этот запах всегда меня успокаивал, от него щемило сердце, на глазах выступали слезы – светлые и чистые. У написанного на Афоне образа святого Пантелеймона догорали огарки. Царили тишина и спокойствие – то, чего мне так не хватало сейчас.

Я любил этот храм, расположенный на верхнем этаже многоквартирного жилого «муравейника». Дом Господень мог вместить в себя разом не более нескольких десятков человек. Мне было приятно приходить в него – отрешиться от мирской суеты, побыть наедине с Богом, прислушаться к тому, что творится в душе. Набраться сил.

В Стамбуле немного православных церквей, в некоторых ремонт затянулся на десятилетия, в других и вовсе запустение. Жаль, что все так сложилось, ведь Константинополь, сердце христианства, всегда был популярным у русских паломников, что останавливались в нем по пути на Афон или в Святую землю.

Сейчас это сложно даже представить – куда ни глянь, всюду пиками пронзают небеса башни минаретов, словно охраняющие величайшую потерю христианского мира – храм Святой Софии, Айя-Софию, некогда – патриарший собор великого града. Сначала он был превращен безбожниками в мечеть, а теперь уныло тянет ярмо музея.

Я поставил свечку у подаренной русской монахиней Митрофанией иконы Владимирской Божией Матери, и сам встал рядом, отдавшись молитве. В такие моменты на меня обычно снисходило спокойствие, приводящее в порядок мысли и наполняющее душу уверенностью. Но не сегодня. Мирские мысли обуздать не удалось.

– Тебя что-то тревожит, сын мой? – спросил, подойдя ко мне, отец Тимофей – полный, двум мужчинам руками не обхватить, еще довольно молодой, длинные темные волосы, собранные в хвост, даже не тронуты сединой. Его усилиями этот храм стал сердцем христианской общины Стамбула, за это я его уважал. Он тоже относился ко мне по-доброму, как и ко всем своим прихожанам, впрочем.

– Да, батюшка.

– Желаешь исповедаться?

– Не сегодня. Благословения хочу попросить.

– На что? Ежели дело благое, Господь сопроводит тебя, защитит и наставит. Так что задумал ты?

– Дело во славу Его.

Когда я закончил говорить, отец Тимофей сжал кулаки. По красному лицу разводами поползла бледность.

– Не будет тебе благословения! – прошипел он. – Негоже на такое покровительство Господа просить!

– Нелюдю противостоять – богоугодное дело. – Возразил я.

– Окстись, сын мой, грех на душу вешаешь – судить берешься! Это лишь Всевышнему дозволено!

– Непротивление злу – тоже грех!

– Злоба неуемная говорит в тебе и гордыня! Недоброе ты замыслил, сын мой. Смертоубийство не выход, что бы ни было! Добро творить надобно – в том борьба со злом христианская! Тьма светом изгоняется! Смирение, молитва, пост тебя спасут. Покайся, пока не поздно, спаси душу свою от адовых мук!

– Для торжества зла необходимо только одно условие – чтобы хорошие люди сидели сложа руки! – процитировал я и, резко развернувшись, ушел.

Гули дома не было. После нашей утренней ссоры она прорычала мне в лицо все турецкие ругательства, которые знала, и вылетела из квартиры так хлопнув дверью, что заскрежетали замки у половины соседей – решили, видимо, полюбопытствовать, что за ураган буйствует в подъезде.

С губ сорвалась усмешка, что ж, мой характер тоже не медовый. Да и к лучшему сейчас, что любимая не дома. Потому что мне нужно найти то, что она бережет, как зеницу ока. Я осмотрелся. Вряд ли женщина успела оборудовать тайник под половицей или в подоконнике. Времени у нее было мало. Куда успеть спрятать – быстро и надежно? Итак, начнем.

Шкафы стали первыми в очередь на расправу. Но ни в постельном белье, ни среди одежды его не было. Переворошил кровать, прощупал матрас – нету. Поиск среди многочисленных книг заставил взмокнуть, ведь каждую пришлось внимательно осмотреть, но искомое так и не нашлось. Так, диван, ванная, туалет. Даже в кальян заглянул! Нигде нет!

Ну не могла же она его с собой унести! Или могла? Я замер, прикидывая, способна ли взбешенная Гуля на такое расчетливое коварство. Да кто ее знает, с женщинами никогда не угадаешь! Кстати, про главное забыл – о женском царстве, кухне!

