Ментальные шахматы
Дизайнер обложки Александр Смирнов
© Александр Смирнов, 2025
© Александр Смирнов, дизайн обложки, 2025
ISBN 978-5-0062-8825-6
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Клеточки
Первая страница не предвещает ничего хорошего. Буквы прыгают, и точки пляшут с запятыми, а рука пишущего то и дело застревает в нагромождении причастных оборотов.
Попавший под обстрел бессмысленных слов звездолёт добирается до цели искорёженным куском металла, ни на что более не пригодным. Мгновение – и скомканный лист клетчатой бумаги летит прочь, унося космический корабль прямиком в корзину.
А может… Утро, солнце, прекрасная ганимедянка с раскосыми глазами рядом… Стоп. Какая ганимедянка? Они же роевые существа! Очередной сюжет отправляется в компанию к звездолёту.
Дракон взирает гордым зраком на гладь весеннего Днепра. Однако и ему не удаётся избежать корзины.
Капают секунды, размывая и без того зыбкие строки, и истончается тетрадь. С каждой новой страницей бумага становится всё более рыхлой, и ручка проваливается глубоко в пустоту, цепляясь лишь за тонкую ткань клеточек.
Наступает момент – рука по локоть уходит внутрь, и неведомая сила тянет рассказчика вслед, не отпускает.
Вот он – в сером тумане, не в силах вдохнуть, с липкой паутиной клеточек на лице. Но эластичные нити отклеиваются сами собой и медленно уплывают по воздуху, исчезая в тусклом рассвете. Пейзаж проясняется, и приходит ветер.
Рассказчик в растерянности оглядывает незнакомую местность. На востоке клубится пыль, слышен шум и лязг – это армия инопланетных захватчиков. Нужно бежать, но неудобная одежда сковывает движения, делает их неуклюжими.
Он останавливается и осматривает себя, ощупывает звёзды и эполеты. На нём мундир генерала армии Сириуса.
14.10.2018
Часть 1. Дебют
Хомятка
В большом доме жил Хомятка. Целыми днями бродил он по этажам, заходил в комнаты, наполненные невиданными диковинами, смотрел и удивлялся. Он никогда не покидал дома и даже не знал, есть ли из него выход. Хомятка прилетел сюда на самолётике настолько маленьком, что тот пролез в открытую форточку. Однако, как он попал в самолёт, откуда летел и чем он там занимался, Хомятка, как ни силился, вспомнить не мог.
Верхний этаж этого необычного дома никак не сообщался с остальными. Там, среди скудной мебели, ничего не ведая о происходящем внизу, двое вели долгий разговор. Начался он давно и совершенно случайно.
– Ты когда-нибудь слышал, – сказала она, – такое стихотворение:
- Когда Изольда, изо льда
- Воздвигнув странные скульптуры,
- Задумалась о смыслах бытия…
– Изольда изо льда? – прервал он.
– Скульптуры изо льда, – поправила она.
Но слово произнесённое оказалось материально, и в тот же миг в одной из бесчисленных комнат на нижних этажах дома возникла Изольда, прекрасная и неподвижная в своей ледяной наготе, окружённая причудливыми, пугающе холодными скульптурами.
А разговор продолжался.
– Погоди, ты не дослушал, там ещё есть:
- Когда отправленные письма
- Отравленными стали вдруг,
- Когда пушистая, как вьюга,
- Из леса рыжая зверюга
- На поле вышла в час полночный…
– А дальше?
– Дальше?
– Да. Если есть «когда», должно быть и «тогда».
– Возможно. Я не помню. Только эти три строфы…
– Давай тогда придумаем продолжение сами.
Так началась их словесная игра, своеобразный пинг-понг, в котором каждый пытался переоригинальничать другого, и остановиться они уже не могли. Любая метафора, удачная или не очень, тут же воплощалась внизу.
Месяц за месяцем, порождая сущности, продолжалась игра, прерываемая лишь ежедневным чаепитием. В одну из таких пауз, заметив, что он уплетает печенье, не дождавшись, пока вскипит чайник, она спросила: «Как ты думаешь, что такое „сухомятка“?»
– Ну, хомятка – это небольшой зверёк, – ответил он.
– А «су-»?
– Самолёт, наверное.
Так появился Хомятка. Возможно, потому, что создан он был во время перерыва в игре, Хомятка обладал большей свободой, нежели остальные диковины, и мог перемещаться по дому. Выйдя из комнаты, где пылился не работающий более самолётик, пройдя по стеночке коридор стремглавного стремени, Хомятка попадал в помещение, где кактус пиковой масти, как туз нацепивший картуз, гордо рос в своей кадке. Оттуда вели три пути: к задумчивой ледяной Изольде, в чулан лани и на лестницу, где перила скрипели и пели. Наверху, сидя на заваринке – скамейке из чайных листьев, одержимый почтальон ставил штемпель за штемпелем на отравленные письма, а окна круглой комнаты все выходили на восток. Внизу весёлое вино кипело в бурдюках, и алела лампочка заката в маленькой глухой каморке.
И всюду – лестницы, переходы, виражи, ведущие из фантазии в мистерию, из мистерии в кошмар. Не зная, что он творение той же фантазии, бродил Хомятка по дому, словно по снам безумца, и сам всё чаще ощущал себя слегка безумным.
Когда впечатлений становилось слишком много, чтобы их усвоил разум, Хомятка приходил в комнату Изольды и сидел среди её безмолвных скульптур, странно умиротворявших его. В один из таких дней в душе Хомятки зародилась смутная тоска по родному дому, совершенно не фантастическому, дому, где живут такие же хомятки, как он, дому, которого он никогда не видел и которого у него, на самом деле, никогда и не было. Однажды зародившись, эта мысль постоянно напоминала о себе тихим зудом и постепенно превратилась в навязчивую идею, и теперь Хомятка плутал по коридорам лишь в поисках выхода, но не находил его.
А игра на верхнем этаже всё длилась. Подачу за подачей отправляли двое друг другу, и каждая фраза начиналась со слова «когда», и каждая порождала сущность внизу.
Когда в доме стало тесно, он начал трансформироваться. Пространство искажалось и обрастало измерениями – там, где раньше была одна комната, теперь умещалась целая их анфилада.
«Когда» следовало за «когда», в основном в стихах, но порой и в прозе. Мастерство игроков росло, и сущности всё усложнялись, однако никому из двоих не удавалось настолько превзойти другого, чтобы наконец выкрикнуть финальное «тогда». Игра стала бесконечной.
В лабиринте смыслов блуждал тоскующий Хомятка, а по ночам глядел в окно. Каждую полночь из близлежащего леса выходила рыжая зверюга и печально смотрела в ответ…
29.10.2017
Алфавит
Август выдался тёплым и дождливым.
Бескрайние леса стояли чисто вымытые, с нарядной, словно в мае, листвой и строгой тёмной хвоей.
Волки доели всех зайцев ещё в прошлом веке и ушли в соседнюю область. Теперь в лесу рыскали лишь грибники, вынюхивая лакомый белый.
