Потерянные в Великом походе

1

Известия об очередном вторжении гоминьдановских войск не произвели на Пина и остальных солдат во взводе особого впечатления. Сейчас их больше занимал новый боец, на этот раз девушка, которую перекинули к ним в Тецзиншань из Жуйцзиня, столицы Советской республики[1]. Перевели ее, во-первых, по ее просьбе, а во-вторых, потому что у нее имелся боевой опыт. Во время второй и третьей гоминьдановской карательной операции она сражалась в одной из восточных дивизий, где вечно недоставало людей. Именно поэтому Политбюро приняло решение направить девушку в боевое подразделение, вместо того чтобы определить ее на работу в госпиталь или агитбригаду. Кроме того, ей самой хотелось оказаться в Тецзиншани, чтобы защищать колыбель революции. Бойцам во взводе она сказала, что для нее огромная честь встать в один ряд с теми, кто дольше всего сражался плечом к плечу с командармом Мао.

Поначалу Пин думал, что девушка просто хочет расположить к себе сослуживцев. Подавляющее большинство бойцов в прошлом были уголовниками: разбойниками или ворами, и на коммунизм им было плевать, как и на вонь, что исходила от их тел. Пин был оружейником. В прошлом, еще в Гуанчжоу, он был и бандитом, из тех, кто готов отдать плоды недельных трудов за ночь с пахнущей дорогим парфюмом проституткой. Расталкивая конкурентов плечами, он подходил к публичному дому – самому освещенному зданию на улице, швырял ружье на стойку в качестве оплаты и говорил хозяйке заведения: «Мне самую лучшую!»

У Юн был кривой нос: его сломал помещик, которому родители продали девочку, когда ей было восемь лет. У нее были узкие бедра, плоская грудь и тонкие, как побеги бамбука, руки. Пин, вручая ей одно из сделанных им про запас кремневых ружей, локтем задел ее острое плечо, когда она отвернулась. И ему подумалось, каково это – переспать с ней? От этой мысли он вздрогнул: да это все равно что возлечь с колчаном, полным стрел.

Вопреки ожиданиям, девушка осталась во взводе: делила с остальными бойцами пещеру, в которой по ночам стоял оглушительный храп, и таскала мешки с рисом, такие тяжелые, что со стороны напоминала муравьишку, взвалившего на себя камень куда больше его размерами. Под проливным дождем сооружала гнездо для пулемета. Присаживалась, как и все, у самого края обрыва, чтобы облегчиться. Как-то раз Пин увидел ее перед боем. Юн была вся как натянутая струна, готовая в любой момент броситься вперед и разнести в клочья гоминьдановцев. Наверное, в этот момент у него и зародились к ней чувства.

Что пробудило в нем влечение? То, что девушка постоянно находилась рядом? Вряд ли, ведь в этом случае, полагал Пин, он бы давно влюбился в одну из юных крестьянок, что торговали на базаре, или в кого-нибудь из женщин постарше, которые стояли на раздаче пайков в Зале пролетарской диктатуры. Нет, загадка привлекательности Юн крылась в чем-то другом. Пин с удивлением обнаружил, что она действительно искренне – так истово, что аж завидно, – верит словам руководства. Вернувшись из боевой вылазки, Юн посещала все партийные собрания, круглые столы и лекции, которые проводили на холме. Она шикала на окружающих, призывая к тишине, когда громкоговорители в очередной раз разражались белибердой, призывая бойцов изучать труды Маркса и Энгельса. Глаза Юн подергивались поволокой, а сама она едва не пускала слюну, когда агитаторы под красными серпасто-молоткастыми знаменами принимались чесать языками. Пин понял: завоевать ее расположение – все равно что покорить Китай. Само ее естество вибрировало в унисон с идеей создания нового, справедливого общества. Что ж, чтобы завоевать сердце Юн, придется, как сказали бы вожди, одержать победу на идеологическом фронте.

Руководство заявляло, что присутствие девушки благотворно влияет на подразделение. Это раньше, в прежние времена, женщин насильно принуждали к замужеству. Теперь браки будут заключаться только по доброй воле, по любви. В каждом взводе было по одной, а то и по две девушки, и у таких, как Юн, имелось много поклонников. Естественно, никто не говорил напрямую о своих чувствах, но Пин-то не слепой. Он все понимал по косым взглядам и фальшивым улыбкам. «Дай-ка я помогу тебе нести лопату». «Чой-то мне сегодня много каши дали, давай с тобой поделюсь». «Чего торчишь под проливным дождем? Иди сюда, присядь ко мне под дерево!» Сослуживцы были головорезами, такими как и он сам, лишившимися хозяина наемниками в раздираемой междоусобицами стране. Пин решил, что не станет оказывать Юн знаки внимания столь же неуклюже, как остальные, но при этом пока не мог придумать подход похитрее. Пусть из-за нее пока соперничают другие. Сейчас солдаты напоминали Пину стадо ослов, ломящихся к выходу из загона.

Она была недостаточно красива, чтобы привлечь внимание кого-то из начальства, но снизойдет ли до кого-нибудь из них, простых пехотинцев? Сможет ли Пин привлечь ее внимание тем, что он был мастеровым – единственный из всего взвода? Он ведь как-никак оружейник, а это наверняка станет козырем. Да и вообще, откуда ей еще брать патроны?

2

Пин работал на утесе, с которого долина была видна как на ладони. Там, рядом с пещерой, в которой дислоцировалось подразделение, располагалась импровизированная оружейная. Скальная порода, покрытая волнистыми линиями синего, серого и бордового цветов, тянулась от пола до потолка, а вкрапления хрусталя утром и днем вспыхивали, искрясь на солнце, как фейерверки во время празднования Нового года. Всякий раз, когда шел дождь, по выступам струилась вода, от которой тянуло плесенью.

Когда гоминьдановские войска начали отступать, бои практически прекратились, и потому Пину вместе с его помощником Ло приказали остаться в тылу и заняться производством боеприпасов. Сначала Пин возражал, но потом подумал, что приказ командования только подчеркнет его значимость в глазах Юн, и согласился.

Гоминьдановцами командовал генералиссимус Чан Кайши. Десятью годами ранее он взял под контроль большинство богатых прибрежных городов – от Нанкина до Шанхая и Гуанчжоу, однако его войска не могли проникнуть в глубь сельской местности. Многие провинции по-прежнему находилась в руках местных вояк, которые очень давно, еще с момента краха династии Цин, захватили власть. Считая руководителей коммунистического движения, командовавших партизанскими отрядами, самыми могущественными из этой публики, гоминьдановцы-националисты видели в них угрозу тотальной военной диктатуре как на поле боя, так и в идеологическом отношении. И надо сказать, что националисты проигрывали.

Пока Чан Кайши ни разу не удалось подступиться к партизанскому краю: ни в тридцать втором, ни в тридцать третьем. Сейчас у него и подавно ничего не выйдет. Гоминьдановцы раз за разом попадались на одни и те же уловки. Красные отряды, скрытно отступив к противоположной стороне долины, обстреливали расположения противника, заманивая его на склоны холмов или к речным переправам, где неизменно ожидала засада. «Это как хорошенько замахнуться перед ударом», – объяснял бойцам Мао, присев на корточки у подножия холма, где полукругом росли фруктовые деревья, образовывавшие нечто вроде амфитеатра.

Весна давно вступила в свои права, ветер срывал лепестки с цветущих деревьев, возносил их к пещерам и разбрасывал по рисовым полям. Крестьяне собирали лепестки в плоские корзины, раскладывали их для просушки и бросали в кувшины с водой, чтобы заваривать как чай или добавлять за завтраком в тушеную репу со специями. Лепестки были повсюду, и солдаты, поднимаясь на перевал, неуклюже ставили ноги, стараясь на них не наступать.

