Феномен всемедиа. Генезис, проблемы, участники

В данном разделе будут представлены основные вехи развития феномена медиальности в исторической ретроспективе, начиная с эпохи поздней античности и вплоть до текущей фазы общества третьей волны. Основной акцент делается на признание и обоснование ключевой роли древнего гнозиса (оппозиционного христианству учения о мире и человеке) в конструировании медиареальности как таковой в формате эонических переплетений множества переходных уровней наличного бытия.

1.1. Медиатехнологии в философско-историческом дискурсе

Статья посвящена феномену медиальности как одной из важнейших характеристик средств массовой информации. Автор отстаивает положение об амбивалентной сущности медиа, которые, с одной стороны, призваны к соединительной миссии в отношении объектов окружающей действительности; с другой стороны, наоборот, именно медиа расчленяют слитную реальность на отдельные сегменты. Диалектизм и антиномичность соединительной и дифференцирующей функций СМИ следует учитывать теоретикам, исследующим медиаэффекты, имеющие парадоксальную специфику.

The article is devoted to the phenomenon of mediality as one of the most important characteristics of mass media. The author defends the position about the ambivalent nature of media, which, on the one hand, are called to a connecting mission in relation to objects of surrounding reality; on the other hand, on the contrary, it is the media that dissects the merged reality into separate segments. The dialectics and antinomics of the connective and differentiating functions of the media should be taken into account by theorists who study media effects that have a paradoxical specificity.

Ключевые слова: массмедиа, мера, связь, очищение, симплификация, смысл, элиминация, философский дискурс.

Key words: mass media, measure, connection, purification, simplification, meaning, elimination, philosophical discourse.

Опубликовано: Вестник Ленинградского университета им. А.С. Пушкина. – 2020. – №1. – С. 200-207.

Философский афоризм «Человек есть мера всех вещей», принадлежащий античному софисту Протагору, известен всем. Чуть менее известно продолжение данного высказывания: «…существующих, что они существуют, не существующих, что они не существуют»1. В классической трактовке оно означает, что человек самостоятельно приписывает онтологический статус объектам окружающего мира, градуируя их от бытия божественного до абсолютного ничто, тем самым как бы подчеркивается радикальное сомнение субъекта в объективности действительности: она упаковывается в оболочку скептицизма. Именно с Протагора, по мнению исследователей, начинается отход человеческой мысли от слепой погруженности в религиозное созерцание, именно Протагор может быть признан родоначальником научного релятивизма2. Однако вопрос, видимо, значительно глубже, чем банальная ранжировка философов по концептуальным вероучительным нишам.

Дело в том, что Протагору, как нам кажется, впервые в истории удалось разглядеть человеческое само по себе, которое станет вскоре базовым эталоном познания мира. По сути, была сконструирована узкоформатная рамка-прицел, через которую стало удобно постигать явления и процессы. До Протагора было неудобно, поскольку человек как феномен был растворен в общем континууме мироздания наравне с другими вещами, не имея твердой точки опоры, чтобы преодолеть антропо-космический изоморфизм и перепрыгнуть из Мифоса в Логос3. Бывший носильщик хвороста одной изысканной фразой как бритвой обрезал все лишнее, что так долго мешало пропустить мир сквозь игольные уши деликатного разума – хаотичную метаморфичность материи, позорно-промискуитетный бэкграунд сонмов богов, утомительные оргиастические культы, не ведущие ни к чему. И вот после сделанной фокусировки вдруг темный пугающий мир осветился ярким светом понимания истинного положения вещей. Всё оказалось значительно проще в рассортированном согласно предложенной мере универсуме. Был сброшен за ненадобностью громоздкий мифо-поэтический балласт застрявшего in illo tempore4 человечества, на горизонте замаячил образ цивилизованности. Несомненно, протагоровский пафос потряс основания античного общества, которое вступило в череду кризисов, приведших к рождению новой – христианской – эпохи, мерой которой стал уже богочеловек, рассуждавший о далеких прекрасных перспективах для совершенных, а значит о прогрессе и движении времени, из змеи превратившемся в стрелу. Всё, что не касалось человека и богочеловека, оперативно и без терзаний вынесли за условные гносеологические кулисы.