Григория грибы не любили и искусно прятались от него под травой и листьями.
Даже в будний день, проплутав несколько часов, он набрал едва ли треть корзины. Отчаявшись, Григорий собрался повернуть домой, но вдруг услышал неясный далёкий гул.
Едва различимый звук, быстро приближаясь, усиливался и перерос в настоящий грохот.
Ёлки закачались от внезапно налетевшего вихря, и удивлённая белка свалилась с ветки в кусты.
Железное нечто пронеслось над головой и, ухнув, приземлилось где-то неподалёку. Вибрация прошла по земле и затихла.
Заинтригованный, Григорий бросился к месту посадки. Продравшись сквозь поросший крапивой подлесок, он выбрался на опушку, посреди которой возвышался смахивающий на котелок корабль стального цвета. В центре котелка откинулся люк, превратившись в пандус, и по нему спустилось-скатилось существо.
Инопланетянин больше всего походил на осьминога, серо-зелёного, с многочисленными глазами и щупальцами, а также внушительным клювом. Каждое щупальце заканчивалось острым когтем.
Йодистый запах разнёсся по лесу, когда осьминог помахал несколькими щупальцами, приветствуя Григория.
«Кажется, он дружелюбный», – подумал Григорий.
Левой рукой он махнул пришельцу в ответ, правой продолжая сжимать корзину.
Медленно он шагнул к инопланетянину. Тот так же медленно отодвинулся назад к кораблю.
Не поворачиваясь к пришельцу спиной, человек вернулся на исходную позицию.
Осьминог уставился на Григория десятком глаз, словно чего-то ожидая.
– Привет, – сказал Григорий. Пришелец что-то коротко прощёлкал.
– Рад видеть тебя на Земле, – и снова щелчки, теперь более длинные.
«Странно, он как будто повторяет мои слова». Григорий произнёс ещё несколько незначащих фраз. Инопланетянин старательно повторял их щелчками, но вскоре ему это надоело.
Тогда Григорий попытался на грибах определить общие понятия, такие как круг или треугольник, и даже собрал из шляпок модель Солнечной системы, но только зря изрезал свой улов.
Убрав нож в корзину, человек отошёл на несколько шагов.
Фигуры из грибов остались лежать на земле. Осьминог их по-прежнему игнорировал.
«Хорошо, пусть сам объяснит, что ему нужно – он же сюда прилетел, а не я», – решил Григорий.
Целых полчаса пришелец и человек наблюдали друг за другом.
Что-то наконец сообразив, осьминог шевельнул щупальцами.
Шипение, свист.
Щелчки клювом. И – длинный речитатив на неведомом языке, который Григорий воспринимал примерно как:
– Ъъъъъ.
– Ыыыыы.
– Ььььь!
Эта речь, однако, уже похожа на попытку диалога. Но как ответить?
Юг-север, тепло-холодно – слишком абстрактно, чтобы объяснить. Но тут Григория осенило: надо рассказать пришельцу о самом простом – о себе.
– Я… – начал Григорий, но предостерегающий жест щупальца остановил его. Отрицательно покачав тем же щупальцем из стороны в сторону, инопланетянин направился к ближайшей берёзе и нацарапал что-то когтем на коре. Повернувшись к Григорию, осьминог торжественно воздел щупальце вверх. На берёзе было начертано: «А».
21.05.2019
Старая легенда
Каждый вечер племя собиралось вокруг костра. Разожжённый в самом центре большой пещеры огонь горел круглые сутки, однако воздух оставался довольно чистым – трещины и полости в горной породе, соединяясь, образовывали естественный дымоход с хорошей тягой. Снаружи почти всегда шёл дождь летом и снег зимой, но в пещере было тепло и сухо.
С наступлением темноты приходил старый шаман. Он наскоро обсушивался, устраивался поудобней на своём излюбленном месте возле стены и начинал ежевечерний разговор. Этот человек был намного старше соплеменников – даже вождь племени не помнил его молодым – и мудрость его помогала людям выживать. Он знал, какими травами лечить хвори, когда и на какого зверя нужно вести охоту, как и в каком объёме заготавливать дрова и мясо на зиму, чтобы пережить сезон больших снегов, во время которого долина внизу становится недоступной. Но больше всего он любил рассказывать о временах, которые помнил он один.
Он говорил, что звёзды – это далёкие солнца, и можно подняться в небо, и лететь долгие годы, и добраться до другого солнца, и найти возле него новый мир, почти такой же, как этот. Среди сотен таких миров есть один под названием Земля. Там люди живут в городах из камня, там нет голода и почти нет болезней, тяжёлую работу выполняют за людей машины. И даже дождь там бывает реже. Когда-то земляне отправили экспедицию сюда, за которой должны были последовать другие. Но видно что-то пошло не так, и первая экспедиция осталась единственной. Потомки космонавтов сидят теперь возле костра, закутавшись в шкуры, и только шаман помнит прежнюю жизнь, в которой он звался первым помощником капитана.
Слова шамана звучали для людей как сказка, а «город», «машина», «экспедиция» казались скорее магическими заклинаниями, чем конкретными понятиями, но убеждённость, с которой старик год за годом рассказывал одни и те же истории, заставляла соплеменников верить ему. Шаман считал, что земляне обязательно прилетят, и люди с надеждой смотрели в небо, когда оно ненадолго очищалось от туч.
Старик уходил перед рассветом, и до следующего вечера племя его не видело. Он жил выше по склону, в маленькой пещере. В своём жилище он не разжигал огня, но, несмотря на это, дикие звери никогда не пытались проникнуть внутрь. Путь сюда был заказан и для большинства людей – приходить к шаману разрешалось только тем, кто желал учиться, а таковых даже в сытые годы набиралось не более пяти. Стремясь сохранить в племени хотя бы остатки цивилизованности, шаман нагружал своих учеников сведениями из различных областей, бессистемными и зачастую обрывочными, однако в долгие зимние месяцы полученные знания быстро забывались, вытесненные насущными проблемами. Как правило, ученики не задерживались надолго, меняясь каждую весну.
* * *
То лето выдалось на редкость дождливым даже по местным меркам. Травы в долине поднялись в человеческий рост, скрывая и без того немногочисленное зверьё. Племя вело полуголодное существование, сопровождаемое болезнями, которые вызывала постоянная сырость. В эту пору практические советы шамана по выживанию отнимали у него большую часть вечернего времени, и к рассказам о Земле он обращался лишь изредка.
Рангл, единственный ученик, посещал старика едва ли раз в десять дней. От того, чтобы бросить занятия, его удерживала лишь захватившая его магия букв – ему казалось, что, складывая буквы в слова, он приобщается к высшему знанию, доступному лишь избранным.
В один из дней в самом конце лета Рангл поднялся в пещеру шамана и застал там странную картину. Учитель сидел, застыв в неестественной позе с поднятой вверх левой рукой, а в дальнем углу жилища незнакомец, одетый в странную, лишённую меха шкуру, рылся в скудных пожитках старика. Услышав пришедшего, человек обернулся. Рангл отступил из пещеры и подобрал лежащий у входа камень.