Пин застыл над известняковым отшлифованным скальным выступом, превращенным в наковальню. Он изготовился приступить к отливке очередной порции пуль, когда появился Ло с двумя ведрами колодезной воды на коромысле.

– Еще не показались, братец? – спросил он. Ло был выше Пина на четыре сантиметра и старше на четыре года. Судьба распорядилась так, что Пин только его знал до того, как попал в Тецзиншань: друзья-подельники вместе перебрались в провинцию Цзянси после зачистки 1931 года, в результате которой власти уничтожили в Гуанчжоу большинство банд. Братьями они приходились друг другу не настоящими, а назваными.

– Еще нет, – сказал Пин. – Так, пара крестьян на дороге, только и всего, – с этими словами он схватил из высокой стопки свинцовых чушек верхнюю, бросил ее в железный котел и поставил его на огонь. Дожидаясь, пока свинец расплавится, он свесил ноги со скалы и уставился на раскинувшуюся внизу долину. Через несколько минут он увидел отряд, марширующий через деревню – мимо глинобитных хижин, крестьян в соломенных шляпах и буйволов. Среди бойцов он заприметил и Юн, она шагала третьей после комвзвода. Командир вел под уздцы лошадь, на спине которой лежали два тела.

– Убитые есть? – спросил Ло.

– Отсюда не видно, – сказал Пин. – Двоих везут на Секире, только я не пойму, шевелятся они или нет.

Ло присел на корточки и раздул пламя, требовавшее постоянного внимания. Перестараешься – свинец будет не отделить от воска. А если температура окажется слишком низкой, литье пойдет насмарку.

– По крайней мере, Юн цела, – добавил Пин. – А-Гуан и Малинь, как обычно, стараются лясы с ней поточить.

– Ты бы с радостью к ним присоединился. Что, скажешь, нет? – осклабился Ло.

Месяцем ранее на деревенской площади, во время празднования очередной победы, Пин, хлебнув рисового вина, ляпнул, что хотел бы почаще оставаться с Юн наедине: нет, не для того, чтобы соблазнить ее, а чтоб побольше общаться и разузнать от нее о женщинах, настоящих, не проститутках. Зачем? Затем, чтобы, когда придет время, найти себе жену. Как всегда, Ло раскусил Пина и порекомендовал другу подлечить башку. Неужели он думает, что Юн им заинтересуется? «Ты что, слепой? Неужели ты не видишь, как она глазами ест командиров и вождей? – фыркнул Ло. – Да Юн так тянет шею, что она становится у нее как у цапли. Для этой девчонки мы с тобой все равно что грязь под ногами». С тех пор всякий раз, когда Пин упоминал о ней, Ло начинал над ним глумиться. Всю прошлую неделю, когда они скучали вдвоем, пока отряд находился на задании, Ло подтрунивал над другом. Изображая Юн, он обращался к Пину писклявым голосом: «Ты скучаешь по мне, мой князь? Сколько раз ты думал обо мне? Сколько ночей провел без сна?»

«Пусть смеется, – думал Пин, – Все равно я поступил правильно, что рассказал о своих чувствах. К чему такое держать в себе?» Насмешки чудесным образом облегчали его душевные муки. Пин в глубине души надеялся, что если Ло будет побольше над ним глумиться, то чувства к Юн угаснут и он позабудет о них как о привидевшемся когда-то сне.

После того как взвод обогнул гору и добрался до пещеры, солдаты с неисправным оружием выстроились перед мастерской Пина. Таких оказалось человек шесть. Когда очередь дошла до Юн, она резким движением сунула ему в руки ружье.

– Каждые двадцать-тридцать выстрелов осечки, – отрывисто произнесла она, – Может, со спусковым механизмом беда, может, пули слишком большие. Не знаю. Замок тоже поизносился. Ты уж позаботься, чтоб оно меня не подвело в следующем бою. – Юн развернулась и двинулась прочь. Пружинистой походкой она напоминала Пину героиню поэмы Хуа Мулань, и он гордился тем, что влюблен в кого-то, столь похожего на эту знаменитую девушку.

Пин остановил ее:

– Обожди чуток. Давай при тебе осмотрю твое ружье.

Он ждал этого шанса целую неделю, и теперь ему отчаянно хотелось потянуть время. Он взял ружье, переломил его, заглянул в ствол, вставил шомпол, почистил и снова заглянул.

– Тебе нужно почаще его чистить. Сабли надо точить, лошадей кормить, а ружье нужно чистить. Это тебе не палочки для еды. Думаешь, взяла, зарядила и принялась палить? В яблочко и всегда без осечки? Как бы не так! – Пин часто разговаривал с девушкой подобным тоном, силясь подражать в этом командирам и вождям.

– Палочки для еды тоже нужно мыть, – Юн рассмеялась, запрокинув голову. Лепесток груши упал ей на нос, и девушка смахнула его тыльной стороной ладони.

– Я это к чему говорю… – внушительно добавил Пин. – К оружию надо относиться с вниманием и уважением.

Когда Юн ушла, Ло взял ружье и поставил его на стойку вместе с другими, которые предстояло отремонтировать.

– К оружию надо относиться с вниманием и уважением… – повторил он за Пином и рассмеялся. – Знаешь, как-то в Гуанчжоу я видел одного иностранца, который таскал с собой хитрую штуку. Она могла запечатлеть как на картинке все что угодно. Жаль, что я не спер ее. Так бы пустил ее сейчас в ход, чтобы показать тебе, как ты глупо выглядел.

– Да пошел ты! – фыркнул Пин.

Командир взвода лейтенант Дао привязал Секиру к сухому дереву и, понурившись, направился к пещере. Когда-то, еще до вторжения японцев, его семье принадлежало двадцать му земли в Восточной Маньчжурии, и он, один из немногих во взводе, мог похвастаться европейской винтовкой с продольно-скользящим затвором. Когда-то Пин, тщательно изучив механизм винтовки лейтенанта, попытался изготовить такую же. Безуспешно.

Стоило Дао войти, как все повскакали с мест в ожидания известий о раненых товарищах.

– В общем, так… – буркнул Дао, стянув с головы коричневую фуражку. Звезда на ней потускнела и местами покрылась ржавчиной. – Есть новости хорошие, а есть и плохие. Товарищ Эньлин в порядке, его ребра заживают, а вот Хай-у придется ампутировать ногу. Его как раз сейчас оперируют.

Хай-у был мастером чан-цюань[2], владел стилями богомола и ястреба, точнее, так он, по крайней мере, говорил. Пин считал его своим главным соперником в борьбе за сердце Юн. Хай-у таскал с собой меч, унаследованный от дяди, принимавшего активнейшее участие в Боксерском восстании. Утром Хай-у вставал до рассвета и тренировался, делая сальто и нанося удары ногами. Пин за все это время едва перемолвился с Хай-у парой фраз вроде: «Вот, держи ружье», «Осторожней, слева!», но при этом считал сослуживца хвастуном и шутом. Какой сейчас толк от меча, когда у всех есть огнестрельное оружие? Боксеры были идиотами, верившими в небывальщину, отчего и потерпели неудачу. Пин бы не удивился, узнай он, что Хай-у получил ранение, проткнув ногу собственным мечом, спасаясь бегством от врага.

– Печально, – покачал головой Ло. – Хай-у с первого дня обещал обучить меня своим приемам. Славный он малый. Бескорыстный и широкой души.

Пину показалось, что на лице друга промелькнула ухмылка. Давеча он сказал Ло, что, по его мнению, у Хай-у больше всего шансов расположить к себе Юн, однако тот, помянув невысокий рост Хай-у и его маньчжурский говор, который мало кто во взводе понимал, высмеял мастера кун-фу столь же безжалостно, как и Пина.