Сколько же здесь мест, куда она могла его заныкать! Но меня так просто не остановишь! Отказаться от шикарнейшего шанса расквитаться с этим нелюдем, достойно отомстить и получить возможность достать и его самого? Не дождетесь! Я сжал зубы и начал с кухонных шкафов.

Нету. Ох, и влетит же мне по самое не балуйся, когда Гуля обнаружит уничтоженный порядок! Ведь уж на что я привык педантично ставить каждую вещь на то место, которое ей определено, но она и тут переплюнуть смогла – сколько раз по шапке получал за то, что половник повешен не на ту загогулину, но которой, по ее мнению, должен висеть!

Кстати, о кухонной утвари. Взгляд зацепился за открытую дверь на балкон. На нем мы как раз ругались – перед тем, как моя турчанка ушла, изрыгая проклятия. Если он там, она не могла его забрать с собой, не привлекая моего внимания.

Где же ты спрятан? Я оглядел подсохшее белье – мои джинсы, рубашки, трусы, носки. Свои трусики Гуля целомудренно развешивала только на сушилке в комнате. Если в Стамбуле на балконе висят кружевные детали дамского туалета, можно быть уверенным, там проживают не турчанки!

Не о том думаю. Я распахнул дверцы шкафчиков, но отвлекла вибрация смартфона. Сначала не хотел отвечать, потом передумал – вдруг это Гуля и что-то случилось? Нет, сестра.

– Саяна? Привет, сестренка! У тебя что-то случилось? – я рассеянно слушал ее, продолжая обшаривать балкон. Умер тот малыш, к которому она зачем-то привязалась, как к своему. – Сайчонок, мне жаль. Как ты? – а вот идея приехать в гости ей совсем не ко времени пришла в голову. Но сволочью быть не хочется, да и если что-то пойдет не так, уж лучше пусть она будет рядом, чтобы не попасть под раздачу за мои дела. – Нет, приезжай, давно ведь не виделись.

Так, вот и стенка шкафа. Тут только коробка со старыми, уже проржавевшими ножами, вилками, ложками, которая Гуля, хозяйственная моя, все никак не выбросит. Где еще искать? Землю, что ли, в цветочных кадках перерыть? Или сдаться и признать, что любимая оказалась хитроумнее меня?

Со злости я раздраженно, с силой поставил коробку обратно. Полка хрустнула, слетела с петель, и все содержимое ящика вывалилось мне под ноги. Да чтобы тебя черти драли, рухлядь турецкая! Прости, Господи!

– Что ты там делаешь? – донеслось из телефона, все еще прижатого к уху.

– Ищу кое-что… – Я ахнул, разглядев среди старых столовых приборов то самое, что искал. – Твою мать! – Гюльчатай моя, только ты могла спрятать такое среди кухонного хлама, в котором никому и в голову не придет искать этот раритет!

– Так ты встретишь меня, если завтра прилечу? – Саяна, кажется, что-то заподозрила. – Глебка, у тебя ничего не случилось? Все хорошо?

– Да. Сайчонок, мне некогда. Все, давай. Поговорим, когда прилетишь. – Я отключился и взял его в руки.

Кинжал с костяной вставкой, вплавленной в лезвие. Гуля совсем недавно чудом раздобыла его. Только таким можно убить санклита.

Глава 3. Фиолетовая леди

Саяна

В мире есть города, которые созданы для тебя.

Может быть, ты об этом не знаешь, но они есть.

И они тебя ждут.

Т. Фишер

Я смотрела на вспененное небо под крыльями самолета и вспоминала Славика. Больные дети быстро становятся маленькими взрослыми. Малыш все понимал и словно чувствовал, что на земле не задержится, и часто спрашивал, где он будет, когда умрет. Нина уходила плакать в коридор, отвечать приходилось мне. Я говорила, что он будет греться под солнышком, лежа на пушистых белых облачках, и он искренне верил, что так и будет.

Теперь все облака твои, Славик. Все, достаточно изводить себя. Малыш навсегда останется в моем сердце светлым ангелом. Больше об этом не думаю. Цель – хорошо отдохнуть, набраться сил, вернуться и делать свою работу еще лучше, чем раньше. Думаем о брате и цветущем весеннем Стамбуле. Скоро встречусь с ними обоими.

Мне удалось улыбнуться. Все будет хорошо. Вот если бы еще два мужичка в креслах впереди не обсуждали политику с пеной у рта, и вовсе было бы замечательно. Я вздохнула и полезла в сумку за сотовым. Придется нарушить отпускное правило №1 – не включать телефон даже в случае Апокалипсиса, но слушать идиотский спор «диванных экспертов» желания нет, лучше музыку включу. Жаль, плеер по ошибке оказался в сумке, сданной в багаж.