– Спокойно, я ничего тебе не сделаю, – сказал незнакомец и шагнул по направлению к Ранглу. Тот предупреждающе поднял руку с камнем.
– Кто ты такой?
– Человек, как и ты. Можешь называть меня Джек.
– Ты не из племени. Откуда ты? Что ты сделал с шаманом?
– Ничего. Твой шаман не настоящий, он робот. Я его просто на время выключил.
– Робот, выключил… Что это значит?
– Ну робот, машина… Он же тебе говорил про машины?
– Говорил.
– Вот он и есть такая машина. Смотри сам, – с этими словами Джек подошёл к старику и проделал какие-то манипуляции с его шеей. Голова шамана откинулась вперёд и вниз на невидимом шарнире. – Видишь, здесь только железо и пластик. Он не человек.
Рангл с опаской приблизился и заглянул внутрь робота.
– Зачем же ты его… выключил?
– Понимаешь, шаман был послан к вам, чтобы помогать племени справляться с трудностями и всё такое. Но он машина, а машины нужно иногда чинить. Он очень давно работал и несколько разладился. Я заберу его на корабль, мы его починим и он станет как новенький.
– На корабль? Так ты с Земли?
– Нет, что ты. Земля – это выдумка, её на самом деле никогда и не было. Я же говорю, твой учитель сломался, рассказывал вам сказки, выдавая свои ложные воспоминания за правду. Понимаешь, я издалека, очень издалека…
– Ты с Ночного светила?
– С Ночного светила… да, я оттуда.
* * *
Когда назойливый дикарь ушёл, Джек перетащил обездвиженного робота и все его вещи из пещеры в припрятанный неподалёку планетарный модуль. Дождавшись темноты, он стартовал к находящемуся на стационарной орбите кораблю.
На корабле его встретил Боб, на вечно недовольном лице которого застыло особенно кислое выражение.
– И зачем ты ему всё это наболтал? – спросил он.
– Привет, я тоже рад тебя видеть, – ответил Джек. – Я всего лишь разрушил одну маленькую легенду. Не переживай, через пару поколений её всё равно забыли бы. А то и раньше.
– И всё же этого не стоило делать.
– А что мне оставалось?
– Мог бы дипломатично уйти от ответа.
– Сложно уходить от ответа, когда напротив тебя дикарь с камнем в кулаке.
– Знаешь, легенда о Земле – часть их картины мира. Они знают только свою долину и Землю. Одно дело, когда шаман просто пропадает, и совсем другое – ты и твои откровения. Ты этого парня ошарашил по полной.
– Всё ж лучше так, чем сказать правду. Или ты думаешь, он был бы меньше шокирован, если бы я сказал ему, что он находится на Земле, и что это мы, а не они, представители земной колонии? Может, рассказать ему, сколько световых лет между нашими мирами? Или сколько экспедиций до нас побывало здесь после катаклизма? А может, сколько сотен лет уже рассказывает наш робот свои байки? Это бы он переварил?
– Ладно, проехали. Ты прав.
* * *
В этот вечер шаман не пришёл в пещеру племени. В безмолвном оцепенении сидели люди вокруг костра, и только треск горящих сучьев заполнял тишину – настолько необычным казалось нарушение привычного ритуала, что никто не решался заговорить.
Покинув пришельца, Рангл спустился в долину и до самого вечера бродил там в одиночестве, размышляя над услышанным. Сейчас в нём боролись два начала – подчиниться всеобщей неподвижности или говорить, действовать. Наконец, последнее победило, и он вскочил, изрядно напугав окружающих.
– Люди племени! – воскликнул Рангл. – Я был сегодня у шамана. Он покинул нас, улетел. На Землю! Но перед этим он наказал мне хранить особое знание и добиться того, чтобы оно осталось в памяти племени.
Рангл подбежал к выходу из пещеры. Люди потянулись за ним. Дождь прекратился перед закатом, и сейчас в ясном небе сияли звёзды и лик Ночного светила.
– Вот! – Рангл указал на Ночное светило. – Это Земля. И когда-нибудь мы обязательно туда полетим.
* * *
– Смотри-ка, – сказал Боб, наблюдая за происходящим в пещере. Изображение транслировалось скрытыми камерами, установленными по всей долине. – Похоже, ты породил новую религию. Теперь они будут молиться Луне.
– Может, вернуть им старика, пока всё не зашло слишком далеко?
– А смысл? За последнюю сотню лет они только деградировали. Странно, что они ещё человеческий язык не забыли. Да и потом, это уже не наша проблема. Нам пора домой.
– Дом… Как давно мы там не были. Кстати, я рассказывал тебе про Сьюзен? Представляешь, она обещала меня дождаться. И легла в анабиоз. На сто пятьдесят лет. Вот ты когда-нибудь встречал такую девушку?
– Нет, не встречал, – Боб поднялся со своего места.
– Что, пора и нам в анабиоз? – спросил Джек.
– Можно сказать и так, – ответил Боб, подходя к нему. Резким движением он нажал на переключатель в основании черепа, и голова Джека безжизненно повисла. – До следующей экспедиции, приятель. Кем бы ты ни оказался, когда проснёшься.
Боб вернулся к экранам. Ему было, что наблюдать в ближайшие годы. Ни к чему при этом тратить лишнюю энергию на напарника. По привычке он провёл рукой по затылку: и переключатель, и информационный канал надёжно запечатаны. Уж ему-то никто не внушит ложных воспоминаний.
15.08.2017
Превращение
В мозгу неистово пульсирует курсор. Открываю глаза, и ничего не меняется – курсор мигает на экране. И строки кода, и вереница писем. И серый сумрак за окном.
Серая болотная хмарь затопила, захватила город. Когда это случилось, месяц, два, а может, год назад – сейчас и не вспомнишь. Туман поглотил время, и мир в безвременье застыл.
Не осталось времени, но осталась связь, и потоки писем повелевают работать. Письма, письма, письма… Но не те и не о том. Слова свиваются в кольцо, и, пытаясь вырваться из окружения, я выключаю компьютер и выхожу на улицу.
И тут же плотная, вязкая субстанция обволакивает меня липкой плёнкой. Тяжело дышать – воздух едва просачивается сквозь туман, – но я иду вперёд. Каждый шаг сложнее предыдущего, серость вокруг обретает упругость резины, и, наконец, я не могу двигаться дальше, и вынужден повернуть назад.
Да и на что я рассчитывал? По сторонам, то там, то здесь возникают призраки – тёмные силуэты брошенных машин, тусклыми пятнами просвечивающие сквозь пелену. Даже им не удалось преодолеть сопротивление…
На пустынной улице не слышно звуков, и я невольно ускоряю шаг, подгоняемый смутной тревогой. Или это туман гонит меня к дому?
Холодные консервы, горький чай – скудная вечерняя трапеза.