Необходимость протагоровской рамки снова возникает после того, как через полтора тысячелетия образовалась проблема уже христианской спутанности и перегруженности смыслов, помноженных на теоретический холизм и практический магизм эклектичного Возрождения. На Западе католицизм к XV–XVI вв. представлял собой рутинизированный mix из весьма витиеватых догматических формулировок и роскошествующей богослужебной практики, ясное понимание которых было затруднено, в том числе, омертвелой латынью и вызывало справедливое возмущение масс и адекватной интеллектуальной элиты. Собственно, протестантизм совместно с наукой нарождавшегося модерна вновь осуществили процедуру аудита-очищения мировосприятия человека от громоздких напластований «непогрешимых» квазиметафизических идей и фарисейской доктринальности по методу Протагора, значительно усовершенствовав его апотропейно-катарсический аппарат. «Рабочим инструментом», освободившим менталитет европейцев указанного периода от производственного ступора и эвристической пробуксовки стал отрезок – геометрическая фигура, которую можно считать парадигмальным символом Нового времени5, введенным в обращение Галилеем. У Галилея впервые приоритетно рассматривается движение от точки к точке, от мгновения к мгновению, и именно этот дифференциалистский подход, бывший немыслимым, к примеру, в эпоху схоластики или в античные, и, тем более, в первобытные времена, во всем, как отмечает А. Дугин, выделяет отрезок как промежуточное пространство, ограниченное с обеих сторон6. «Во всём» – это означает, что техническая процедура расчленения (отреза) теперь тотально применяется в религиозной, политической, научной, социокультурной и прочих сферах жизни. Это важно, особенно если учитывать знаково-символическую подоплеку сферичности как метафоры цельности и холистской замкнутости, исповедуемые прежде в традиционных обществах. Науки теперь специализировались, общество секуляризировалось, тенденции дробления проникли в область взаимоотношений Ватикана и вышедших из-под его юрисдикции территорий, поддержавших Лютера и Кальвина, капитализм обособляется от феодализма, Небо от земли и даже Бог выносится за скобки при обсуждении узкопрагматических тем в рамках торжествующего деизма. Особым устройством, стимулирующим всё возрастающие тенденции к обособлению вещей друг от друга, стала периодическая печать. Детище, произведенное на свет Иоанном Гуттенбергом в конце XV столетия, ко времени Декарта уже играло существенную роль в формировании рационалистического субъекта-индивида, творящего в режиме «знаю как» прозрачный для любопытствующего ума механистический дискурс. В этой связи очень соблазнительной выглядит задача выявления и переоценки медиальных качеств печати как института, до неузнаваемости трансформировавшего парадигму повседневности. В данной статье будет сделана попытка философско-культурологического пересмотра таких устойчивых с виду понятий, как медиа, медиация, медиальный с целью восстановления присущих им изначально смыслов.

Начнем с того, что изготовление печатной продукции под давильным прессом чем-то напоминает протагорову меру как с точки зрения человека, взятого за эталон, так и с точки зрения технологической операциональности. На самом деле гуттенбергов печатный пресс антропоморфен, о чем нами было сказано в другом месте7 и из чего следует, что человечество словно запрограммировано наблюдать за миром сквозь замочную скважину собственного образа-обреза как аналога печати. Это, во-первых. Во-вторых, печать представляет собой способ определения (создания неких пределов, границ), что естественно отсылает нас к мере, отмериванию, обмеру, и позволяет не сомневаться в родственности обоих вербальных рядов. Напечатанная газетная полоса не перестает оставаться оттиском или штампом, при помощи которого можно отделить, отхватить, дозировать, а значит, лучше понять и легче идентифицировать некий фрагмент бытия (как говорили древние, по частям разумеем). Печать – это мощный идентификатор объектов именно в силу своей неслитности с единой нерасчлененной первоматерией. Она призвана нарезать эту первозданную субстанцию мелкими ломтиками, формируя тем самым систему взаимоотношений между ними. С некоторых пор не человек, а газетно-журнальная периодика становится мерой всех вещей и чуть ли ни единственным способом их сертификации в качестве действительно существующих. То, что не попадало в поле зрения представителей журналистского сообщества и редакторского корпуса теперь становилось как бы дисквалифицированным. Периодическая печать мастерски, на манер гильотины, научилась купировать реальность, избавляя наблюдающую за ней аудиторию от хаоса лишних впечатлений, снижающих четкость понимания жизненной фактуры. Как отмечают некоторые исследователи, сухой повествовательный тон продержался, в частности, в германской прессе в течение всего XVII столетия; даже события, волновавшие в свое время всю Германию, как, например, разрушение Магдебурга, битва при Лютцене, убиение Валленштейна, трактуются с чисто эпическим безучастием и индифферентизмом8. Особая точность и отчетливость английской прессы, ее лаконизм, позволяли некоторым представителям высшего общества усматривать в ней роль «надежного руководителя». Интересно, что эта роль часто ограничивалась специфическими разговорами о туалете ее величества, экзальтированных манерах министров, спортсменов и аристократии. Это и должно было занимать внимание столичного бомонда9. Получается, что родовая миссия печати состоит в том, чтобы не расширять, а, наоборот, ограничивать (=в хорошем смысле – оболванивать?) воззрения потребителей новостей, принуждая не растекаться мыслью по древу, а ужиматься и максимально сосредотачиваться в ментальной алгоритмике. Печать приучает пользователя к информационной диете и даже аскезе, предписывая видеть мир фреймированным рамками искусственной повестки.

Логика данных рассуждений заставляет нас отказаться от устойчивого представления о печати как медиуме, базовой коннотацией которого является, как известно, связь между разрозненными явлениями через посредничество10. Любой периодический печатный орган чаще всего рассматривается как коммуникативный узел, объединяющий противоречивые позиции и точки зрения, вступающие в диалоговую перекличку друг с другом. Однако данный аспект проблемы не должен заслонять от нас обратную – разъединяющую – сторону медиальности. Вторгаясь в некую устоявшуюся систему отношений, медиум всегда располагается между коммуникантами. Тем самым он оттягивает на себя их энергию, автоматически увеличивая расстояние между ними, что является серьезным экзистенциальным препятствием и фактором взаимного удаления, а не близости. Перефразируя классику, можно сказать, что не мир, но меч принесла изначально периодическая печать с собой. Меч, фигуративно рассекающий слипшуюся пластилиновую массу реальности на страницы, разделы, рубрики, параграфы, абзацы, строчки, вмещающие в себя отцеженную, схематизированную квинтессенцию бытия. Но тогда нам стоит признать, что печать с момента рождения была амедиальна.