Ладно, сама виновата. Надо было лететь бизнес-классом, а не экономить. Ведь могу себе позволить – благодаря тем вложениям, что сделали наши родители, мы с братом сейчас получаем стабильный хороший доход и занимаемся любимым делом. Я работаю в фонде за более чем скромную зарплату, а Глеб колесит по свету и вполне успешно фотографирует.

Я дождалась, когда экран заметно потертого, но любимого гаджета приветливо замерцал, и привычно улыбнулась, глядя на заставку – наше с Глебом фото. Оно сделано лет семь назад, во время первого выезда за границу, все в том же Стамбуле. На заднем фоне Голубая мечеть, напоминающая мне паучка с поднятыми вверх лапками-минаретами, а на переднем мы с братом строим из себя бывалых путешественников.

Кажется, что прошла вечность. Я на этом снимке с ужасной короткой стрижкой на кричащих о вздорности характера морковных волосах и не менее жуткой рваной ассиметричной челкой. Добивал облик зажатой девицы, воюющей со всем миром до бесспорного конца, макияж «пьяный енот».

Хоть и люблю этот снимок, но каждый раз, когда его вижу, с трудом удерживаюсь от желания взять зеркало и удостовериться, что теперь выгляжу совсем иначе. Тогда я еще не знала, что мир снисходительно взирает на мои выкрутасы, ожидая, когда малое глупое дите перебесится, снимет цепочки с бритвами и черепами с шеи, смоет черную помаду и научится любить себя. Мне еще только предстояло понять, насколько глупой девчонке повезло относиться к редкому типу женщин, которых макияж может только испортить.

Зато Глеб на этом фото такой же, как всегда. Он, наверное, родился собранным, целеустремленным парнем со статусом «Не трачу время на эмоциональные глупости». В отличие от меня брат никогда не экспериментировал с внешностью, как был с подросткового возраста худым, жилистым и крепким аскетом, способным спать на досках и довольствоваться минимумом вещей, так им и остался.

Мы совсем не похожи как внешне – Глеб высокий, смуглый и темноглазый, так и по характеру – я взрывной холерик, далека от религии и политики, живу чувствами и принимаю решения сердцем, а он скупой на эмоции человек, глубоко религиозный христианин, склонный скрупулезно все планировать и контролировать, категоричный, не признающий полутонов и четко делящий все на черное и белое. И умудрились ведь родиться в одной семье!

– Извините, можно к вам пересесть? Мои соседи того и гляди подерутся. Я боюсь там оставаться – ведь скоро начнут разносить обед, не ровен час они вилки друг другу в глаз воткнут!

Я подняла голову. На меня вопросительно смотрела пожилая женщина с объемным начесом из фиолетовых волос. Мальвина на пенсии, да и только! Неужели бабушки до сих пор становятся жертвами хны и басмы? Хотя саму даму, похоже, собственная экстравагантность вовсе не смущала, и, кстати, этот фиалковый оттенок ей был очень даже к лицу.

– Нравится мой цвет? – она насмешливо прищурилась. – Мне тоже!

– Вам идет, – я улыбнулась, чувствуя, как щеки порозовели. – Простите, что пялилась на вас.

– Милая, в моем возрасте внимание только льстит, стариков обычно никто не замечает. Так примете беженку?

– Да, конечно, – я убрала с соседнего кресла джинсовый рюкзак и кивнула на спорщиков впереди, – там все так плохо?

– И не говорите! – дама грациозно уселась и тщательно расправила складки на юбке. – Столько негатива, ужас. Мне так их жаль! Ведь все из-за страха перед будущим и понимания, что от них ничего не зависит. А для мужчин в возрасте потеря контроля – катастрофа. Нам, женщинам, проще, мы гибкие.

– Вы психолог?

– Хуже, модератор группы в интернете, – она насладилась произведенным эффектом и пожаловалась, – знаете, сколько у меня там таких? Живу, как в сказке: вокруг тролли, а я – фея! Сейчас вот на фестиваль тюльпанов в Стамбул лечу. – Женщина мечтательно закатила глаза, потом спохватилась, – где мои манеры! Простите великодушно, заболтала вас. Позвольте представиться: Лизавета. Отчество непроизносимое – Евграфовна, так что зовите Лизой.

– Очень приятно, я Саяна.

– Необычное имя, редкое.

– В честь прабабушки назвали.