А назавтра цикл повторяется вновь – письма, работа. Кому они нужны, когда мир канул в пустоту? Но хватит – я брошу всё, не буду отвечать, я буду писать только те письма, что важны мне. И я пишу их целый день, но они остаются без ответа. Я посылаю по проводам частички себя, одну за другой, но ничего не получаю взамен. А на линии всё те же короткие гудки…
И я опять выхожу в город и стремлюсь туда, к ней, но стена тумана отбрасывает меня, заталкивает в подъезд, и я уже начинаю сомневаться, есть ли хоть что-то за этой стеной.
Череда дней, сменяющих друг друга, одинаково безумных. Фрагментарность мира обостряет чувства. Я ощущаю электричество, ощущаю, как оно пронизывает моё тело, каждую клеточку. Порой я начинаю думать бинарным кодом.
Однажды я замечаю, что туман перешёл в наступление. Передовой отряд проскользнул сквозь оконную раму и скопился в углу комнаты. И пусть это лишь жалкий клочок, мне становится страшно.
Туман поглотил всё. Не видно ни зги. Но я больше не боюсь. Мне не нужно зрение, не нужны другие чувства. Еда давно закончилась, но и она мне больше не нужна.
Я воспринимаю токи электричества, я питаюсь электричеством, а туман мне в том помощник – он прекрасный проводник, и мне не надо предпринимать никаких усилий, чтобы слиться с сетью.
Я туманное существо. Застыв в неподвижности, я могу послать любой сигнал по любой сети силой одной только мысли.
Единицы сменяют нули, а нули – единицы, отсчитывая дискретное время.
06—13.06.2020
Камень
Пропылённый «уазик» остановился у кромки леса.
– Приехали, – сказал водитель. – Дальше вы уж своим ходом. А лучше бы плюнули, да назад повернули. Мало ли чего может случиться, в Зоне-то.
– Не думаю, что мне что-то грозит, – ответил я.
– Ну, как знать… Недаром два КПП на дороге поставили. Живы-то вы, положим, останетесь, а вот за остальное я бы ручаться не стал. Много я вас, ходоков, уже перевозил, и всегда одно и то же: в Зону уходит один человек, а возвращается другой. Смурной, будто вынули из него что-то…
То, что Зона меняет людей, было известно уже давно. Десять лет назад в этом районе упал метеорит. Для его изучения отправили несколько научных экспедиций, но, в общем-то, особого внимания метеорит к себе не привлёк. Однако вскоре после возвращения все участники экспедиций поспешно уволились из своих институтов, и это заметили СМИ. Большинство учёных избегало давать интервью, остальные отвечали на вопросы журналистов уклончиво и витиевато. Тем не менее, становилось понятно, что исследователи обнаружили нечто необычное и пытаются скрыть это от прессы.
К метеориту стали стекаться любопытные, и с каждым днём таких людей становилось всё больше. В ту же пору в районе падения метеорита произошло несколько лесных пожаров, опустошивших довольно обширную территорию вокруг метеорита. С чьей-то лёгкой руки выжженную землю окрестили Зоной.
Пожары не напугали людей, и поток паломников к метеориту не иссякал. Людей словно магнитом тянуло сюда. Однако, вернувшись домой, паломники все до единого становились апатичными и малоразговорчивыми, увольнялись с работы, иногда даже уходили из дома в неизвестном направлении, в общем, с ними происходило то же самое, что и с учёными, первыми посетившими Зону.
Как бы то ни было, к концу третьего года из-за массовых увольнений ситуация в экономике стала угрожающей, и на Зону наконец-то обратило внимание государство. Оно наложило запрет на посещение Зоны – чтобы попасть туда, теперь надо было выхлопотать себе спецпропуск. Зона была обнесена двумя рядами колючей проволоки и охранялась силами армии. Хотя некоторым ловкачам всё же удавалось обойти охрану, паломничество к метеориту теперь не носило массового характера.
Я давно хотел попасть в Зону, но поначалу меня отпугивало то, что происходило с побывавшими там, впоследствии же никак не удавалось получить пропуск. Так что теперь, достав за большие деньги разрешение на посещение, я не намерен был отступать.
– Идите прямо по дороге, – сказал шофёр, видя, что я не собираюсь возвращаться. – Когда дойдёте до Змеевки, поищите там деда Семёна. Он вам покажет путь, а если будет в настроении, то и доведёт до метеорита.
– Разве в Зоне кто-то живёт? – удивился я.
– Дед Семён – последний. Когда началась эвакуация, он не захотел покинуть родную деревню, так там и остался.
Я вылез из машины, и она, урча мотором, скрылась в лесу. От долгого сидения затекли ноги и ломило спину – сказались три часа пути по тряской, ухабистой дороге и ночной переезд до Нижнего Новгорода в холодном поезде с хронически незакрывающимися окнами.
Потянувшись, я надел на плечи рюкзак и направился по дороге через поле. Хотя июльское солнце, сиявшее в почти безоблачном небе, начинало припекать, путь не был в тягость. Свежий ветерок пробегал по полю, ласково причёсывая зелёную равнину.
Однако поле скоро кончилось, и дорога пошла по сгоревшему лесу. Лес этот представлял собой весьма удручающее зрелище: выжженная земля, чёрные, обуглившиеся стволы деревьев, многие из которых попадали тут и там, перегораживая порой дорогу. Тяжёлую, давящую атмосферу не могла скрасить даже молодая поросль, старательно пробивающая себе путь к жизни. Над пепелищем витал застоявшийся запах гари, он сопровождал меня неотступно всё то время, что я шёл через пожарище, и накрепко въелся в одежду.
К трём часам лес, наконец-то, кончился. Вскоре я увидел покосившуюся ржавую табличку, на которой было написано «Змеевка».
В деревне не осталось практически ни одного целого дома – одни облизал пожар, другие разрушились сами, оставшись без присмотра.
Пройдя в другой конец деревни, я увидел жилище деда Семёна. Старая изба вросла в землю по самые окна. Крыша прохудилась во многих местах и была залатана дощечками разной формы и цвета. Дом и огород окружал покосившийся забор и неглубокая канава, наверняка выкопанная для защиты от пожара. Через канаву был перекинут дощатый мостик.
Сам дед Семён работал в огороде. Увидев меня, он оторвался от своего занятия и подошёл, поглаживая окладистую белую бороду, в которой застряли частички земли.
Расспросив, кто я таков и зачем пожаловал, он обещал отвести меня к метеориту на следующий день.
– А сегодня нельзя? – спросил я.
– Сегодня никак. Гроза будет, не дойдём.
Я не стал его уговаривать, хотя в грозу верилось с трудом – на небе не было ни облачка. Однако старик оказался прав: через какой-нибудь час подул порывистый ветер, нагоняющий духоту, и на горизонте появилась чёрная кайма – край грозовой тучи. Вскоре она закрыла полнеба. Под её громадным брюхом сверкали частые вспышки молний, и гром рокотал, не останавливаясь ни на мгновение. Прошло несколько минут, и стало темно, как ночью – туча безраздельно завладела небом.
И тут, словно прорвавшись сквозь преграду, с неба хлынули холодные водяные потоки. Они яростно стегали крышу дома и землю, будто стараясь пробить её насквозь. Вспышки молний выхватывали из темноты сжавшуюся под ударами ливня деревню.