Амедиальность как врожденное качество средств массовой информации, кажется, можно объяснить модой на философию и методологию Декарта, отчетливо проявившуюся на заре Нового времени. Следует констатировать, что свои первые шаги европейская пресса делала по территории, рационально расчерченной по нормам картезианства, среди которых чистый математический расчет занимает одно из почетных мест. Именно рационализм как ведущий мировоззренческий тренд XVII–XVIII вв. сформировал особый амедиальный характер личности первых медиа. Марзаны, бабашки, реглеты, шпации11и прочий, по сути, хирургический, остро отточенный арсенал средств точного измерения-обрезания бескрайней текстуальности жизни, стал эффективным монтажным станком конструирования дивного нового мира. Очищенного от неожиданностей и ошибок, стихийных и неконтролируемых импульсов. Газета отменяет мир как недоразумение и инфернальную пульсацию, заслоняя его идеальным порядком верстки, выдержанностью используемых шрифтов, стройностью колонок и выверенностью интерлиньяжа. Это, вероятно, с подачи Декарта спутанное синкретичное бытие было отцензурировано до уровня внятной газетной модели, а затем адаптировано под скудный кругозор рядового обывателя-буржуа. Декарт был мастером утилизации наносного и лишнего, гением отказа от второстепенного и приблизительного. Он был маниакально зациклен на удалении мешающих беспрепятственному ходу мысли деталей и чрезмерных подробностей. Приведем примеры, иллюстрирующие данное положение. «Итак, – утверждает Декарт в «Правилах для руководства ума», – мы говорим здесь, что только и стоит по порядку обозреть все данное в некотором положении, отбрасывая то, что с очевидностью покажется нам не относящимся к делу, удерживая необходимое и откладывая сомнительное для более тщательного исследования»12. В другом месте заявляется, что «…из бесчисленных измерений, которые могут быть изображены в нашей фантазии, нужно созерцать одним взором глаз или ума не более двух различных измерений…»13. Больших объемов человеческое сознание не выдерживает.

Симплифицирующий кульбит очищения объекта от неочевидных уз с другими объектами, стал навязчивой идеей и устойчивым лейтмотивом творчества философа, который передался журналистике по наследству. Этот мотив дифференциации вещей проявится потом в стремлении журналистов по возможности избавляться в материалах от тяжелого фона пресуппозиции14 и рассекать толщу эмпирических данных на отдельные, удобные как в плане предъявления, так и потребления статьи (articles). Поясним, что в предыдущие эпохи дробная инженерная артикуляция нудных письменных нарративов не требовалась. Понять их мог лишь иерофант, – тот, кто имел достаточно времени и сил для дешифровки. Таким образом, медиа снимают стружку переизбытка реальности, они действуют как усреднители, редуцируя сложное до простого и примитивного, предоставляя допуск к знаниям широким слоям населения.

Как представляется, амедиальный характер медиа сохранялся в качестве доминирующей тенденции вплоть до момента их симбиоза с электричеством, который случился в конце XIX – начале XX вв. Желание СМИ все аккуратно раскладывать по полочкам и упаковывать по отсекам постепенно выветривается с ростом симультанности репрезентации информации. Рассуждая о метаморфозах современной техники, Маршалл Маклюэн справедливо заметил, что именно «благодаря электрическим пленкам может симультанно происходить синхронизация любого числа различных действий», в связи с чем, «механический принцип аналитического членения на ряды пришел к своему концу»15. С электричеством, по Маклюэну, стартовала «эпоха Тревоги», вызванная, судя по всему, тем, что информационные потоки стали циркулировать внахлест и одновременно, а не порционно, как раньше. Отрефлексировать все параллельно приходящие извне сведения с каждым сеансом реципиенту, погруженному в условия информационного общества, становится все труднее. Медиа только тогда, на наш взгляд, обретают свое привычно медиальное (связующее всё со всем) амплуа, когда получают возможность снабжать нас данными нужными и ненужными, причем в режиме нон-стоп и как попало. Сегодня из лексикона специалистов куда-то исчезло понятие лишнего, ненужного, факультативного. Любопытно, что это исчезновение трактуется некоторыми теоретиками как благо, в частности, французский социолог Бруно Латур разработал весьма экстравагантную акторно-сетевую теорию (АСТ), которая принципиально отказывается от любых парадигмальных ограничений и учитывает при изучении обособленных объектов правило, согласно которому опыта значительно больше, чем видит глаз16. АСТ тем самым сориентирована на демонтаж спасительного оккамовского табу, запрещавшего ученым без особой необходимости умножать сущности. Б. Латур рекомендует «кормиться разногласиями», «учиться останавливаться на каждом шагу» и «придавать особое значение фактору неопределенности», к примеру, скрупулезно отслеживать влияние, которое оказывают на процессы акторы, получившие сводное название нечеловеков. В такой ситуации повышенной неопределенности психологический тремор становится закономерной защитной реакцией, а игра лучшим средством от перманентного стресса. Беспорядочное жонглирование разнокалиберными новостями и неумение логически состыковать принятые месседжи не только на индивидуальном, но даже на государственном уровне, становится опасным знамением времени. В сфере практической журналистики данная тенденция все сильнее проявляется в укреплении позиций т.н. новых медиа17, делающих ставку на такие качества массовой коммуникации как интерактивность и гипертекстуальность, раздвигающие до бесконечности границы любого разговора. В жанрообразовании это привело к созреванию и дальнейшей неконтролируемой экспансии лонгридов, гигантских текстов без фиксированных границ и какой-либо акцентуации, наподобие «Чернобыля»18. Погружение в лабиринты лонгридов гарантирует аудитории бесперспективное холостое блуждание без обретения смысла, поскольку известно, что смысла не имеет то, что не имеет конца.