Пин покосился на Юн, сидевшую в задней части пещеры, пытаясь определить, не горюет ли она о случившемся. Девушка отвела волосы с лица и впилась зубами в наполовину очищенный клубень батата. По ее подбородку потек сок. Стоило Пину заключить, что Хай-у ничего для нее не значит, как девушка заговорила:

– Дурной он, хоть и смельчак. – Юн придирчиво осмотрела батат. – Поклялся, что сделает свое тело тверже стали, если будет уделять достаточно времени дыхательной гимнастике. – Стены пещеры сотряслись от хохота. Пин не сомневался, что все подумали о той же части тела, что и он сам. – В любом случае человек он не бесталанный. Пожалуй, был бы куда лучшим бойцом, родись он на сто лет раньше. Лично я рада, что он потерял лишь ногу, а не жизнь.

Лейтенант Дао присел на покрытый мхом скальный выступ.

– Его переведут. Политбюро назначит его в финансовый отдел или в свечную мануфактуру. О нем позаботятся. Завтра утром можете навестить его в полевом госпитале и попрощаться.

Пин почувствовал прилив сил. Фортуна дает ему шанс, в котором он так нуждался. Теперь, когда судьба убрала с его дороги соперника, он мог относительно беспрепятственно попытать счастья с Юн. И у него имелся идеальный повод сблизиться: ее ружье. Пин скажет, что оно в куда худшем состоянии, чем ему показалось во время беглого осмотра, и изъявит готовность сделать новое, гораздо лучше, но ему потребуется помощь девушки. Он предложит несколько вариантов ремня. Кроме того, ему придется снять мерку с ее рук. Юн увидит, как он работает, и проникнется к нему уважением. С уважением придет и дружба, а с дружбой и до любви недалеко.

Из-за всех этих мыслей Пин так распереживался, что в ту ночь никак не мог уснуть. Он решил поговорить с Юн, как только они проснутся, перед завтраком. Он слегка приподнял голову, вглядываясь в спящих товарищей, силясь разглядеть ее силуэт. В пещеру проникали серебристые пальцы-лучи лунного света. Юн спала в углу, в стороне, закутанная в покрывало из кроличьих шкур. Одна нога девушки торчала наружу, а по подбородку стекала струйка слюны.

Вдруг Ло резко встал, загородив Пину обзор.

– Спи, братец, – прошептал он. – Отсюда ты ее все равно толком не разглядишь.

3

Пин проснулся оттого, что кто-то сильно пнул его по заднице. Он открыл глаза, и ему показалось, что над ним стоит настоящий великан. На секунду, прежде чем Пин понял, кто это, ему почудилось, что ему снова десять лет и он вернулся в трущобы Кантона, где воспитательницы в приюте так сильно трясли кровати заспавшихся сирот, что скидывали бедолаг на пол. Затем дети отправлялись строем на первый этаж, где находился большущий цех с длинными металлическими столами. Там они десять часов подряд шили носки, рубашки или перчатки.

– А ну просыпайся, бездельник. Я вчера тридцать ли отмахал, и ничего – все равно встал до рассвета, – лейтенант Дао присел на корточки и улыбнулся. – Когда рядом никого нет, дрыхни хоть до полудня, а сейчас дело другое. Раз все уже поднялись, то и тебе лодырничать никто не даст.

Остальные сослуживцы уже отправились в Зал пролетарской диктатуры – самую большую пещеру в Тецзиншани. Взводы обычно трапезничали в отведенных им под расположение пещерах или хижинах, но в особых случаях – после победы, перед выдвижением на передовую или во время празднования нового года – Зал пролетарской диктатуры, служивший парадным, открывали на несколько дней, и бойцы пировали там все вместе.

Пин спал накрывшись одеялом с головой и, видать, не услышал ни петухов, ни рожков, сигналивших побудку в пять, шесть и семь утра. Он застегнул гимнастерку, натянул ватные штаны и выбежал из пещеры, прижимая рукой к голове фуражку, чтобы ее не унесло вечно задувавшим в высокогорье ветром. Когда он перебрался по шаткому мосту через водопад Лунтань и домчался до восточного склона горы, парадный зал был переполнен.

Ему пришлось прождать в очереди двадцать минут, прежде чем освободилось место, однако, оказавшись внутри, Пин обнаружил, что скамейки, отведенные для его взвода, полностью заняты. Сначала он испытал облегчение, увидев Ло, сидевшего рядом с Юн: Пин решил, что его друг приберег для него местечко, однако, когда он похлопал Ло по спине и попытался втиснуть ногу между ними, друг шлепнул по ней рукой. Не удосужившись поднять глаза, Ло сказал:

– К чему сидеть в тесноте, братец? Неужели других мест нет?

Пину пришлось устроиться за шесть скамеек от взвода: ему помахал, приглашая присоединиться, минометчик из другого подразделения. Где-то с год назад Пин сделал ему гранату из помятого куска жести.

Вне себя от возмущения Пин уминал завтрак, состоявший из каши, батата и репы, то и дело поглядывая на Ло и Юна, судя по всему, поглощенных увлекательной беседой. Ло стащил краюху кукурузного хлеба с тарелки Юн, а она несколько раз рассмеялась, откинув голову назад. Они вели себя так, словно дружили уже не первый год. Разок взглянули на Пина и захихикали. Над чем они смеялись? Над ним? Или их позабавило нечто другое, находящееся позади него? Пин обернулся, но увидел только сморкающегося солдата. «Что их так развеселило?» – задумался он. Он никогда раньше не видел, чтобы Ло и Юн общались друг с другом подобным образом.

Когда парадный зал начал пустеть, Пин поднялся и направился к парочке. На полпути Ло и Юн сами встали и двинулись в его направлении.

– Ло… – Пин все никак не мог найти нужных слов.

– А вот и ты, братец! Мы как раз собирались с тобой поговорить. – Ло положил руку на плечо Пина, и его лицо приобрело серьезное выражение. – Помнишь, вчера тебе Юн отдала ружье, а ты еще сказал, что оно грязное? – Пин кивнул. – У нас родился замечательный план, который избавит тебя от лишних хлопот, – Ло повернулся к Юн и улыбнулся. – Мы попросим лейтенанта Дао выделить для нашей снайперши иностранную винтовку. Уверен, лейтенант согласится, что это давно уже пора было сделать.

– Что? – ошеломленно ахнул Пин. – Ерунда какая.

– Ну отчего же? Юн – лучший стрелок во взводе, а может, и во всем батальоне. Почему же ерунда?

– Да, но…

– Что «но»? Лучшему стрелку полагается иметь хорошую винтовку, разве нет?

– Мы вовсе не хотим сказать, что ружье, которое ты мне сделал, плохое, – добавила Юн, коснувшись руки Пина. Ее пальцы были липкими от сока батата. – Оно мне славно послужило. Я уверена, что любой товарищ, которому посчастливится унаследовать его, может считать себя везунчиком.

– Лишний ствол для взвода, – подмигнул Ло. – Что может быть лучше?

У Пина возникло ощущение, словно ему вспороли живот и теперь тянут наружу кишки. Он ничего не сказал в ответ, и парочка прошла мимо. Ло шагал, заложив руки за спину и глядя в потолок. Пин остался стоять на месте, медленно вдыхая и выдыхая. В зале воняло серой. Вкрапления кварца на стенах пещеры поблескивали, словно тысячи пристальных глаз. Он услышал знакомый смех, донесшийся от входа в пещеру. Обернувшись, он мельком увидел Юн. Она как раз выходила наружу и, запрокинув голову, хохотала над чем-то забавным, что сказал ей Ло.