Стихия бушевала больше часа, а потом гроза резко, так же, как и началась, сошла на нет, и в чисто вымытом небе радостно засверкало солнце.
Дотоле сухая земля раскисла и превратилась в по-осеннему неприятную грязь, а канава вокруг дома до краёв наполнилась водой и напоминала средневековый ров. По улице теперь нельзя было пройти без резиновых сапог.
Я пережидал грозу на крыльце, дед Семён же ушёл в дом. Когда дождь кончился, он выбрался наружу.
– И часто у вас здесь такая непогода? – поинтересовался я.
– Да почитай, что каждую неделю. Как снег стает, так и начнётся, только к сентябрю и распогодится более-менее. Раньше-то такого не бывало, пока каменюга твоя с неба не грохнулась. А потом как пойдёт… И всё-то сосну зажжёт, то ёлку. Так лес и поперевёлся, и деревни не стало…
На следующее утро мы рано вышли из деревни, и к полудню были у метеорита. Падая, он пропахал в земле глубокую борозду, которая теперь заросла травой и вписалась в окружающий ландшафт. Сам камень наполовину увяз в мягком грунте, но даже так он внушал уважение. Тёмно-серый космический странник почти правильной сферической формы, десяти метров в поперечнике нашёл свой последний приют на Земле.
Подойдя поближе, я увидел, что вокруг метеорита раскидано множество плоских овальных камешков размером чуть поменьше ладони. Я подобрал один из них. Сверху (или снизу?) на камне был изображён диковинный рисунок – причудливая вязь тончайших линий. Я взял ещё несколько камней, и на каждом обнаружил подобный рисунок. Я сравнил с десяток камней – несмотря на похожесть, все рисунки были индивидуальны, ни один не повторялся. В это время ко мне подошёл дед Семён.
– Что это? – спросил я у него, показывая один из камней.
– Камень.
– Я вижу, что не гриб. Что это за камень?
– Просто камень. Их вон та штука делает, – он показал на метеорит. – Только эти уже выброшенные, холодные. Да ты, чем глаза таращить, зайди с той стороны, там подкоп есть под днище. Залезь туда, да руку-то и приложи – и тебе сделает.
До крайности удивлённый, я поступил так, как велел старик. Обойдя метеорит, я обнаружил довольно широкий лаз. Выпавшая вчера влага ещё не до конца впиталась, и в лазе слякотно хлюпало, но я всё-таки дополз до дна.
Метеорит теперь был прямо надо мной. Перевернувшись на спину, я дотронулся до его шершавой поверхности и тут же уловил едва ощутимую вибрацию. Прошло секунд десять, и вдруг я почувствовал тяжесть в ладони. Поднеся её к глазам, я рассмотрел камешек, который «выдал» мне метеорит. Он идеально ложился в мою ладонь, а рисунок отчётливо выделялся на поверхности, несмотря на темноту лаза. Я сжал руку, и в этот момент всё моё тело словно пронизало теплом, и душу окатила волна радости.
Я вылез из лаза грязный, но довольный. Дед Семён посмотрел на меня понимающим взглядом и ничего не спросил. Вскоре мы тронулись в обратный путь.
* * *
Спустя сутки я был дома, и уже на следующий день пошёл на работу. Хотя, сидя в поезде, я то и дело сжимал лежащий в кармане камень, чтобы вновь испытать то радостное ощущение, на этот раз я решил не брать его с собой.
С момента прихода на работу и до самого вечера меня сверлило беспокойное чувство утраты. Я понял, что мне недостаёт камня. Я трудился в полузабытьи, невпопад отвечал на расспросы коллег о Зоне, а то и вовсе отмалчивался, и, конечно же, ни словом не обмолвился о камне. В конце концов, я отпросился с работы на час раньше и опрометью кинулся домой. Только сжав в руке камень, я смог восстановить душевное равновесие.
На следующий день, уходя на работу, я положил камень в карман. Просидев два часа на своём месте, я, повинуясь безотчётному порыву, написал заявление об уходе и навсегда покинул контору.
Прошла неделя с момента увольнения. Я стал меньше есть и спать – камень заменяет мне пищу и сон. Теперь я кладу его под подушку, чтобы, очнувшись после очередного кошмара, незамедлительно найти успокоение.
За неделю моё зрение обострилось. На улице или в транспорте я всё чаще замечаю людей так же, как и я, украдкой сжимающих свои камни. Простые люди этого не видят, мы кажемся им чудиками, городскими сумасшедшими, жертвами Зоны, кому как…
Минул месяц с тех пор, как я вернулся из Зоны. Это событие можно было бы отметить, если бы я мог встать с постели.
Я чувствую себя совершенно разбитым, голова трещит, меня ломает, кидает то в жар, то в холод, температура постоянно скачет от тридцати пяти до сорока и обратно, я то мечусь в бреду, то забываюсь тяжёлым беспокойным сном. И так уже неделю! Я вызвал бы врача, если б не боялся, что он найдёт и отберёт камень. Да и камень не советует мне этого делать. Сегодня ночью мне показалось, что он разговаривает со мной, и руны на его поверхности светятся слабым ласковым светом.
Второй день трясёт меня в лютой лихорадке. Вдобавок к тому, проснувшись ночью, я не нашёл под подушкой камня, и до утра стучал зубами в ознобе. Наутро камень обнаружился на тумбочке – не иначе, я сам его туда отбросил в беспамятстве.
Когда всё это кончится?
Я проснулся в восемь. Голова не болела и лихорадка прошла. После вчерашнего пика это было неожиданно. К тому же, я впервые за последние недели выспался. Умывшись, я почувствовал себя обновлённым, я словно скинул какие-то невидимые оковы.
Позавтракав, я вспомнил о камне – оказывается, я ни разу не воспользовался им за всю ночь и утро. Я пошёл в комнату, но не нашёл его ни под подушкой, ни на тумбочке. Я удивлённо сел на кровать. В этот миг на кухне жалобно зазвенело стекло. Я сорвался с места и бросился туда.
На полу среди осколков окна барахтался камень. Почувствовав моё приближение, он вскочил на невесть откуда взявшиеся тонкие ножки и встряхнулся, блеснув знакомым мне рисунком.
Когда я сделал шаг ему навстречу, камень расправил за спиной крылья, взлетел и выскользнул в им же самим разбитое окно. Он стремительно уносился прочь в ослепительную лазурь, где уже весело резвились тысячи его собратьев.
31.10.2007
Энтропия
Энтропия изолированной системы не может уменьшаться.
Второе начало термодинамики.
– Итак, эксперимент начат сегодня в одиннадцать часов по Москве, – сказал Девятов после традиционных вступительных слов. – Завтра в это же время он будет завершён. Если у вас есть какие-то вопросы, я готов на них ответить.
– Павел Анатольевич, – тут же отреагировал журналист одного из местных изданий, – поясните ещё раз, пожалуйста, суть эксперимента.