– Оно очень подходит такой красавице. О, вы так прелестно зарделись, но совершенно зря, милая!

В беседе с Фиолетовой леди время пролетело незаметно. Я слушала ее, раскрыв рот, и даже пожалела, когда начали разносить обед, и нам пришлось прервать разговор. Такие люди – подарок небес, они знают цену простого человеческого общения, в отличие от моего поколения, которое просиживает свободное время в интернете и вместо книг читает «твиты».

– Лизавета, вам бы мемуары написать! – вырвалось у меня.

– Что вы, моя милая, на это нужно столько времени, а мой день расписан буквально по минутам, жизнь бьет ключом! – женщина достала из ярко-розовой сумочки косметичку, окинула критичным взглядом свое отражение в зеркальце, обновила слой красной помады на губах, кокетливо себе улыбнулась и ловко закинула в рот подушечку жевательной резинки. – Саяна, хотите, я вам погадаю?

– По руке?

– Неееет, на кофейной гуще. Допивайте и начнем.

– Не думаю, что это вообще кофе, – я с сомнением посмотрела на остывшую темно-коричневую жидкость в пластиковом белом стаканчике. – Вряд ли по нему можно гадать.

– Моя бабушка говорила, что не важно, на чем, важно, кто гадает. Пейте, пейте!

Что ж, попробуем. Я задержала дыхание и влила в себя прогорклый кофе. Противная жижа термоядерной амебой скользнула в желудок, скулы свело от привкуса жженой резины, нос защипало, а на глазах выступили слезы.

– Какая гадость!

– Теперь поставьте его вверх дном. Да хоть прямо на поднос, раз блюдца нет.

– Что дальше?

– Ждем! – не моргая, Лизавета уставилась на стаканчик.

Я последовала ее примеру. Прошла минута. Остатки коричневой смеси, которую авиакомпания по недоразумению именовала кофе, начали маленькими щупальцами медленно растекаться по подносу. Когда стало казаться, что мерзкий напиток пытается сбежать, я перевела взгляд на «гадалку».

– Понятно. – Прошептала она.

– Что понятно?

– А ведь так и знала!

– Лизавета, что понятно?

– Очки мне пора заказывать, вот что. Хорошо, начнем. – Женщина подняла стаканчик. Кофейный осьминожек воспользовался случаем и мгновенно распрямил щупальца во всю длину подноса.

– Как интересно!

Уже устав переспрашивать, я промолчала.

– В вашей жизни сейчас уникальное время, Саяна. Такое очень редко бывает.

Чует мое сердце, гадать она тоже в интернете училась.

– Вы на перепутье. В ближайшие дни решится судьба.

– А высокого шатена там нет? – подколола я ее. – Ну, или блондина?

– Есть, оба, и не по одному экземпляру. – Лизавета посмотрела на меня, словно только что увидела. – Вас столько всего ждет! Удивительно! Вам предстоит изменить этот мир. Но сначала он изменит вас.

Я скривилась. Вот только удивительного сейчас и не хватало! Мне бы самого простого отдыха без выкрутасов, общения с братом, по которому безумно соскучилась, калорийного беспредела и много-много Стамбула.

– Саяна, вам предстоит познакомиться с собой, – тихо продолжила женщина, – и узнать то, что скрыто от большинства. Судьба даст вам редкий дар. – Лизавета продолжала бурить меня взглядом. – Вы верите в совпадения?

Мне оставалось только хмыкнуть. Вся моя жизнь до краев полна совпадениями, в которые никто не поверит, если рассказать. Я из тех людей, что опаздывают на рейс самолета, которому суждено разбиться. Успевают перед экзаменом прочитать один-единственный билет и именно его вытаскивают из сотни других. По наитию, вопреки всем прогнозам, в безмятежно безоблачный летний день берут с собой зонтик и попадают под дождь. Я уже привыкла к тому, что частенько слова, сорвавшиеся с языка без контроля разума, сбываются. Знакомые давно нарекли меня ведьмой. Гневное «Накаркала!» слышу почти каждый день.

– Вижу, что верите. – Фиолетовая леди кивнула. – Доверяйте им, из них соткана ваша жизнь. Это защита свыше.

Громкая трель сотового, оповещающая об смс-ке, прервала сеанс этого мистического словоблудия. Я облегченно выдохнула.

«Сайчонок, извини, встретить не смогу, срочные дела. Адрес знаешь, ключ в квартире напротив. Будь как дома, не забывай, что в гостях. Шутка».