4

Следующие три дня Пин почти не выходил из мастерской. Поскольку гоминьдановцы отступили и особо срочной работы у него не имелось, монотонный труд и открывающиеся со скалы виды сельских пасторалей приносили успокоение. К счастью, Ло не показывался, но память услужливо раз за разом воскрешала образ парочки в парадном зале. Они не держались за руки, они вообще не касались друг друга и все же казались почти неразлучными. Кто знает, как далеко успели зайти их отношения? Каким-то хитрым образом Ло заставил сдать назад остальных претендентов на сердце Юн. Пин нисколько этому не удивился. В банде Ло был переговорщиком, именно его отряжали выбивать долги. Он умел добиваться желаемого одними лишь уговорами, не ломая при этом должникам ноги и не похищая их детей. Надо полагать, Ло, отлично умевший подмечать чужие слабости, давно все спланировал. Скорее всего, он не считал Пина соперником. Ло слишком хорошо знал друга и решил, что тот подуется с неделю в одиночестве, после чего прискачет к нему как ни в чем не бывало.

В Гуанчжоу их величали Дымом и Шепотом. Пин получил кличку Дым за то, что делал оружие, а Ло стал Шепотом за свои таланты убеждать. Пин оказался в банде как раз благодаря Ло. Прежде чем это случилось, Пин был двенадцатым учеником кузнеца, который кормил своих подмастерьев теми же помоями, что и свиней. По ночам Пин воровал остатки металла, делал оружие и продавал его бандитам, чтобы заработать хоть какие-то гроши на карманные расходы. Ло настолько впечатлился пистолетом, который смастерил ему Пин, что познакомил парнишку с главарем банды Ти, который и взял его к себе. Пину шел восемнадцатый год, и он был рад, что наконец-то в этом мире у него появился друг, да еще такой, что водит по публичным домам и на своем примере показывает, как должен вести себя настоящий мужчина.

Затем гоминьдановцы всерьез взялись за преступный мир Гуанчжоу. Как только в городе стало небезопасно даже членам банд, Ло уговорил Пина перебраться в сельскую глушь. До него дошли слухи о некой общине в провинции Цзянси – дескать, состоит она из разбойников и бедных крестьян, которые без разбору убивают богатеев, и правильно делают, те все равно этого заслуживают. Ло возжелал увидеть такую невидаль своими глазами, и Пин отправился с ним, поскольку больше ему податься все равно было некуда.

Их встретил лично товарищ Мао: «Если хочешь узнать вкус груши, ее надо попробовать. Присоединяйтесь к нам и посмотрите, как простой народ трудится над созданием идеального общества». Затем он сказал, что Красная полевая армия предъявляет к каждому солдату очень высокие требования, но при этом ее не следует воспринимать как армию в общепринятом смысле этого слова. Это скорее огромный партизанский отряд, состоящий из единомышленников, в котором нет строгости и ограничений, присущих обычным воинским подразделениям, а бойцы живут своей обычной нынешней жизнью, сражаясь при этом за жизнь лучшую. Мао решил, в каком взводе Пин и Ло будут служить, после чего друзьям выдали форму. Пин не шибко вникал и верил в то, о чем говорили вожди, но должен был признать, что никогда прежде не оказывался в месте, где люди были преисполнены такой энергии, где он чувствовал себя столь же безопасно и где с ним обращались почти как с равным.

В каком-то смысле Пин чувствовал себя в долгу перед Ло, но при этом часто задавался вопросом: какая выходка друга заставит его окончательно и бесповоротно порвать с ним? Ло, казалось, умел чудесным образом балансировать на тонкой грани, вызывая то безграничное доверие, то лютую ненависть.

Больше всего Пина беспокоил лишь один вопрос: действительно ли Юн привлекает Ло, или же он просто решил увести девушку из желания жестоко посмеяться над товарищем, доказать, что ему такое под силу. Пин ей не чета, Хай-у – тоже; получается, Ло лучше обоих? Пин с радостью опустился бы на колени, отвесил дюжину земных поклонов и провозгласил бы Ло властелином мира, если б только его друг после этого оставил Юн в покое.

Однажды, когда Юн вместе с другими девушками-военнослужащими раздавала листовки по деревням, в окрестностях Тецзиншани, у Пина появилась возможность поговорить с Ло наедине. Их подразделение помогало крестьянам в долине высаживать ростки риса. Стоял полдень, и солнце нещадно пекло спину – хоть яйца жарь, как на сковородке. Пин погрузил побег в грязь, выдернул ногу из жижи и воткнул еще один побег в десяти сантиметрах от первого. Закончив ряд, он перешел к тому, над которым трудился Ло.

– Скучаешь по ней, – сказал Пин, – я же вижу.

– Не выдумывай, братец, – Ло потянулся к корзине за очередным побегом.

– Неделю назад я и представить такого бы не смог, – Пин отмахнулся от мух, круживших возле его ног.

– В этом и есть твоя беда, – Ло воткнул побег в грязь. – Все выдумываешь, воображаешь, причем всякий раз какую-то ерунду. Нет чтоб остановиться и посмотреть по сторонам. Ты живешь, погрузившись в свои фантазии, словно курильщик опиума.

– Ты поаккуратней. Сейчас я разговариваю с тобой совершенно серьезно.

Ло рассмеялся:

– Между прочим, я тебе оказываю услугу, ты просто этого еще не понял. Ты совсем из-за нее голову потерял. Так нельзя. Станешь старше, поймешь все сам, и еще спасибо мне скажешь.

Пин прервал работу. Он снял с плеча корзину с рассадой и, приблизившись к другу, встал перед ним. Его тревожило то, что он никак не мог понять, к чему клонит Ло.

– А ну встань, – потребовал он. – Я хочу смотреть тебе в лицо, пока мы разговариваем, а то я никак не могу понять, то ли ты шутишь, то ли говоришь серьезно.

Ло с тяжелым вздохом распрямился:

– Послушай, братец… Ну посуди сам, я тебя когда-нибудь подводил? По-серьезному обманывал? Ты уж поверь, я в делах сердечных понимаю побольше твоего. Если любишь женщину так сильно, как ты Юн, значит, с ней быть нельзя. Знаешь, когда отношения самые крепкие? Да и браки тоже… Когда люди нравятся друг дружке слегка, и только. А страсть до добра не доведет. Еще и жизни можно лишиться. Ты погляди, что стряслось с Хай-у. Вот она тебе, одноногая жертва страсти…

– При чем тут страсть, его шальная пуля задела…

– Ошибаешься, братец, крепко ошибаешься, – покачал головой Ло. – Это была вовсе не шальная пуля, а страсть. Я об этом подозревал и раньше, до того, как Юн призналась, что Хай-у спас ей жизнь, но теперь у меня вовсе нет сомнений.

Больше всего Пина потрясло не сказанное другом, а то, что ему о случившемся поведала сама Юн. Внезапно Пину на ум пришли слова Маркса – одна из тех цитат, которые им зачитывали через громкоговорители: «Наша взаимная ценность есть для нас ценность имеющегося у каждого из нас». Пин понимал, Хай-у толкнули на геройский поступок вовсе не слова Маркса. Он совершил его из эгоистических побуждений. Из любви.

– Что скажешь, братец? Не веришь мне, иди спроси у Хай-у. Заодно и посмотришь, что страсть может сотворить с человеком. Даже если это не заставит тебя взяться за ум, возвращайся ко мне. Я с Юн долго забавляться не собираюсь. Повеселимся, и можешь забрать ее себе.

Пин поднял ногу и обнаружил побег, застрявший между пальцами. Удивительное дело: нет никакой разницы, кто высадил рассаду, стебель все равно поднимется к небу, а осенью его сожнут. Оружейнику пришло в голову, что его чувство к Юн было столь заурядным, что оказалось доступным даже такой макаке, как Хай-у. Любить кого-то столь же просто, как посадить семя: все это время он возносил Юн так, словно она была богиней Чанъэ[3], обретающейся в своих покоях на луне. То, как Ло говорил о Юн, успокоило Пина. Друг доходчиво до него донес, что в девушке нет ничего особенного – она словно лишь еще одно семя, брошенное в землю. Пин решил, что ему, пожалуй, следует потолковать с Хай-у. По крайней мере, станет легче на душе: ведь пред ним предстанет дурак, изображавший то богомола, то ястреба, одним словом, идиот, которому едва не отдала свое сердце Юн.