Вопрос уже стал традиционным. Хотя два года шли широкие дискуссии о темпоральной установке, на каждой пресс-конференции находился кто-то, кому необходимо было прояснить суть дела. Естественно, на этот вопрос имелся заранее заготовленный и не менее традиционный ответ.
– Если говорить упрощённо, – начал Девятов, – то мы собираемся остановить время, вернее, мы уже сделали это. Конечно, время – это не поезд, и в реальных условиях речь идёт не о его остановке, а лишь о существенном замедлении. Для того чтобы лучше уловить суть эксперимента, давайте проиллюстрируем его идею графически. Коллега, выведите схему на экран, – эти слова были обращены уже ко мне.
– Всем известно, – продолжил Девятов, взяв указку и подойдя к экрану, – что при движении космического корабля в сильном гравитационном поле время на нём течёт медленнее, нежели на Земле. Суть эксперимента в создании при помощи нашей темпоральной установки подобного поля около самой Земли. Оно изображено в виде белого кокона вокруг Земли на данной схеме Солнечной системы. Земля постоянно движется в этом поле, но и поле перемещается вместе с Землёй. В результате, время на планете течёт медленнее, чем в остальной части Солнечной системы. Отмечу также, что потенциал поля довольно быстро убывает при удалении от Земли, так что за пределами кокона его влияние крайне мало. Однако, как вы видите, Земля и Луна находятся внутри гравитационного поля, поэтому в ходе исследования немалую трудность представляло для нас обеспечение стабильности орбит и вращения этих небесных тел. Я думаю, мы не будем сейчас вдаваться в подробности теории, желающие найдут информацию сами.
– Павел Анатольевич, – последовал очередной вопрос из зала, – а каковы будут последствия эксперимента для обывателя, далёкого от физических теорий?
– Эксперимент продлится в течение суток по локальному времени Земли, тогда как в Солнечной системе пройдёт стандартный год, так что завтра снова будет вторник, пятнадцатое мая. Наша планета совершит полный оборот вокруг Солнца, поэтому сегодня ночью будет зима. Кроме того, вращение Земли вокруг собственной оси никто не отменял, в связи с этим смена дня и ночи происходит каждые четыре минуты, что соответствует обычным суткам по времени Солнечной системы. Это явление вы, наверное, уже успели заметить.
– А что будет с результатами опыта?
– В каком смысле?
– В практическом. Найдут ли они применение, или это очередная вещь в себе, на которую лишь зря потрачены время и деньги?
– Я бы не стал ставить вопрос так категорично. Зачастую возможность применения теоретических результатов возникает через сотню лет после их разработки, а то и позже. Сложно говорить заранее и в нашем случае, но вполне вероятно, что, замедляя локальное время не в триста шестьдесят пять, а в тысячи и миллионы раз, мы сможем осуществить межзвёздный перелёт. Соответствующие разработки уже ведутся.
Эти слова вызвали шквал новых вопросов, и пресс-конференция затянулась, так что в лабораторию мы вернулись лишь к трём. Небольшое её помещение, добрую половину которого занимала теперь темпоральная установка, находилось в левом крыле университета в самом конце коридора первого этажа. Профессор Павел Анатольевич Девятов заведовал лабораторией уже без малого пятнадцать лет, и за ней прочно укрепилось название «лаборатория Девятова» взамен труднопроизносимого официального наименования.
Исследования, проводимые Девятовым, были далеки от основных направлений, разрабатываемых факультетом, поэтому редкий гость захаживал в нашу лабораторию. Однако два года назад, после получения и публикации основных результатов ситуация изменилась. К доработке и проверке теории подключилось всё научное сообщество, проводились сотни локальных экспериментов. Итогом всей работы стало разрешение на эксперимент глобальный, принятое на уровне ООН. Теперь журналистов и просто любопытствующих отсекали от лаборатории два грозного вида охранника с автоматами. Ещё несколько паслось под выходившими на парк окнами.
На фоне поднятой вокруг эксперимента шумихи сам запуск установки прошёл тихо и буднично. В назначенный час мы – Девятов, я и Лена, также работавшая ассистентом профессора, – в очередной раз проверили все узлы системы и привели её в действие без излишней помпезности и пафосных речей перед камерой. Третий ассистент Девятова в это время отсыпался у себя дома перед грядущим ночным дежурством.
Придя с пресс-конференции я сменил Лену у темпоральной установки. Впрочем, последняя работала соответственно программе и хлопот не причиняла, так что остаток дня прошёл в вынужденном безделье. В одиннадцать часов вечера я со спокойной совестью отправился домой. В это время в Северном полушарии была уже поздняя осень. Сырой промозглый воздух забирался в лёгкие, и, вдобавок ко всему, шёл проливной дождь.
Дома, напившись горячего чая, я сразу лёг спать. Однако сон не шёл и большую часть ночи я проворочался в каком-то полусне-полуяви.
Будильник поднял меня в восемь. Комнату заливало весеннее солнце, его блики медленно ползли по стене. Я посмотрел в окно. На доме напротив висел огромный красный плакат с серпом и молотом и надписью «Слава КПСС». Не успел я удивиться, как наступила ночь, скрыв от меня полотнище. Когда вновь рассвело, плаката на своём месте не было. После бессонной ночи голова соображала плохо, поэтому я списал видение на усталость.
Пока я шёл в университет, на улице заметно потеплело, а к одиннадцати часам вокруг снова ощущался май.
Ровно в одиннадцать мы остановили темпоральную установку. Та послушно выключилась.
А ещё через минуту на улице стемнело.
– М-да, любопытно, – сказал Девятов, когда первый шок прошёл. К тому времени день и ночь успели уже несколько раз смениться. – Однако делать с этим что-то надо и чем быстрее, тем лучше. Похоже, выключение установки не повлияло на поле, следовательно, нам нужно исправлять положение. Создать противополе вряд ли получится – мы не знаем теперешних параметров того, что сейчас происходит на орбите. Какие будут предложения?
Предложений не последовало. В конце концов, было решено попробовать хотя бы разобраться в происходящем, а там, возможно, и выход наметится. Не теряя времени зря, мы принялись за расчёты. К вечеру, не добившись толку и окончательно запутавшись, мы разошлись по домам, отложив проблему до завтра.
Ночью мне позвонил профессор и спросил, не замечал ли я чего странного. Я рассказал про плакат.
– А я вот только что видел гусара на лошади, – ответил Девятов. – Но это так, к слову. Я звоню не поэтому. Я сейчас провёл некоторые расчёты… Похоже, нам удалось создать первую замкнутую во времени систему. Последствия представить пока сложно…
– Энтропия? – прервал его я.
– Если называть так меру неопределённости нашей системы, то вполне возможно… Возможно, что она будет увеличиваться… Вопрос только в том, насколько приложимы здесь результаты термодинамики. Хотя, кажется, процесс уже начался. Особенно, принимая во внимание плакат и гусара… Кстати, вы не замеряли в последнее время продолжительность суток?
– Нет.
– А я замерил. Сейчас это три минуты двенадцать секунд.