Все надежды рухнули. А ведь так хотелось, чтобы брат подхватил меня на руки, закружил по аэропорту! Чтобы мы не могли наговориться, выкладывали, перебивая друг друга, накопившиеся новости! Вечером сели бы в уютном ресторанчике, Глеб с серьезным лицом заказал бы мне стейк с кровью, прекрасно зная о моем вегетарианстве. Мы привычно начали бы препираться на эту тему – я бы напомнила ему, что благодаря религиозным постам, длящимся, по сути, круглый год, его питание куда более скудное, выпили турецкого кофе, который приходится скорее жевать, нежели пить, покурили кальян…

– Плохие новости? – Лизавета сочувственно улыбнулась. – Я тогда вернусь на свое место, ведь вам, похоже, хочется побыть одной.

Проводив ее благодарным взглядом, я воткнула в уши наушники, нашла любимый плейлист – невообразимое ассорти, где есть все, от Моцарта до Тейлор Свифт, и отвернулась к иллюминатору. Неповторимый голос Дианы Арбениной начал неспешно нанизывать слова на гитарные аккорды:

Лети, моя душа,

Лети, мой тяжкий рок…

Я смотрела, как солнечные лучи скользят по бескрайней сини небес, ныряя в пухлые облака, и просто физически ощущала, как усталость, загнавшая меня в угол, растворяется в этой первозданной безгрешности. Кулак, цепко сжавший солнечное сплетение, ослабил хватку, вернув способность дышать полной грудью. Почему-то казалось – привычное ушло безвозвратно, отныне все будет совсем по-другому. Мне было страшно, но одновременно сердце сладко ныло в предвкушении, душа рвалась вперед, переплетаясь с солнечным светом и временем, впитывая мощь непознанного бытия.

Не знаю, как это назвать, катарсисом, очищением, мистическим опытом, но, черт возьми, оно было прекрасно! Я едва не зарычала от переполнявшей меня первобытной силы, когда Кипелов во всю мощь легких затянул:

Я свободен, словно птица в небесах,

Я свободен, я забыл, что значит страх,

Я свободен с диким ветром наравне.

Я свободен – наяву, а не во сне.

Слова, настолько созвучные моему состоянию, что я уже не удивлялась, рвали сердце в клочья, причиняя осязаемую боль. Они рождали меня заново, лепили из руин, отсекая лишнее, бережно вытягивали из праха вверх, к солнцу, хрупкий стебелек, подталкивая и направляя его рост в крепкое дерево с раскидистой кроной.

Когда затихли последние ноты, и я начала успокаиваться, внизу уже была видна синяя спина могучего древнего Босфора, изрезанная белыми пенными полосами от бурлящей на ней жизни. Юркие разноцветные катерки ловко сновали между бесчисленными паромами и надменными круизными лайнерами, а разнокалиберная мелочь смиренно покачивалась на созданных ими волнах.

Я заерзала в нетерпении. Если у вас нет любимого места на земле, приезжайте в Стамбул, и оно у вас будет!

Пилот заложил крутой вираж, поставив самолет на крыло, начались приятные хлопоты перед посадкой, и вскоре пассажиры, благодарно поаплодировав, гуськом потянулись к выходу. Решив подождать, чтобы не толкаться, я привстала, поискала глазами Лизавету, но нигде не увидела ее фирменный фиолетовый начес. Неужели успела выскочить одной из первых?

– Простите, – я с надеждой посмотрела на только что проснувшихся, с помятыми лицами, спорщиков, – рядом с вами сидела женщина, в возрасте.

С кряхтением доставая сумку из отсека сверху, один из мужчин непонимающе покосился на меня и буркнул:

– Не было тут никого.

– Как не было? Она рядом сидела! С фиолетовыми волосами!

– Девушка, вам приснилось. – Второй хохотнул, окидывая меня сальным взглядом.

Глядя им вслед, я некстати вспомнила о том, что в самолете мы ближе всего к ангелам и… Так, достаточно мистики на сегодня. Видимо, эти два не лучшие представители мужского рода Лизавету в пылу спора просто не увидели, не до нее им было. Хотя, конечно, ее сложно не заметить.

Я поспешила к выходу, надеясь догнать шуструю старушку в аэропорту. Получая багаж – потертую джинсовую сумку на колесиках, я вертела головой, как флюгер в ураган, но моей Мальвины и след простыл. Чудеса, да и только!