В заключении необходимо еще раз зафиксировать мысль о том, что массмедиа как феномен на сегодняшний день все еще остаются для исследователей настоящей загадкой. Некоторые характеристики средств массовой информации, открытые ранее, с развитием новейших технологий утрачивают свою актуальность или приобретают иное значение, подчас, прямо противоположное общепринятому. Одним из таких парадоксальных сдвигов в понимании специфики медиа стала семантическая трансформация их основного качества – медиальности. Анализ показал, что медиальность в применении к СМИ должна рассматриваться в биполярной системе координат. Имеется в виду, что с одной стороны СМИ, бесспорно, обладают сегодня объединительно-контаминативным потенциалом, связуя разрозненные объекты окружающего мира в единый слитный комплекс. Однако так было не всегда и поэтому нельзя забывать об изначально дифференцирующей функции медиа, которые в пору своей рациональной юности внесли в синкретическое состояние мира божественные структуру и порядок. Элементарная процедура очищения действительности от эвентуального мусора, занявшая у периодической печати как разновидности медиа несколько столетий, может быть распознана как своего рода клининговая де-медиация, сориентированная на перекраивание одряхлевшего мира под новый образ. Печать ассенизирует авгиевы конюшни Средневековья и Возрождения, добавляя катарсической свежести в человеческие отношения. Она действует отрезвляюще на ищущих лучшей доли вне пределов земных обстоятельств, на тех, кто неистово практикует метафизический эскапизм. В ателье медиа талантливые «модельеры» XVI–XVII вв. изобретают значительно более приземленные поведенческие фасоны, употребление которых постепенно преображает действительность: прагматизм, ответственность, предпочтение далекому близкого.

К сожалению, с приходом электрической эры на волне симультанности экзистенциальные излишества входят в обиход СМИ: нормой становится ситуация сочетания необходимого с эксцентричным, подлинного с имитативным, возвышенного с низким. Мир в связи с этим сталкивается с незавидной перспективой отката к хтоническому ужасу архаики, к нерасчлененному первобытному хаосу. Кажется, что медиа в своей мультиконвергентной ипостаси больше не справляются с задачей четкой структуризации бытия, и трудно сказать, что заменит их в качестве экс-удерживающих порядок. Но можно предположить, что оптимальной опорой порядка станет устройство, функционирующее в режиме генерации «нераздельности и неслиянности».

1.2. Предтечи теории медиа в отечественной интеллектуальной традиции конца XIX – начала XX веков

В работе рассматривается путь, проделанный теорией медиа в России в XIX–XXI вв. с учетом тех научно-философских концепций, которые имеют весьма альтернативное звучание. На современном этапе медиа все еще остаются неопознанной реальностью, в связи с чем возникает необходимость все новых и новых прочтений этой реальности, включая и историко-генетический подход. Автор статьи углубляется в родословную медиа, выявляя ее узловые моменты. К ним он относит учение Вл. Соловьева о Софии, учение о всеобщей организации А. Богданова и учение о ноосфере В. Вернадского. Методом комплексного анализа удалось выявить общие характеристики этих трех доктрин, схематически очертивших дальнейшую траекторию развития медиа на далекую перспективу.

The work examines the path taken by the theory of media in Russia in the XIX–XXI centuries. taking into account those scientific and philosophical concepts that have a very alternative sound. At the modern stage, the media still remain an unidentified reality, in connection with which there is a need for more and more readings of this reality, including the historical and genetic approach. The author of the article delves into the pedigree of the media, revealing its nodal moments. He refers to them the teachings of Vl. Solovyov about Sofia, the doctrine of the general organization of A. Bogdanov and the doctrine of the noosphere of V. Vernadsky. By the method of comprehensive analysis, it was possible to identify the general characteristics of these three doctrines, which schematically delineated the further trajectory of media development for the distant future.

Ключевые слова: медиа, софиология, тектология, ноосфера, всеединство, сверхчеловек, связь, энергия, онтология, эсхатология.

Key words: media, sophiology, tectology, noosphere, unity, superhuman, connection, energy, ontology, eschatology.

Опубликовано: Знак: Проблемное поле медиаобразования. – 2018. – № 1 (27). – С. 97 – 104 (массовые коммуникации, журналистика).

Чтобы не путаться в терминах, для начала определимся: медиа, о которых пойдет речь в данной статье – это не СМИ, и не СМК, как часто ошибочно полагают19, но значительно более широкое по охвату явление, включающее такое множество вещей (в том числе СМИ и СМК), что иногда исследователям совершенно справедливо начинает казаться, что их (т.е. медиа) просто нет20. Нет. Как это вообще возможно, чтобы того, чем каждый из нас так уверенно владеет, вдруг не существовало? Американский исследователь Сьюзанн Бак-Морс полагает, что медиа – это «слабый объект»21. Может, действительно, в этом вся и проблема? Поразмышляем.