К утру сутки сократились настолько, что смена дня и ночи уже не воспринималась органами чувств – город заволокла какая-то серая полумгла, и хотя воздух был сух, казалось, что вокруг туман. Дом напротив пропал, вместо него паслась на зелёной лужайке задумчивая корова.
В городе царил хаос. Автомобили и конные экипажи, бородатые крестьяне в лаптях и пионеры, деревянные лачуги и бетонные коробки высоток – всё смешалось на улицах. Периодически одни куски пейзажа исчезали и появлялись новые, на месте ровной дороги вырастали холмы, с разных сторон слышался то русский язык, а то и старославянский.
Здание университета, когда я приблизился к нему, выглядело гораздо моложе, чем несколькими днями ранее. Мои опасения подтвердились внутри: лаборатория и нескольких примыкающих помещений превратились в одну большую лекционную залу, в которой пожилой профессор в костюме старинного покроя вещал что-то собравшимся студентам. Темпоральной установки не было и в помине.
Покинув университет, я попытался позвонить Девятову, но не смог – не работали телефоны, – поэтому отправился к нему домой. Пока я шёл, смешение времён вокруг увеличивалось – теперь со всех сторон звучали слова и совсем незнакомого древнего языка.
На одной из улиц мне навстречу бросился мужик в звериной шкуре и с палкой в руке. Намерения его явно были не дружественные, и спасся я только благодаря удачно подвернувшемуся извозчику, умчавшему меня в неизвестном направлении.
Высадив меня, когда опасность миновала, извозчик потребовал плату. При виде современных денег он разозлился и попытался стегнуть меня хлыстом. Я увернулся, и он, матерно выругавшись, укатил.
Оглядевшись, я понял, что оказался неподалёку от собственного дома, однако теперь это был уже совсем другой район. Вместо большинства зданий возвышались незнакомые мне деревья с толстым стволом и раскидистой кроной, формой листьев напоминающие берёзы, а массивностью ствола – дубы. Мой дом заменил котлован, в котором неторопливые строители забивали сваи.
Энтропия продолжала увеличиваться в ускоряющемся темпе – над моей головой, пронзительно крича, пролетел археоптерикс…
А потом я исчез.
06.10.2008
Тени
миниатюры
Старый дом
Стрелка часов с трудом прокладывает путь сквозь вязкое от воспоминаний время. Проходит час, и из-за дверки неспешно вылезает кукушка, зевая и потягиваясь, кукует раза три, чтобы просто обозначить своё присутствие, и скрывается вновь.
Массивные шкафы и буфет так давно стоят на одном месте, что их ножки приросли к доскам пола, и сдвинуть их уже вряд ли кому-то удастся.
Все звуки в этом старом доме ленивы, будь то скрип половицы или шум ночного дождя, стучащего по крыше. И даже шуршащая в подполе мышка никуда не торопится, вдумчиво уничтожая прошлогодние запасы.
Происхождение видов в электронную эпоху
Первоначально на них, маленьких и неприметных, не обратили внимания. К середине века они были уже повсюду. Никто не знал, как они это делают, но стоило только скользнуть по одному из них взглядом, и ваш разум оказывался под их полным контролем.
Лишь редкому счастливцу удавалось избежать подчинения. Фактически миром правили они.
И никто не знал, откуда они пошли. Но первым был он. Рассказ, который вы сейчас читаете.
Ночь
Ночь. Тёплый сумрак лениво переваливается через подоконник и затопляет комнату. Пушистым одеялом он обволакивает предметы, сглаживая острые углы.
Фонари за окном горят тусклым ровным светом, и свет этот, просачиваясь сквозь густую темноту, оставляет на полу и дальней стене бледный след, рисующий второе, вытянутое вдоль комнаты окно на линолеуме и обоях.
Полуночным тигром на мягких лапах крадётся в глубине коридора кошка.
Над спящим миром царит тишина, лишь изредка нарушаемая проносящейся по дороге машиной, стремительно и шумно разрезающей волны ночи.
Но, пролетев, машина исчезает во мраке, и воды смыкаются, плавным колыханием восстанавливая нарушенный покой. Капли времени продолжают падать, неслышно растворяясь в ночи…
Скорость
Шорох асфальта, гром мотора, ярость музыки. Колёса стремительно наматывают на себя полотно дороги. Сполохи света – разноцветные огни большого города – мелькают вокруг в необузданной шаманской пляске.
Мотор набирает обороты, стараясь поспеть за бешеным ритмом гитарного соло. Оно взвивается в крещендо и опадает, летит в неведомые дали, разрезая упругий воздух крыльями пентатоники. В погоне за гитарой нога сама нажимает на педаль газа, и скорость возрастает.
Под натиском скорости очертания домов по обеим сторонам дороги сливаются в единый массив, а свет фонарей превращается в бесконечную оранжево-белую ленту. Остаются позади светофоры, удивлённо взирающие красным оком в темноту, последние стражники безмолвных перекрёстков. Да и сам город вскоре исчезает в зеркале заднего вида. А скорость продолжает нарастать.
Ночь, схватившая в цепкие лапы дорогу, обволакивает её густой чёрно-синей пеленой, притупляет восприятие. Но гитарные риффы сменяют один другой, не давая ни секунды передышки. Автомобиль дрожит в погоне за ускользающим временем, и кажется, что колёса вот-вот оторвутся от земли.
Далеко впереди возникают две жёлтые точки – через несколько мгновений встречная машина с резким свистом проносится мимо, и вновь нет ничего впереди кроме тёмного горизонта.
Один такт, второй, третий, четвёртый… Визг тормозов, визг гитары, резкий поворот… и снова газ, снова скорость, снова неудержимое соло…
Морозный день
День морозно блестел солнечными лучами, прорезающими чистый прозрачный воздух и отражающимися от оконных стёкол и от снега, расцвечивая его белизну всеми цветами радуги. Небо, как это и положено в морозные дни, было свободно от облаков, и солнце издевательски дразнило мир своей яркой холодностью. Скованные морозом деревья утяжелёнными снегом ветками нависали над безлюдными тротуарами – люди предпочитали сидеть в тёплых квартирах, не показывая носа на улицу. Солнце медленным бегом по небосводу неспешно отмеряло тягучие минуты, пока, наконец, не свалилось за дом на противоположной стороне улицы, позволив ночи окутать город своим сумеречным покровом.
Вечное движение
Облака тяжело нависают над городом, предвещая снег. Пушистые медвежьи лапы облаков обнимают солнце, и закат расцвечивает их оранжевым, красным и фиолетовым.
Грандиозное небо затапливает улицы холодной торжественностью, и даже равномерный шум машин становится тише, перемещаясь на самую границу восприятия, словно бы поглощённый закатом.
По улице текут потоки транспорта, ещё не схваченные морозом, стремясь успеть каждый к своей цели, пересекаясь, смыкаясь и расходясь, и дым из выхлопных труб клубится в холодном воздухе жалким подобием облаков в небе.