5

Большой передвижной народный госпиталь представлял собой ряды палаток у подножия горы – их решили разместить на участке с каменистой почвой, которую все равно нельзя было вспахать, и потому она была бесполезной для крестьян. Ветер, задувавший со скал, обрушивался на крыши палаток. В результате звук получался такой, словно в них были заключены огромные драконы, силящиеся вырваться наружу. Пин как-то провел в этом госпитале неделю, когда во время второй гоминьдановской карательной операции в него чуть ниже ключицы угодил осколок. Ему сделали иглоукалывание, потом дали хлороформ. Три последующих дня он провел в состоянии блаженной сонливости. Время Пин коротал за игрой в карты с соседями и прослушиванием опер на заводном патефоне, а затем его, перебинтованного, отправили обратно в родной взвод.

Лейтенант Дао сказал, что Хай-у после операции перевели в одну из палаток в последнем ряду, где находились пациенты, которым не требовалась немедленная помощь. Пин миновал первые два ряда палаток, из которых доносились крики и стоны. Внезапно ему показалось, что он совершает страшную глупость. Зачем он сюда явился? Ничего нового он для себя не узнает. Наверняка Ло просто водит его за нос. Однако стоило Пину дойти до конца ряда, как ему внезапно стало легче. Когда он наклонился и отвел в сторону полог, его охватило странное, необъяснимое чувство эйфории. Пину подумалось, что раз он в госпитале, где врачуют людей, то, может, тоже обретет исцеление и снова станет чувствовать себя самим собой.

Хай-у лежал в залитом солнцем углу палатки, в окружении сушащихся после стирки бинтов, которые все равно оставались розовыми от не до конца отмывшейся крови. Раненый смотрел в одну точку со странной усмешкой на лице, и Пин понял, что Хай-у дали то же самое лекарство, что когда-то и ему.

– Привет тебе, Пин, наш славный оружейник! Я и не думал, что ты ко мне заглянешь.

Из-за лекарства язык у Хай-у заплетался, и потому Пину было еще труднее разбирать, что тот говорит. Если бы не довольная улыбка, Пин бы не угадал, действительно ли Хай-у рад его видеть или же намекает, чтоб он катился куда подальше.

Пин придвинул к себе табурет, стоявший в изножье койки, и сел.

– Как ты себя чувствуешь?

– Ничё так. Словно она еще на месте, – он почесал грудь и кивнул на то место под одеялом, где должна была бы находиться его ампутированная нога. – Представляешь, мне десять иголок в культю воткнули. Была нога, стала культя.

Когда Пину вынимали осколок, он боялся, что хирург удалит ему всю ключичную кость, превратив его в скособоченного калеку. Пин расстегнул две верхние пуговицы гимнастерки и показал Хай-у шрам.

– До сих пор болит, когда руку поднимаю, – посетовал он, – а когда тянусь спину почесать, боль такая, словно в меня по новой угодил осколок.

Хай-у покачал головой:

– Теперь все, не заниматься мне больше кун-фу. Разве что новый стиль придумаю, деревянный.

Пин рассмеялся, но тут же замолчал, мысленно укорив себя за опрометчивость. Прокашлявшись, он спросил:

– Тебя еще кто-нибудь навещал?

– Да заходил кое-кто, – кивнул Хай-у. – Лейтенант, так он вообще чуть ли не каждый день приходит. Но видеть-то я хочу не его.

– А кого? – спросил Пин. Он не хотел произносить имя девушки первым.

– Юн, – Хай-у уперся ладонями в матрац и, откинувшись на спинку койки, с усилием принял полусидячее положение. – Слушай, можно попросить тебя об одолжении? Скажи ей, чтобы заглянула ко мне. Ты у нас в роте человек авторитетный. Она тебя послушает.

Пин задумался. С одной стороны, теперь у него есть повод поговорить с Юн, но, с другой стороны, а хочет ли он на самом деле помогать Хай-у? Девушка может неправильно его понять и решить, что оружейник взял на себя роль сводника.

– Боюсь, ты не к тому обратился. Не такой уж я авторитетный. По крайней мере, теперь. Во-первых, ей дали медаль, а во-вторых, теперь у нее есть новенькая немецкая винтовка. Я и прежде для нее был птицей не самого высокого полета, а нынче так и вовсе, – Пин махнул рукой.

– Нет, нет, нет, ты все неправильно понял. Да, порой она ведет себя грубо и резко, но обходится так только с теми, кого на самом деле очень уважает. А она о тебе очень высокого мнения. Сама мне говорила, мол мы бы гораздо быстрее выиграли войну, будь у нас побольше таких, как Пин Пэйсю: таких толковых, серьезных, преданных делу. Так и сказала. Это ее слова.

– Так я тебе и поверил! – Пин изо всех сил попытался скрыть довольную улыбку.

– Да я не вру. Она и впрямь думает, что ты у нас особенный. Короче, скажи, чтоб зашла ко мне на минутку. Хотя б на полминутки, мне хватит и того. – Хай-у закашлялся. – Скажи, я все понимаю, она из тех женщин, что не знают жалости, и я не рассчитываю, что она останется со мной. Скажи ей, мне ясно, что между нами все кончено. Передай… Ты сможешь все это запомнить?

Пин встал, отодвинул табурет и, наклонившись к койке, подался к лицу Хай-у.

– Слушай, ты прости, что приношу тебе дурные вести, но Юн уже закрутила роман с другим. В последнее время она много времени проводит с Ло.

– Что? С этим гадом? С этим пронырой?

В иных обстоятельствах Пин принялся бы защищать друга, мол, ну да, он коварный, но если от него и может прилететь, то только за дело, однако сейчас оружейник лишь кивнул.

– Я знаю, вы с этим прохвостом кореша, но Юн заслуживает кого-нибудь получше.

Пин снова кивнул. Он запустил в волосы пятерню, поймал вошь и раздавил ее ногтем.

– Не поверишь, но я и сам обо всем этом много думал. И знаешь, что я тебе скажу? Они прекрасно подходят друг другу. Оба равнодушные, бессердечные и бесстыжие.

Хай-у несколько раз моргнул, а потом, откинув голову, расхохотался.

– Теперь я все понял. Ты на нее тоже запал.

Пин ошарашенно уставился на раненого. «Ну как так получается, – с отчаянием подумал он, – что люди видят меня насквозь? Неужели мои чувства настолько очевидны, а иероглифы “любовь” и “ненависть” выведены каллиграфическим почерком прямо посреди моего лба?»

– Мне пора. Ты это… поправляйся… – Пин вскочил и сунул руку в карман, где лежала его сложенная фуражка.

Хай-у заложил руки за голову и принялся мотать ею из стороны в сторону.

– Не торопись, Пин. Лучше послушай, что я тебе скажу. По мне, так лучше Юн будет с тобой, чем с этой свиньей.

Пин замер. Затем он развернулся и снова сел на табурет.

– Ты это к чему сейчас сказал?

– К тому, что я готов тебе помочь.

– Что? – Пин был не уверен, что правильно понял. В сычуаньском диалекте глагол «помогать» звучал очень похоже на слово «застрелить».

– Знаешь, чему меня учил наставник на горе Хуашань? Ключами к постижению тонкостей рукопашного боя служат дисциплина, твоя физическая форма и правильная техника. В искусстве соблазнения все очень похоже.