Когда говорят о каком-то объекте, что он слабый, речь может идти как о недостаточном запасе энергии, которым он обладает в силу неких причин, либо о едва уловимой его различимости или проявленности в бытии. К примеру, лыжник пробежал марафонскую дистанцию и на финише превратился из физически сильного в слабый, изможденный объект, растративший накопленные энергетические резервы. Иллюстрацией ко второй версии тезиса могут послужить звезды, мерцающие на небосклоне или микроорганизмы, чье существование регистрируется только с помощью микроскопа. Разумеется, медиа скорее подпадают под второй пример, нежели под первый. «Слабый» здесь – это метафора, а не фиксация физического состояния, метафора взаимоудаленности объекта и субъекта-исследователя.

С другой стороны, еще не факт, что медиа вообще представляют собою объект, т.е. – дословно – то, что располагается в зоне исследовательского внимания как нечто отделенное, обособленное, как правило, не очень больших размеров. Точная калька с латинского objectum в русском языке – предмет, что можно интерпретировать как «вперед метаю», отрываю от себя и могу при этом созерцать брошенное. Предмет есть обозримый элемент действительности, который может вступать в отношения с другими не менее дискретными предметами (объектами). В связи с этим, Умберто Эко абсолютно логично, на наш взгляд, заявляет, что предмет исследования должен обладать узнаваемостью и поддаваться описанию22. На сегодняшний день медиа, прямо скажем, – реальность не достаточно конвенциональная, поскольку она лишь приблизительно узнаваема и с трудом поддается описанию. Не будем оригинальны и назовем ее условно-призрачной (виртуальной) реальностью. Надо думать, что за этим стоит некая серьезная детерминация. Предположим, что медиа в каком-то смысле находятся на весьма почтительном расстоянии от подлинного существования. Однако постепенно они оформляются в бытии, разворачивая заложенный идеальный потенциал и становясь тем, в чем можно разглядеть более или менее конкретные контуры будущей структуры. Загадка медиа в их становящейся сущности, обретающей характер и различимый силуэт постепенно. Попробуем разобраться с природой этой процессуальности.

В мире происходит нечто, способствующее росту отчетливости медиареальности, делающее заметными ее исключительные свойства, которые еще век назад лишь интуитивно прозревали лишь софиологи и теософы, спиритисты и антропософы и прочие подобные эксцентрические квазимыслители, закономерно носившие на рубеже XIX–XX вв. на себе печать маргинальности. Впрочем, отношение к ним у общественности тогда было несколько более благосклонным, чем теперь.

То, что казалось бы чудом и магией в эпоху античности, средние века или начале нового времени, перестало удивлять и будоражить наше воображение в новейшее время, которое, как мы помним, было вызвано бурным развитием науки и техники, несшими в жизнь революционные изменения. Печать, паровой двигатель, электричество, телефон, радио, телевидение, лазер, космонавтика и интернет заложили платформу для нового видения человеком себя в бытии, колоссально расширив его ограниченные в недавнем прошлом способности. Человек теперь видит и слышит на расстоянии, предугадывает мысли, преодолевает тысячи километров за считанные часы, перед ним отступает ночь, пространство и время, а за ними и сама смерть вынуждена будет ретироваться. Что же все-таки на самом деле происходит с homo sapiens, коли так возросла его видовая мощь? Ответ обычно принято искать где угодно, только не в области демографии.

На самом деле, как-то не связывается факт стремительного роста народонаселения планеты с антропологическим прогрессом. Скорее уж будут рождаться устрашающие концепции в стилистике Бильдербергского клуба23 о «катастрофической» перенаселенности земного шара, чреватой резким падением жизненного уровня рода людского, его умственной и поведенческой деградацией, чем светлые мысли о том, что экзистенциальный upgrade человека может быть вызван лишь теснотой и скученностью совместного проживания миллионов разрозненных индивидов. Предельно уплотненной социальностью (вспомним шарашки, колхозы или тесноту японской цивилизации). Но чтобы говорить о миллионах густо живущих локоть к локтю, пришлось ждать наступления ХХ века, который так презрительно именовался «благородно-одинокими» (до дикости!) философами, типа Ф. Ницше, К. Леонтьева или Хосе Ортеги-и-Гассета «веком толп», «восставших масс» или по-другому, – «веком мелкого лавочника» и «среднего человека», унтерменша24. Понять этих мыслителей можно, ведь именно умножившиеся в разы массы отняли у аристократов по рождению их сословную исключительность, политические привилегии, собственность. Однако, понимая их, мы рискуем не понять самого главного – тайны человеческого совершенствования, поскольку не конкуренция и не борьба всех против всех, но солидарность и сплоченность помогает обществу прогрессировать. По некоторым оценкам, численность землян составила 2 млрд. человек лишь к тридцатым годам ХХ века25. И далее она растет скачкообразно – на сегодняшний момент мы преодолели отметку в 7 млрд. человек, что говорит об очевидном демографическом взрыве, причем перманентном. Оценить эффекты этого взрыва, на наш взгляд, – то же самое, что раскрыть истинную природу новых медиа, поскольку рост народонаселения нашей планеты сопровождается параллельным совершенствованием среды обитания человека, что в конечном итоге формирует единую протяженную систему «человек-и-его-среда» принципиально иного, чем прежде, уровня сложности. Эта система и есть медиа со всеми ее цифровыми, сетевыми, спутниковыми, интерактивными и прочими технологиями, завязанными на электричестве, пронизывающем всех и каждого через мобильную связь, ГЛОНАС или уличное видеонаблюдение. В таких условиях абсолютно все и всё становится медиа как некий единый комплекс непрерывных коммуникаций, как нечто в высшей степени цельное, слитное и органичное. На эту тему в воображении возникают мифологические образы гигантского первочеловека Паньгу или Пуруши, творивших этот мир из себя. Медиа все более очеловечиваются, онтологически выражая через себя саму человеческую сущность по принципу органопроекции26. В теле медиа реально разворачиваются наши возможности в масштабах коллективного сверхчеловека. По М. Маклюэну, к примеру, радио есть расширение наших аудиальных способностей (это гигантское ухо сверхчеловека), печать – визуальных (глаза), телевидение – сенсорных (нервная система). И все это имеет глобальную специфику27.