Заставив себя не думать об этом, я вышла из «Ататюрка», сильно удивилась, что таксисты не накинулись на меня со всех сторон, как голуби на рассыпанный пакет семечек, и села в одну из машин цвета хурмы. Замелькали знакомые пейзажи. Цвело, казалось, все, даже фонарные столбы, асфальт и рекламные щиты. Я опустила стекло, теплый благоухающий весной воздух ворвался в салон, расцеловал меня в обе щеки, растрепал волосы и начал носиться по салону, как озорной щенок.

Выпытывая на чудовищной смеси русского, турецкого и английского мое семейное положение, таксист въехал в старый город, долго плутал по извилистым узким улочкам с каменной мостовой и, наконец, остановился у длинного ряда разношерстных трехэтажных бетонных «коробок», жавшихся друг к другу.

Я расплатилась, вышла из машины и пошла вдоль них по затемненной высокими деревьями улице, пытаясь определить нужный дом. Толкать сумку по булыжной мостовой было неудобно, да и скачущие вокруг ослепляющие солнечные зайчики задачу не упрощали.

Никаких опознавательных знаков. В этом весь Стамбул. Он не гонится за внешней мишурой, как и самодостаточный человек. Зачастую такие невзрачные на вид домики очень даже уютны внутри. Но написать название улицы и пронумеровать строения – да зачем, и так сойдет!

Как назло, спросить было не у кого. Без особой надежды на успех я попытала удачи, растормошив столетнего на вид дедка с тщательно расчесанной белоснежной бородой, который сидел на ступеньках и грелся на солнышке. Благодушно отмахнувшись от меня, как от назойливой мухи, турецкий Хоттабыч вновь закрыл глаза и задремал, улыбаясь – видимо, в снах к нему возвращалась буйная молодость.

Пройдя еще немного вперед, я увидела на третьем этаже длинные ряды сохнущих на веревках черных рубашек, водолазок, джинсов и расплылась в улыбке. Зуб даю, мне туда!

Увидеть Глеба не в черном можно только на его детских фото. Он никогда не заморачивается в выборе одежды – классика, черное, чистое, тщательно выглаженное. Зато я, как попугай, люблю все разноцветное, не кричащее, но яркое. Иногда меня выбешивает его «вечный траур», но уговорить этого упертого барана разбавить угрюмость гардероба хотя бы нейтральными оттенками серого невозможно.

Есть единственное фото, где Глеб не в черном – да и то лишь потому что перемазан краской всех цветов радуги на празднике весны в Индии, когда принято швыряться цветным порошком во все стороны. На всякий случай оно скопировано на две флешки, распечатано и выложено в «облако», чтобы не потерялось. Ведь вряд ли я еще когда-нибудь увижу такое чудо.

Через полчаса мне удалось втащить сумку на третий этаж по узкой лестнице, лишь по счастливой случайности не потеряв ни одного колесика. Так, теперь надо забрать ключи у соседа. Бурча, как зловредная бабка, я подошла к двери, которая, судя по облупившейся краске, когда-то была синей, и постучала, не обнаружив звонка.

Через минуту пришлось разозлиться – потому что брат не удосужился предупредить, что его сосед выглядит как Аполлон, только что спрыгнувший с мраморного постамента и прикрывший срам обтягивающими трусами с нарисованной пандой.

– Здравствуйте! – я смущенно улыбнулась, перейдя на английский. – Меня зовут Саяна. Глеб, мой брат, сказал, что оставит у вас ключи от квартиры.

– Здравствуйте, Саяна! – промурлыкал парень, явно с удовольствием демонстрируя себя во всей красе. – Да, ключи у меня. Проходите, пожалуйста.

– Знаете, мне бы хотелось отдохнуть с дороги. А в гости как-нибудь в следующий раз.

– Даже пяти минут не найдете? – обиженно протянул нахальный эксгибиционист. – Всего лишь чаю попить?

Ну да, чаю попить. Я скрипнула зубами, глядя на трусы с пандой. Хм, товар лицом. Или немного другим местом? Интересно, если вдарить по исчезающему виду животного коленом, есть ли шанс получить ключи от квартиры Глеба, или придется в ожидании брата куковать на лестнице, а то и вовсе в полицейском участке – за членовредительство?

– Отдайте девушке то, что она просит. – Раздался за моей спиной низкий мужской голос. – Или просить придется мне. А я не люблю это делать.

Что за тип? Мой взгляд скользнул по незнакомцу. Он был из тех мужчин, встретив которых в подворотне, сама выложишь из сумки кошелек, составишь список пин-кодов к кредиткам и начертишь карту, как добраться до твоего дома с указанием, где в нем спрятаны деньги. Высокий, мощный, типичный скандинав с волосами, бровями и ресницами практически белого цвета. Маленькие голубые глаза терялись на узком лице, которое резко расширялось на уровне тонких губ, а потом резко уходило в клиновидный подбородок.