Пин не шибко верил, что от болтовни Хай-у будет какая-то польза, но из отчаяния и любопытства все же засиделся в госпитале до позднего вечера. Прервались они лишь единожды, когда Хай-у проголодался и попросил Пина сгонять в деревню за хрустальной лапшой. Когда оружейник вернулся, они продолжили беседу прямо за едой. Хай-у рассказал Пину, что Юн нравится (воробьиные гнезда под крышами, гулять по берегу реки, ступать босыми ногами по мокрой траве) и что не нравится (перечная приправа, пустые разговоры, таскать носилки). Поведал Хай-у и то, насколько далеко зашли их отношения (Юн поцеловала его в щеку, после того как он залез на финиковую пальму и добыл ей ветку с самого верха, погладила по груди, когда они встали лагерем в тылу врага, и, наконец, поцеловала в губы, после того как он закрыл ее от пули калибра 7,7 мм, выпущенной из британского пулемета). Постепенно до Пина дошло, что раненый рассказывает ему все это не только потому, что желает видеть Юн с оружейником, а не с Ло. Хай-у просто хотелось поделиться хоть с кем-нибудь воспоминаниями о том времени, что он провел с девушкой, раскрыть свои чувства к ней. Именно этим руководствовался и сам Пин, признавшись во всем Ло. Может, Хай-у боялся забыть о счастливых временах, может, наоборот – надеялся на забвение. Может, он просто устал от одиночества и ему хотелось поговорить хоть с одной знакомой душой.

Около полуночи медсестра сказала, что их разговоры мешают спать другим пациентам. Пин попрощался, пообещав заглянуть на следующий день. Когда оружейник отвел в сторону полог палатки и, выйдя на улицу, вдохнул свежий воздух, ему показалось, что он словно помолодел. Он вдруг осознал, что никогда не бывал в этой части Тецзиншани после наступления ночи. Земля, усыпанная мелкими камнями, отражала белый лунный свет, а вершина горы, точнее, ее часть, которую не успели скрыть дымчато-серые облака, отливала празднично-красным цветом, напоминая вулкан перед извержением.

6

По словам Хай-у, бойцы в роте по большей части недолюбливали Ло. Само собой, это не удивило Пина. Поразило его другое, оказывается, сослуживцы буквально из кожи вон лезли, чтобы избежать общения с его приятелем. Узнав от Хай-у, как Ло спер у Чуана буддийские четки, а потом продал их в антикварной лавке, и о том, как Ло наврал с три короба о преставившемся дядюшке только ради того, чтобы ему дали в столовой дополнительную порцию пирога, Пина осенило. Теперь все встало на свои места. Он больше не удивлялся, почему их с Ло не звали играть по воскресеньям в мацзян и бадминтон. Скорее всего, Ло рассказывал о Пине всякие небылицы, чтобы тот не сдружился случайно с кем-нибудь еще, кроме него, Ло. Даже лейтенант Дао не переваривал Ло. Более того, Хай-у сказал, что лейтенант разрешил Ло остаться с Пином, только чтобы не видеть несносного бойца целую неделю.

В армии служили разбойники двух видов: благородные и бесстыжие. Благородные грабили только богатых и убивали, только когда у них не оставалось иного выхода. Бесстыжим было плевать на простой народ: главное, набить мошну и думать лишь о себе. Пин причислял себя к первой категории, однако сослуживцы относили его с Ло ко второй. С точки зрения Хай-у, если Пин хотел завоевать сердце Юн, ему первым делом следовало держаться от Ло подальше.

– Но ведь Юн теперь с Ло. Как с этим быть? – спросил Пин. Он забрал у Хай-у костыли и помог ему усесться в инвалидное кресло, сделанное из нескольких разобранных повозок для рикш.

С тех пор как Пин в последний раз говорил с Ло, прошла уже неделя. Оружейник не желал видеть приятеля в обществе Юн и потому навещал Хай-у почти каждый день. Поскольку армия недавно одержала победу, бойцов особо не нагружали, Пин часто гулял по деревне со своим новым другом. Они вместе разрабатывали план, как завоевать сердце Юн.

Сегодня они направились к реке, впадавшей в озеро Поянху. Военврач сказал, что местные рыбаки недавно поймали дельфина, из позвоночника которого мог бы получиться отличный протез, куда лучше деревянного или бамбукового.

– Как думаешь, могла такая девушка, как Юн, влюбиться в Ло? – в который раз спросил Пин.

– Ну конечно нет, – уверенно произнес Хай-у. – Уверяю тебя, она не испытывает к нему особенных чувств. Она сейчас с ним по большей части потому, что ей хочется новых впечатлений. Другие-то с ней особо не общаются. О нас ей точно ничего не рассказывают.

Пин подумал над словами Хай-у и решил, что тот прав. У Юн имелся свой круг друзей и знакомых, в который не входили бойцы взвода. Она общалась с поварихами из столовой и танцовщицами из агитбригады, с которыми и проводила львиную долю свободного времени.

– Увидишь, пройдет не так уж много времени, и она поймет, что Ло за человек. И когда это случится, ты будешь в выигрышном положении, потому что больше с ним не общаешься.

Продолжая толкать коляску одной рукой, Пин другой отер выступивший на лбу пот.

– Получается, мне надо просто ничего не делать и ждать, когда она поймет, что он мерзавец? – переспросил оружейник. – На мой взгляд, так себе план. Ты недооцениваешь Ло. Он умеет убеждать и притворяться может долго. И вообще, девушки сплошь и рядом влюбляются в мерзавцев. Что, не так? Может, она сейчас с Ло как раз потому, что он подонок? Не думал об этом?

Хай-у стянул с себя соломенную шляпу, прищурившись посмотрел на Пина и растянул губы в улыбке.

– Я пришелся ей по сердцу. А я никакой не подонок.

Добравшись до причала, они обнаружили, что несколько солдат устанавливают флагшток рядом с самым высоким в округе зданием – двухэтажным строением, крытым зеленой керамической черепицей, в котором продавались рыбацкие снасти и речная глина, из которой делали загоны для свиней. На вывеске, прежде гласившей: «Рыболовецкий лабаз Хуана», теперь значилось: «Великий пролетарский военно-морской лабаз. Заведующий Хуан Тинтин».

Пин втолкнул коляску с Хай-у в магазин, и в ноздри оружейнику ударил резкий запах мягкопанцирных крабов и сушеных карпов. В помещении царило практически полное безлюдье. У входа пылились четыре табурета, из товаров удалось разглядеть лишь несколько недавно возвращенных рыбаками удочек, с которых еще капало. Они стояли в коричневой вазе с длинной, змеящейся до самого основания трещиной. Пин подумал, что большая часть товара либо находится за прилавком, либо хранится наверху. Старик в круглых очках и был Хуаном, управляющим магазином, собственной персоной. Дед помахал вошедшим.

– Нам бы дельфиний позвоночник, – сказал Хай-у, – да получше, чтоб мне протез справить, – он показал на культю.

Старик перегнулся через прилавок посмотреть.

– Повезло тебе, – сказал он. – У нас этого добра столько, что целую ногу можно смастерить.

С этими словами Хуан удалился в подсобку и вскоре вернулся, держа в руках длинный сверток. Положив его на прилавок, старик развернул бумагу, и друзья увидели содержимое. Позвонки были уже обточены и дополнительно стянуты медной проволокой. В четырех местах имелись углубления для будущих креплений. Хай-у кивнул, и Хуан положил сверток на колени раненому.

– Сколько с меня? – осведомился Хай-у.

– Ты солдат, так что дай, сколько не жалко.

Хай-у вручил старику четыре серебряные монеты – жалованье за два месяца.

По дороге обратно Пину стало интересно, а как бы действовал Ло, окажись он на месте заведующего магазином. Наверняка назначил бы довольно высокую цену, а когда дельфиньи кости закончились, запросто торговал бы вместо них свиными. Ежели кости обточить, никто не разберет, какому они там зверю принадлежали. Само собой, обман обнаружился бы после, когда протез где-то через неделю рассыпался бы на части. В конце концов Пин пришел к выводу, что такая сволочь, как Ло, даже не стал бы открывать магазин. К чему лишние хлопоты, когда ты можешь отнять все, что захочешь, у владельцев уже работающих магазинов? Из-за революции хозяину лабаза Хуану пришлось приспосабливаться: сменить название и искать расположения у тех, кто обещал его защитить.