Разумеется, обозначенная антропоморфная конфигурация современных медиа не могла возникнуть одномоментно. У медиа, как у любого сложного явления, есть собственная родословная. Причем в этой родословной присутствуют столь эксклюзивные моменты, что их уместность на первый взгляд может казаться весьма сомнительной. Однако, на наш взгляд, именно они и определили облик современных медиа еще на заре их становления. К этим моментам относятся минимально три оригинальных концепции, в которых с разной степенью концентрированности выражена одна и та же, на наш взгляд, интуиция медиа как единого тела многомиллиардного человечества. Это учение о Софии и всеединстве В. Соловьева, тектологическая доктрина А. Богданова и учение о ноосфере В. Вернадского.

По А.Ф. Лосеву, София у Вл. Соловьева есть не что иное, как «конкретное выражение его общей концепции всеединства»28. И, несмотря на то, что сам термин у А.Ф. Лосева находится «на подозрении»29 и даже иногда не вполне академически квалифицируется как «кабалистический бред»30и «хаос фантастических представлений»31, все же стоит признать, что идея и образ всеединства-Софии основательно и обильно осеменили культурную почву XX–XXI вв. Думается, что Вл. Соловьев не сильно бы удивился, если бы узнал, что именно он является настоящим отцом телевидения, тогда как Владимир Зворыкин – скорее материнское начало, давшее ребенку физическое тело и прописку в жизнь. То же самое, наверно, можно сказать и про Интернет: Вл. Соловьев как творец, естественно, был родителем многодетным.

Итак, что можно сказать о Софии как медиальном принципе? Во-первых, она есть «умопостигаемо-материальная воплощенность Логоса»32. Вообще Вл. Соловьев был чужд манеры мыслить всё в бинарно-оппозиционном ключе: «либо материя – либо дух». Его София представляет собой нераздельное тождество идеального и материального. Как говорит А.Ф. Лосев: «Это материально-осуществленная идея, или идеально преображенная материя»33. Подобный взгляд на вещи идет из античной философии, поскольку у древнегреческой софии, между прочим, была производственно-техническая направленность34. Во-вторых, соловьевская Премудрость олицетворяет собой разумную духовную благоустроенность космоса35. В-третьих, в понятии Софии выражается представление об «общем человечестве», или еще конкретнее – об «общечеловеческом организме», который есть «самостоятельное живое существо» [7. С. 207]36. Данное экстравагантное положение, навеянное витально-натуралистическим социологизмом О. Конта, очевидно отдает оккультным мистицизмом. И в этой связи было бы небезынтересно порассуждать на тему «живых» медиа, развивающихся в формате аутопоэзиса37, которые не просто оказывают влияние на нас как на реципиентов коммуникации, но, что важнее, – видят и воспринимают нами действительность, войдя в наше сознание как способ видения38. Звучит это пока достаточно фэнтезийно и утопично, однако кто знает, чем станут для нас и для самих себя медиа через пару десятилетий. Концепт «медиа как утопия» в постмодернистском контексте можно воспринимать, прежде всего, как наизаветнейшее желание человечества и деонтологическое задание, а не как признак дешевого легкомыслия. Стоит добавить, что в этом – третьем – пункте София выступает еще и в роли «лучезарного духа всего человечества»39, причем она таинственно совмещает в себе всех умерших и живущих40, что коррелирует с общими выводами философии общего дела Н.Ф. Федорова. Надо помнить, что Вл. Соловьев провозглашал Софию как общечеловеческую мудрость41, которая (как и у Н.Ф. Федорова) позволит людям получить господство над хаотическими силами природы42. Это определяется самим мировым процессом (аналог эволюции), который безусловно необходим и целесообразен, а его истинная цель – духовное божество мира43. В таком случае логика данного исследования подсказывает, что современные медиа по достижении софийного состояния – а это, по Вл. Соловьеву, «всецелое торжество истины добра и красоты»44 – смогут быть задействованы в качестве средства воскрешения ушедших поколений предков, о чем мечтали космисты. И наконец, в-четвертых, – самое, на наш взгляд, главное в учении Вл. Соловьева о всеединстве-Премудрости в контексте постижения сути медиа заключается в том, что София предстает еще и как некое «абсолютное существо», «великий человек» или же «человек абсолютно вселенский, универсальный»45. Тема, несомненно, весьма деликатная, чтобы оставить ее без пояснений. С одной стороны, это типичные грезы неистового визионера, коим и являлся Вл. Соловьев, что засвидетельствовано его друзьями, знакомыми, последователями. Он разговаривал со своею Софией, был очевидцем ее пришествий, благоговейным проводником ее откровений46. С другой, подобного рода преувеличения – одно из условий исследовательской деятельности47, эвристический метод, в котором может содержаться весь спектр явлений сверхчувственной саморефлексии – от экстатических состояний и инсайта до запредельной трансгрессии. Трудно не согласиться с исследователем творчества еще одной известной визионерки и медиума Е. Блаватской Александром Сенкевичем, что «ясновидение, духовидение, психометрия, чтение мыслей, левитация – вся эта словесная чехарда кем-то воспринимается тайным подвохом, который устраивают с корыстной целью нечистые на руку люди, а для кого-то это прорыв в завтрашний день человечества, открытие скрытых возможностей человека разумного, возвращение к тем ментальным практикам, которые были выработаны в стародавние времена…»48. Собственно, соловьевские страсти по Софии, несомненно, есть искренняя жажда прорыва, а не банальный фэйк и мистификация.