Наглый любитель панд съежился под тяжелым взглядом этого брутала и благоразумно отступил назад в квартиру.

– Ничего не забыл? – придержав дверь рукой, с усмешкой осведомился скандинав.

– Д-да, ключи. – Парень, не сводя глаз с незнакомца, зашарил рукой по стене. – Вот. – Он протянул мне связку с брелком в виде женской груди.

– А есть еще варианты? – хихикнула я. Не знаю, от чего эти ключи, но уверена, что не от квартиры Глеба.

– Ой, – с трудом отведя взгляд от скандинава, сосед посмотрел на брелок и густо покраснел. – Это не те.

– Уже догадалась.

– Вот. – Вновь пошарив по стене, парень протянул мне другую связку. Ключи и несколько бронзовых дубовых листьев. Больше похоже на правду.

– Спасибо.

– Пожалуйста.

– Красивые трусики! – не удержалась я напоследок.

Дверь поспешно захлопнулась, и мы с незнакомцем остались вдвоем.

– Благодарю за помощь. – Пробормотала я и подкатила сумку к квартире брата.

– Простите, не представился. – Мужчина последовал за мной. – Я Бера, друг Глеба. Ищу его. Вы Саяна?

– Да. Приятно познакомиться.

Если честно, любитель панд был вполне безобиден, хоть и нахален. А вот от скандинава веяло вполне ощутимым холодком опасности – интуиция давно уже научила меня не оставлять без внимания ее подсказки, тем более, столь явные.

– Если вы ищете Глеба, помочь, к сожалению, ничем не смогу. Понятия не имею, где его носит. – Помедлив, я все же открыла дверь.

– Жаль. У меня к нему срочное дело. – Мужчина помог перенести сумку через порог, с легкостью приподняв ее парой пальцев, и мне удалось заметить интересное тату на внутренней стороне его запястья – ладонь с чем-то, напоминающим канделябр. Кажется, это из еврейской символики.

– Менора, – пояснил Бера, заметив мой интерес. – Ритуальный подсвечник.

– Никогда такой татуировки не видела. – Пробормотала я, не в силах отвести от нее взгляд.

– Скажите, Саяна, брат не говорил вам, когда приедет домой? – скандинав пристально вгляделся в мое лицо, и мне стало как-то не по себе.

– Да мы толком и не поговорили. Он что-то искал и куда-то торопился, вроде бы.

– Понятно. – Мужчина следом за мной вошел в квартиру.

Что-то он становится слишком уж навязчивым. И виновата в этом вовсе не моя неземная красота.

– Бера, спасибо за помощь. – Я встала посреди узкого коридора, прозрачно намекая тем самым, что ему пора.

– Может быть, выпьем кофе?

Н-да, соблазнитель из тебя так себе!

– В другой раз.

– Мне бы хотелось с вами пообщаться.

Может, пора начинать волноваться?

– Вы же говорили, что Глеб – ваш друг? – я усмехнулась. – Значит, у нас еще будет время и пообщаться, и кофе выпить. Так ведь?

– Вы правы. Простите, что побеспокоил вас.

– Ничего страшного. – Я развернулась, чтобы убрать сумку с дороги, и тут же испытала шок.

Глава 4. Нож в груди

Саяна

Сердце ухнуло даже не в пятки, а в подвал этого дома. Прихожая была крошечной, стена напротив – на расстоянии вытянутой руки. Дрожащей от ужаса вытянутой руки. Потому что с огромного белого полотна картины на меня буквально прыгнуло намалеванное алым лицо человека с распахнутым в крике ртом.

– Твою ж мать! – прошептала я, не в силах отвести взгляд от этого, с позволения сказать, произведения искусства. – Глеб, я тебя убью! В конце концов, гад, у тебя всего одна сестра, чтобы над ней так глумиться!

– Не пугайтесь. – Голос скандинава вывел меня из шока. – Это девушка вашего брата рисует. Со временем привыкнете.

– Надеюсь. – Я уязвленно хмыкнула, не сводя глаз с этого шедеврального полотна. Почему мне, сестре, ничего не известно о новой пассии брата, в то время как совершенно незнакомые люди в курсе? Обидно ведь!

– До свидания, Бера. Дальше справлюсь сама. – Развернувшись, резко бросила я.