Так и нити судеб миллионов людей внутри на миг соприкасаются, чтобы тут же разойтись навсегда, на перекрёстках под равнодушным взглядом светофоров, на длинных улицах и в узких переулках.
Город. Закат. Конец ноября.
Лестница
Белые ступени, белые стены. Винтовая лестница тянется вверх. Я знаю, что я не один здесь, но изгибы так резки и так часты, что я не вижу тех, кто впереди или позади. Толстая каменная кладка поглощает звуки, и я ощущаю себя в белом вакууме.
Нельзя останавливаться – лишь движение напоминает о реальности, но ступени круты, и от долгого подъёма ломит ноги. От нескончаемых поворотов, всё в одну сторону, кружится голова, и взгляд не в силах отыскать точку опоры среди белого безумия.
Здесь нет секунд, есть только шаги, и время живо, пока они продолжаются. Лестница тесна – её ширины едва хватает, чтобы прошли плечи, и кажется, что стены всё ближе и ближе, готовые схлопнуться. Усталость и страх замедляют шаги, но лестнице это и нужно – пространство сжимается и белизна высасывает кислород, и трудно дышать.
Чем выше, тем сложней заставить себя идти дальше, и уже не верится, что где-то есть выход из каменного мешка.
Удав лестницы стягивает кольца, предвкушая очередную жертву.
Немое кино
Два.
По чёрной выжженной пустоши бредут двое, мужчина и женщина. Пыль покрыла одежду и впиталась в морщины на лице, а волосы пепельно-серы, хотя оба ещё молоды. Сквозь плотные тучи сочится тусклый свет, и путь кажется бесконечным.
Однообразие пейзажа растягивает часы. Призрачным маяком возникает на границе зрения ствол клёна, обгоревший снизу, но ещё живой. Октябрьский ветер оборвал всю листву, и она жёлтым ковром легла у подножия дерева. Однако вскоре этот островок цвета остаётся позади, и снова вокруг лишь чёрная монотонность.
На ночь двое прячутся от ветра и холода в канаве, бывшей некогда руслом ручья. Под старым плащом они видят сны о прежней жизни, зелёные леса и полноводные реки, и краски, море красок.
На следующий день они достигают города. Немногие уцелевшие жгут костры среди руин и недобрым оценивающим взглядом провожают путников. Те стараются не приближаться, они хотели бы покинуть город как можно скорее, но разрушенные дома – единственное место, где есть шанс найти хоть что-то съестное, и они вынуждены мириться с опасностью.
Когда город, наконец, остаётся позади, начинается дождь. Ледяные отравленные струи вмиг промачивают одежду, изгоняя остатки тепла. Однако дождь наполняет подставленные фляги, даруя странникам надежду.
Но надежда тщетна. Ночью над горизонтом поднимается красное зарево. Оно ширится и наплывает.
Три.
Колумб
Он проснулся за несколько сот лет до остального экипажа по сигналу от пристыковавшегося автоматического сверхсветового корабля. Недаром в его разработку он вложил всё состояние – теперь он точно будет первым человеком, достигшим звёзд, и никто ему не сможет помешать. Релятивистский корабль был лишь подстраховкой: привыкши всегда и во всём быть первым, он предусмотрел все варианты.
Ступив на поверхность планеты, он увидел точную копию своего земного дома. Навстречу вышел дворецкий: «Сэр, мы знали, что вы не захотите жить в лесу и решили сделать вам сюрприз». Первым был дворецкий…
2004—2023
Планета лесов и степей
Был уже поздний закат, когда Василий Степанов, поужинав, вышел из кафе. Заканчивался очередной день его пребывания на Форстеппе. Сорокалетний чиновник Налогового Управления Земли, он впервые покинул родную планету. Однако с первых же минут после приземления Василия не покидало ощущение, будто он никуда не улетал – настолько этот недавно колонизированный мир напоминал ему Землю.
Инспекционная проверка, с которой Василий прилетел на Форстеппу, отнимала у него много времени и сил, поэтому сейчас он решил дойти до гостиницы пешком, чтобы немного развеяться.
Медленно догорал закат. Последние лучи солнца оранжево-красными бликами застывали на стёклах домов. По улицам неспешно прогуливались прохожие, наслаждаясь тёплым вечером. В безветренном воздухе раздавались мелодичные звуки гитары. Гитарист со спутанными, давно не стрижеными волосами, в поношенном кителе некогда синего цвета стоял на углу. Перед ним лежала шляпа, в которую прохожие иногда бросали мелочь.
Проходя мимо музыканта, Василий пробормотал себе под нос: «И здесь эти бездельники. Земли им мало».
Гитара издала резкий звук и затихла.
– Зря вы так.
Василий остановился и обернулся назад.
– Я говорю, зря вы так, – повторил гитарист. – Про бездельников и про Землю… Вот вы, наверно, недавно прилетели. А я видел эту планету, ещё не испорченную человеком, и многое могу рассказать. Хотя вряд ли вам будет интересна моя история…
Только сейчас Василий обратил внимание на взгляд незнакомца – пронзительный взгляд многое испытавшего человека. Извинившись за грубость, Василий попросил гитариста рассказать свою историю.
– Вы думаете, я всегда зарабатывал игрой на гитаре? Вы ошибаетесь. Когда-то я был пилотом, командиром космического корабля.
Вы, наверно, помните, какой поднялся шум, когда была обнаружена Форстеппа. Ещё бы – первая планета земного типа среди тысяч, непригодных для жизни. Все только и судачили о колонизации. Уже больше десяти лет прошло с той поры…
Двадцать три года мне тогда было, я совсем недавно закончил Высшее Космическое училище и успел совершить едва ли с десяток самостоятельных рейсов. Да и то были всего лишь грузовые перевозки в пределах Солнечной системы. Каково же было моё удивление, когда именно меня назначили командиром экспедиции на Форстеппу.
Я как сейчас помню тот день. У меня был двухнедельный отпуск после очередного рейса, и я сидел дома, отдыхая. И вдруг меня срочно вызывают в Генеральное управление Космических Полётов. Первая мысль была – я где-то ошибся во время последнего рейса, и буду за это отчитан. То, что вызов связан с Форстеппой, мне тогда и в голову не приходило.
Не буду утомлять вас описанием предполётной подготовки и самого перелёта – они прошли без неожиданностей. Через два с небольшим месяца после начала приготовлений наша экспедиция достигла Форстеппы.
Нам предстояло осуществить первичный сбор данных о планете для того, чтобы потом земные аналитики решили вопрос о её колонизации. Задание казалось достаточно простым, поэтому нам было дано две недели для его выполнения.
Помимо меня на борту было четыре человека: второй пилот Иван, Ганс, биолог из Германии, английский химик Дуглас, пожилой уже дядька, и наш физик Фёдор.
По данным американцев, открывших Форстеппу, планета была очень комфортной для людей. Как и на Земле, большую часть поверхности занимали океаны, климат же был более мягкий и ровный. Почти вся суша была покрыта степями, перемежавшимися лесами, и это странное чередование наблюдалось даже в высоких широтах. За это американцы и назвали планету Форстеппой