Остановимся на Софии как универсальном вселенском человеке. Как можно представить себе это существо в рационалистической системе координат? Если это действительно существо, наделенное жизнью, то более естественно будет мыслить его в парадигме органицизма, т.е. через такие признаки, которые отличают живые организмы от тел неживой природы, а это: обмен веществ, наследственность и изменчивость, раздражимость и возбудимость в процессе восприятия и обработки информации, рост, развитие и размножение. Допустимо ли говорить о семимиллиардном человечестве сегодня как о некоем коллективном великане Пантагрюэле или Гулливере? С учетом ценнейшего опыта советского экспериментирования над человеком в сторону формирования особой идеальной коллективной общности, которой по плечу любые нечеловеческие задачи, несомненно, да, допустимо. Можно, наверное, даже говорить о том, что советская власть – это первая в мире власть медиа (медиальная власть), преодолевшая немощный индивидуализм и разобщенность стандартно-либерального или феодального обществ. Отметим, что преодоление это шло исключительно в антиницшеанском формате, так сказать, экстенсивно, с преобладанием количественного фактора, как у Маяковского в стихотворении «Мы»: «Спрессуем в массовый мозг мозга людские клетки. Станем гигантскими, станем невиданными Эдисонами и пяти-, и десяти-, и пятидесятилетки»49. Кстати, об Эдисоне. Речь, конечно же, идет здесь об электричестве, без которого советский эксперимент по конструированию красного Гулливера был бы прерван на самом взлете. Именно чудо электрификации всей страны в рамках плана ГОЭЛРО обещало гражданам совдепии невиданную доселе антропо-спрессованность, кучность и близость, названную теоретиками очень метким словом коммунизм (от лат. community – сообщество, основанное на крепкой связи и спаянности). Истинное коммунистическое состояние – состояние сверх- и над- человеческого товарищества, а электричество лишь усиливает его стократ. В плане ГОЭЛРО большевики упражняются в вариациях на тему софиологии, предвосхищая прозрения М. Маклюэна об электрическом всеединстве и симультанности. Советский сверхчеловек не пришел, хотя он сгустился в Гагарине и водородной бомбе, в трех тысячах технологий, опробованных на «Буране», в системе массового школьного образования, в пространстве соцсетей. Парадоксальным образом медиа как территория всеобщего пользования на современном этапе своего развития свидетельствует о наступлении новой коммунистической эпохи без Маркса и Ленина. Они (медиа) – маркер премудрого свертывания всего отсталого частного и приватно-филистерского, обыденного. В недалекой перспективе все видится обобществлено-прогрессивным: деньги, товары, услуги, смыслы, открытия, что неминуемо повлечет за собой отмирание рынка, конкуренции, соперничества. Субстанционально мы получаем весьма специфическое – совокупное – человечество как интегрированного по линии умственных способностей сверхчеловека. И этот сверхчеловек может стать предпосылкой космических преобразований, поскольку, как писал Вл. Соловьев: «Какой-то залог высшей природы в глубине души человеческой заставляет нас хотеть бесконечного совершенства»50. Кроме того: «Вся история только о том и говорит, как собирательный человек делается лучше и больше самого себя, перерастает свою наличную действительность, отодвигая ее в прошедшее, а в настоящее вдвигая то, что еще недавно было чем-то противоположным действительности – мечтою»51.

Одним из тех мыслителей, кто уже в начале ХХ века стал задумываться над проблемой рассмотрения, анализа и теоретизации фактора организации в отношении широких коммунистических масс как абсолютного универсального вселенского сверхсущества, был Александр Богданов, создавший новейшую научную дисциплину тектологию. А. Богданова считают предтечей кибернетики, науки об управлении сложными самоорганизующимися системами. Оригинальность взгляда А. Богданова, на наш взгляд заключается в том, что он творчески доработал учение о Софии Вл. Соловьева в более прагматическом и прикладном аспекте.