– Одним словом, не могу я просто сидеть сложа руки, – вернулся к наболевшему Пин, стоило друзьям снова оказаться на улице. – Мне надо действовать.

– Просто ждать у моря погоды – так себе затея, тут ты, наверное, прав, – согласился Хай-у, – да только ты не похож на мужчину, который станет брать девушку измором, давить, покуда та не сдастся. У тебя на это не хватит терпения. Да и унижаться ты не станешь. Уж больно ты гордый, чтобы так себя вести.

– Не хочу я брать ее измором, – тряхнул головой Пин. – У тебя это не сработало. Чего ты добился? Прикрыл ее собой, и что в награду? Какой-то поцелуй в губы, и все? И строить из себя невесть кого, кем я на самом деле не являюсь, я тоже не хочу.

– Так что тебе остается? Хочешь, чтоб она тебя полюбила таким, какой ты есть? – рассмеялся Хай-у. – Вот из-за таких балбесов, как ты, матери обращаются за помощью к сватам. Ну вот скажи мне, чего в тебе есть такого эдакого, чтоб Юн в тебя влюбилась?

Слова Хай-у задели оружейника. Разве калека не говорил несколько дней назад, что Пин особенный и отличается от сослуживцев?

– Ну… только я один умею делать ружья, – почти шепотом пробормотал Пин.

– Да ладно! И чего ты тогда молчишь? Ты ей так и скажи. Юн, ты должна в меня влюбиться. Если ты не заметила, я умею делать ружья. Давай закрутим с тобой роман, или у тебя ко мне есть еще какие-то вопросы? – Хай-у поднял взгляд и, увидев, что Пин не смеется, спросил: – Тебе доводилось читать «Речные заводи»[4]?

– Что, хочешь сказать, ты еще и читать умеешь? – Пин подустал. Свернув с грунтовой дороги, он поставил инвалидную коляску под вязом, а сам уселся на землю и скрестил ноги.

– Самую малость, – кивнул Хай-у, – вот мой наставник умел. До того, как его пристрелил помещик за неуплату податей, он мне много читал. Книжки всё были известные. Наставник читает, а я знай себе на страницу смотрю. Так я многое для себя усвоил. В том числе и как обольщать женщин. На что они клюют. В «Речных заводях» рассказывается о самых видных мужчинах в истории Китая. Так вот, способы обольщения можно разделить на пять категорий, названных в честь знаменитых героев: Тэн, Ло, Пань, Сяо, Сянь. Тебе рассказать, что это за категории?

Несмотря на весь скепсис, Пин кивнул. Странное дело, он-то считал, что женщинам нравятся мужчины по тем же самым причинам, что мужчинам – женщины. Он снял фуражку, пригладил волосы и снова водрузил ее на голову, надвинув козырек на глаза.

– Я постараюсь покороче, – пообещал Хай-у. Его лицо приобрело радостное выражение. Он заговорил практически нараспев, словно сказитель, долго дожидавшийся возможности передать кому-то накопленные знания. – Тэн был торговцем шелком из Северного Китая. Он соблазнял женщин богатыми подарками: яшмовыми гребнями, серьгами с жемчугами, шелковыми халатами. Его имя стало синонимом роскоши. Ло жил в эпоху Тан. Он был фаворитом императрицы У и, если верить слухам, мог ублажать государыню на протяжении долгих часов. Его имя носит искусство плотских утех. Ты меня внимательно слушаешь?

– Продолжай. – кивнул Пин, жуя травинку.

– Пань, один из величайших поэтов сунской эпохи, всегда одевался с иголочки. У него были длинные прямые волосы и аккуратно подстриженные усики, напоминавшие расправленные крылья птицы над верхней губой. Порой хватало одной лишь его улыбки, чтобы женщина влюбилась в него. Его имя стало синонимом мужской красоты. Сяо был уродливым хромым погонщиком мулов, но при этом взял себе в жены настоящую красавицу, известную во всей провинции вспыльчивым характером. Много кто хотел жениться на ней, но мужчины, с одной стороны, страшились ее гнева, а с другой – не желали поступаться своей гордостью, идя на уступки. На это был согласен лишь Сяо, и поэтому его имя является символом покорности. Наконец, Сянь был известным нищим в Монголии, который неотступно следовал за женщинами, в которых влюблялся, – женщинами, которые презирали его и гнали прочь. Изо дня в день он брел за ними по монгольским степям. Слова «нет» для него просто не существовало. Его сильными сторонами были упорство, доброта и решимость. Его не страшило, что ему придется очень долго завоевывать сердце девушки, и потому его имя стало синонимом терпения. И что же у нас в итоге получается? Тэн, Ло, Пань, Сяо, Сянь: богатство, удовольствие, привлекательность, смирение и терпение.

Пину не особенно хотелось верить Хай-у, однако следовало признать, что калека рассуждал здраво, и от его слов так просто было не отмахнуться. Оружейник, чтобы лучше запомнить, повторил про себя имена пятерых мужчин.

– Ну что, разберем, какими качествами ты обладаешь? – предложил Хай-у.

Пин согласно кивнул.

– Тэн – богатство, – принялся перечислять раненый. – Тут по нолям. Денег у тебя нет, как, впрочем, и у меня, подарков ты купить не можешь. Ло – умение доставлять удовольствие. Чего-то сомневаюсь…

– Я ходил по публичным домам, – спешно перебил товарища Пин, выставив указательный палец. – Шлюхи говорили, что я очень даже неплох…

– К сожалению, это искусство скорее помогает удержать женщину после того, как она досталась тебе, а вот снискать ее расположение… – Хай-у покачал головой. – Ладно, идем дальше. Пань – привлекательность. Опять мимо. Ты коротышка, пусть и выше меня, а лицо у тебя острое, как у лиса. Что у нас остается? Сяо и Сянь. Два самых важных качества. И, к счастью для тебя, их способен развить в себе любой мужчина, имеющий достаточно крепкую силу воли.

– Сяо и Сянь, – повторил Пин.

– Смирение и терпение, – кивнул Хай-у.

7

Когда они вернулись в расположение части, солнце клонилось к закату, и его диск меж горных пиков напоминал спелый помидор. В долине царила страшная суета, куда-то строем шли солдаты. Пин остановил пробегавшего мимо паренька, спросил, что происходит, и тот в ответ сказал, что на округу надвигается целая армия. Сейчас, мол, члены Политбюро, в том числе и командующий Мао, приехали сюда из столицы республики Жуйцзиня и проводят экстренное совещание.

– Говорят, руководство менять будут, – добавил он.

Пин влился в общий людской поток, толкая перед собой коляску с Хай-у. Все направлялись к тому месту, где обычно проходили митинги и собрания. Пин решил, что намечается церемония награждения, в ходе которой Мао повысит отличившихся в ходе последней кампании.

Когда Пин добрался до ступенек, что вели на самый верх импровизированного амфитеатра, Хай-у сказал, чтобы тот оставил его прямо там, мол, ему, Хай-у, так будет куда лучше видно. Оружейник решительно помотал в ответ головой и принялся потихонечку, ступенька за ступенькой, заталкивать коляску наверх, пробираясь к северной части амфитеатра, где располагались места их подразделения. Когда Пину наконец удалось одолеть лестницу, он изрядно запыхался и едва мог перевести дыхание. С самого края прохода стоял лейтенант Дао, скрестив руки на груди. Несколько сослуживцев помахали им, и Хай-у в ответ откозырял. Ло с Юн сидели с другого краю, устроившись на зеленой гимнастерке, расстеленной на сухой, покрытой пылью красной земле.

– А ну-ка подкати меня к ней, – бросил Хай-у.

– Ты уверен? – Пин еще не был готов сойтись с соперником лицом к лицу. Эх, зря он не оставил Хай-у в самом низу, как тот и просил.