– Вы правы, Саяна, простите за навязчивость. – Он отступил на пару шагов. – Попросите брата перезвонить мне, когда объявится, это срочно.

– Хорошо. Спасибо за помощь. До свидания. – Я буквально выдавила его в подъезд, закрыла дверь и облегченно выдохнула. Как-то отпуск с самого начала не заладился.

Когда пульс утихомирился, а сердце, опасливо оглядываясь, медленно, на цыпочках, вернулось на свое место, я разбудила чувство юмора и даже смогла улыбнуться. Брат в своем репертуаре. Есть придурки, которые ложатся на пол, разливают вокруг кетчуп, перемазывают им шею и нож, а потом ждут, когда кто-нибудь войдет. Вот Глеб не из таких. Дурацкие шуточки не в его стиле. Ему пооригинальничать надо, удивить и вогнать в ступор. Вот, как сейчас. Оглядывая его жилище, мне пришлось признать, что ему это очень даже удалось!

Я прошла в комнату, поставила сумку в угол и остолбенела. Минуту мозг буксовал, пытаясь понять, а не ошиблась ли я все-таки адресом? Ну не может тут жить мой брат! Чистоплюй, каких еще надо поискать. Перфекционист, проглаживающий даже трусы и считающий шутку про глаженые шнурки не смешной. Аскет, предпочитающий спартанскую обстановку, способный без проблем спать в келье на голом камне. Мужчина, всегда кладущий грязные носки в корзину для белья. Да он бы не выжил здесь!

В большой комнате не просто царил бардак, казалось, само понятие хаоса родилось здесь. На двух стенах картины, подобные той, в прихожей, что вместо «добро пожаловать», и – внимание – ковер! У меня сейчас процессор перегорит. Глеб и этот пылесборник на стене в одном помещении?! Да он даже спать отказывался, когда мы переехали к деду, пока «признак советского достатка» не был с позором изгнан в чулан!

Дальше – больше. У окна стоит кровать с ажурной чугунной спинкой, постельное белье на ней свалено в кучу – ощущение такое, будто простыня гонялась за своим хвостом, как собака, а одеяло устроило реслинг с подушками, потом все устали и рухнули без сил спать.

Рядом, на радость мухам, лежит коробка с недоеденной пиццей. С колбасой. А как же пост? Дверцы многочисленных шкафчиков открыты, будто кто-то пытался что-то найти. Одежда навалена на стулья. Просто воплощение хаоса!

Моим вниманием завладела огромная карта Стамбула на стене, испещренная цветными линиями фломастеров и разнообразными значками также разных цветов. Я подошла ближе. Под ногами что-то захрустело, как стекло вперемешку с песком и чипсами, но мне не захотелось уточнять.

Местами бумага уже истерлась или прорвалась и была закреплена скотчем. Непонятные сокращения и аббревиатуры на карте явно нанесены каллиграфическим почерком Глеба. Что это такое? Он ударился в кладоискательство?

Ветер, прорвавшийся через открытую форточку, поиграл обтрепанными краями карты, но быстро заскучал и, отогнав по пути мух от пиццы, нашел себе другое развлечение. Обернувшись на мелодичный звон, я увидела занавеску из разноцветных круглых бус, что прикрывала дверной проем. Перебирая их, словно струны, ветер наигрывал медленную песенку.

Прервав его концерт, я отодвинула полотно из холодных гладких стекляшек и увидела еще одну комнату, чуть меньше по размеру и без окна. Большой черный диван-раскладушка у стены, богато украшенный восточной вышивкой под золото, пара огромных пуфов ему под стать и книжный шкаф, битком набитый книгами и статуэтками причудливых форм и расцветок, меня не заинтересовали. А вот кое-что другое весьма озадачило.

На деревянном двухъярусном кофейном столике между пуфиками рядом с красавцем кальяном стояла большая ярко-лимонная кружка с засохшим на дне кофейным осадком. Я обошла кругом, не сводя с нее глаз. Может мне кто-нибудь объяснить, как?.. Даже когда Глеб лежал с гриппом, и я приносила ему наш фирменный медово-брусничный морс, выпив его, брат сползал с кровати и, несмотря на температуру, относил чашку на кухню и мыл! Получал потом от меня нагоняй, конечно, но в следующий раз все повторялось снова.

Смирившись, я подшучивала над ним, говорила, что когда он женится (бедная женщина!) и дети наполнят дом вечным беспорядком, брат сойдет с ума. На что Глеб невозмутимо отвечал, что его дети будут такими же аккуратными, как �