Сдав чуток назад вместе с коляской, Пин принялся огибать амфитеатр по периметру, цепляясь одним локтем за ветви грушевых деревьев. Он нацелился на свободное место рядом с Ло и Юн. Ло смерил Пина взглядом и слегка нахмурился, будто спрашивая: «А что, собственно, происходит?» Юн же притворилась (так, по крайней мере, показалось Пину), что она и вовсе не заметила ни его, ни Хай-у.

Когда из громкоговорителей раздались звуки «Интернационала»: «Вставай, проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов…», толпа затихла, а на сцене стали зажигать факелы. Краем глаза Пин заметил, что Юн поет вместе со звучащим из динамиков хором. Оружейник хмыкнул: несмотря на то что Пин уже два года служил в Красной армии, он до сих пор толком не мог запомнить слова. Сейчас его отделяли от сцены метров сто пятьдесят. С такого расстояния лица руководителей казались крошечными, но Пин все равно мог разглядеть в самой середине Мао. У того над левым нагрудным карманом алела нашивка – знак, что ее обладатель является членом Политбюро. По бокам от него сидели в плетеных креслах Чжоу Эньлай и Бо Гу. Они только что прибыли из Москвы. С собой они привезли советника-немца, который тоже сидел на сцене. Немец едва мог два слова связать по-китайски. Его все называли Ли Дэ. Мао замахал руками толпе, призывая всех сесть, после чего вышел на подиум из красного бамбука, украшенный изображением скрещенных серпа и молота, заключенных в лавровый венок.

– Первым делом, я хотел бы поблагодарить всех вас за мужество, проявленное в ходе недавнего сражения. Наша Коммунистическая партия и Крестьянская Красная армия воистину являются авангардом революции! Многие из наших товарищей сложили головы, в том числе и мои друзья, но, как мы все знаем, смерть бывает разной. Древний историк Сыма Цянь писал: «Смерть в конечном итоге ждет каждого из людей, однако она может быть легче гусиного перышка или тяжелее горы Тайшань». Так вот, умирать за народ – легче легкого! А за помещиков? За буржуев да эксплуататоров? Тоска от такой смерти тяжелее Тайшаня!

Все радостно загомонили. Начальство на сцене захлопало в ладоши. Тут Бо Гу поднялся, вышел на подиум и встал рядом с Мао.

– Также, пользуясь случаем, мне бы хотелось официально объявить о моем уходе с поста командующего, – продолжил Мао. – Я буду служить партии и дальше, просто иным образом. Что же касается моей отставки… Как вы знаете, в мире ничто не вечно. Одно время года сменяется другим… Вот постоянный комитет Политбюро и принял решение, что теперь должность Верховного главнокомандующего должен занять товарищ Бо Гу. Он недавно вернулся из Советского Союза. Ему виднее, как правильней с коммунистической точки зрения бить врага.

Толпа недовольно зароптала. Кто-то даже крикнул: «Мы с этим не согласны!» Пин, как и все остальные, никак не мог поверить в реальность происходящего. Ему в голову не приходило, что Мао решится уйти со своего поста. Может, его решили повысить, просто об этом никому не стали говорить? Пин бы не удивился, если вскоре всем пришлось бы называть пухлощекого Мао «великим вождем». Он кинул взгляд на Юн, которая сидела прикрыв ладошкой рот. Ло перехватил взгляд Пина и пожал плечами.

После того как Мао ушел с подиума, Бо Гу поднял руки, отчего те оголились почти до локтей, призывая собравшихся к тишине. Высокий, тощий, в огромных круглых очках и с густыми черными волосами, он напоминал гигантскую кисточку для туши. Его гимнастерка была накрахмалена и лучше сидела, чем на Мао.

– Как вы уже знаете, меня зовут Бо Гу. Большое спасибо товарищу Мао, выразившему уверенность в моих способностях. Пять лет под его руководством мы преодолевали выпавшие на нашу долю испытания. Мы выстояли и находимся здесь во многом благодаря ему. Однако я полагаю, что пришло время изменить тактику и стратегию. Из раза в раз мы били гоминьдановцев. Я считаю, хватит нам отступать. Хватит заманивать врага в засады. Пора сойтись с ним лицом к лицу и посчитаться за все. Мы прибегнем к помощи Ли Дэ, – он показал на немца за своей спиной, – построим оборонительные линии вдоль всей нашей границы и будем удерживать их, пока не остановим гоминьдановцев раз и навсегда. Я говорю вам всем: хватит отступать!

Пока Бо Гу говорил, Хай-у дернул Пина за штанину, велел ему отойти и, отталкиваясь от земли оставшейся ногой, придвинулся к Юн.

– Почему меня не навестила? – прошептал он.

– Ты хочешь поговорить об этом именно сейчас, когда выступают наши руководители? – спросила Юн, не отрывая взгляда от сцены.

– Я считаю, что заслужил право на ответ.

Юн кинула взгляд на Ло, и тот поменялся с ней местами.

– Здоро́во, кунфуист, как самочувствие? – спросил он.

Хай-у на него даже не посмотрел.

– Я тебя от пули закрыл, а ты? Нашла себе другого придурка, чтоб он тоже пулю себе поймал? Ни стыда у тебя, Юн Яочжун, ни совести!

Пин положил руку Хай-у на плечо:

– Слушай, давай обождем до завтра, когда все остынем.

– Послушай,твой друг дело говорит, – промолвил Ло. – Вишь, новый командующий к нам обращается, так прояви к нему хотя бы капельку уважения.

Хай-у развернул коляску и от души двинул Ло оставшейся ногой в промежность, отчего тот отлетел, наткнувшись на солдат, расположившихся позади него.

– Эй, в чем дело? – кто-то крикнул недовольным голосом. – Дайте спокойно послушать, что там говорят!

Ло встал, схватил Хай-у за грудки, отчего у того запрокинулась голова, но тут подскочила Юн и оттолкнула Ло бедром.

– Ладно, будь по-твоему, – проговорила она. Глаза девушки сверкали от ярости. – Желаешь получить от меня ответ, почему я так себя веду? Не хотела тебе говорить, но раз ты так настаиваешь, слушай. Лучше б эта пуля досталась мне. Она предназначаласьмне.Ты поступил храбро, но при этом нечестно! Эгоистично! Ты поставил меня перед выбором: либо чувствовать себя обязанной, либо бессердечной. Так вот, лучше пусть я буду бессердечной, потому что лучше посвятить жизнь делу революции, чем тебе. Лучше уж я разобью сердце одному человеку, чем стану портить жизнь всем окружающим, снедая себя чувством вины. Теперь ты понимаешь, почему я так себя веду?

Хай-у закрыл лицо руками и заплакал, издавая тонкие скрипучие всхлипы, напоминавшие мышиный писк. Юн взяла себя в руки, села и сделала вид, что сосредоточена на выступлении Бо Гу. Ло резким движением оправил гимнастерку, гневно посмотрел на Пина, словно оружейник был виноват во всем случившемся, и сел на землю между Юн и Хай-у, оттолкнув бедром коляску.

Подбежал лейтенант Дао.

– В чем дело? Что происходит? – рявкнул он.

Когда никто не ответил, он посмотрел на Хай-у, а затем перевел взгляд на Юн и процедил:

– Нашли время ерундой заниматься! Пин, отвези Хай-у обратно в госпиталь.

Спуская Хай-у по лестнице, Пин размышлял, кто на самом деле прав. С одной стороны, руководство с командирами всегда призывали солдат быть отважными и самоотверженными, и Юн даже признала, что поступок Хай-у был смелым. Но с другой стороны, Юн тоже права. Можно ли назвать поступок Хай-у бескорыстным? Нет. Им двигал эгоизм, и геройствовал он только ради себя. Пину казалось странным, что храбрость и себялюбие не исключают друг друга.