Как нам представляется, богдановские манипуляции с обменным переливанием крови (от которых сам автор летально и пострадал) обусловлены его особым, так сказать, софийным, взглядом на мир. А. Богданов в созданном им институте искал возможность практического осуществления идеи объединения человечества в цельное живое существо с общими трудовыми и познавательными намерениями, с общей на всех омолаживающей кровью и крепким здоровьем. Вообще донорство крови (от здоровых – больным, от молодых – старым, от богатых – бедным), по А. Богданову, – это путь к созданию идеального, а значит очень стойкого и жизнеспособного общества. Он так, например, характеризовал данную стратегию: «Индивидуальное сужение жизнеспособности, индивидуальный ее упадок, преодолеваются объединенными силами особей; и достигается даже то, что не без основания некоторые биологи называли «бессмертием протоплазмы»52. Ему как ученому не давал покоя «грех» индивидуализма, для которого идея глубокого физиологического обмена жизни личностей представлялась чуждой и отталкивающей53. Бороться с этим грехом – значит быть на стороне жизни, поскольку ее расширение «…зависит вообще от выхода за пределы индивидуальности, от прибавления индивидуального к индивидуальному для жизненного согласования»54. Это знакомое уже нам конструирование новой медиальности на базе массовизации общества в условиях научно-технического прогресса подкрепляется медицинскими опытами и марксистской терминологией. Главное же детище А. Богданова – наука тектология (от греч. tekton – строитель, творец и logos – учение) есть дисциплина, рожденная из мифолого-магического раствора, в котором строительство сверхчеловеческой общности неотличимо от богостроительства. А. Богданов совместно с А. Луначарским и М. Горьким были большевиками особого типа, которые не отрицали и не искали Бога как некую надмировую сущность, а стремились построить его из мощи коллектива. «С прогрессом жизни, – полагал А. Богданов в 1913 году, – степень организованности рабочего коллектива непрерывно возрастает; технические и экономические силы капитализма неуклонно формируют мировой товарищеский коллектив»55. Дополним, что в этом коллективе все строится по принципу единства и связанности всего и вся, включая кровообращение и – шире – весь физиологический жизнеобмен. Подобное состояние коллектива А. Богданов называет «мировой ингрессией»56, которую можно распознать как тотальное посредничество всех вещей и живых существ друг другу, или же, лучше сказать, тотальную медиальность.

Еще одним дальновидным предтечей наступления эры медиа как всеохватывающего феномена существования современного человека был В.И. Вернадский, давший миру учение о ноосфере. Ноосфера (дословно – сфера разума), согласно В.И. Вернадскому, представляет собой уникальнейшее явление в истории всемирного эволюционного процесса живого вещества. Ноосфера есть высшая стадия развития биосферы, становление которой связано с совершенствованием человека, его нервной системы, мозгового аппарата и мыслительных способностей, кардинально преобразивших окружающую среду. «В последние тысячелетия, – считает В.И. Вернадский, – наблюдается интенсивный рост влияния одного видового живого вещества – цивилизованного человечества – на изменение биосферы. Под влиянием научной мысли и человеческого труда биосфера переходит в новое состояние – ноосферу»57. Отметим, что научная мысль В.И. Вернадским рассматривается как геологическая сила, поэтому создание ноосферы есть природное явление, которое требует проявления человечества как единого целого58. Это интересный для нас нюанс, т.к. в нем фоном выражено усмотрение природы в статусе сверхсущества, у которого обобщенный планетарный человек находится в услужении. Человек – лишь функция биосферы59, ее агент, делегат в иной, наилучший мир. Похоже, что ноосфера у В.И. Вернадского дважды медиальна: один раз по условной вертикали, служа переходным буфером между областью наличествующей жизни и областью чего-то абсолютно неведомого; второй раз по условной горизонтали, спаивая в крепчайшее единство разумное человечество (по линии технологий и средств связи), энергии которого в этом состоянии может хватить на гигантские космические проекты.

При более пристальном взгляде на ноосферные перспективы просветленного разумом человечества обнаруживаются и настораживающие – минорные – аспекты. К примеру, фатальный поведенческий детерминизм человека, слитого с биосферой настолько, что он ни на минуту не может свободно строить свою историю60, поскольку «в действительности, – утверждает В.И. Вернадский, – ни один живой организм в свободном состоянии на Земле не находится»61. У всех у нас, включая прочих представителей флоры и фауны, общее на всех дыхание, питание и все зависят друг от друга. А, кроме того, человечество В.И. Вернадским сводится до уровня хоть и живого, но вещества, а не существа62. Развивая дальше эту, в общем-то, пантеистическую идею, мы можем прийти к печальному выводу о том, что наша планета (или природа) биосферой и ноосферой думает. То есть делает это она нами и за счет нас, и человечество в лучшем случае есть лишь серое вещество одушевленной Земли. За счет него Земля постепенно проникнет в самые безжизненные сферы Вселенной. Поэтому дальнейшая цефализация человека – это своего рода гонка вооружений в извечном противостоянии живого и костного. Иногда заявления В.И. Вернадского имеют привкус онтологического милитаризма и экспансионизма: «Рост научной мысли, тесно связанный с ростом заселения человеком биосферы – размножением его и его культурой живого вещества в биосфере, – должен ограничиваться чуждой живому веществу средой и оказывать на нее давление. Ибо этот рост связан с количеством прямо и косвенно участвующего в научной работе быстро увеличивающегося живого вещества»63. Подобные выкладки чем-то напоминают манихейско-гностическую традицию, в которой свет и тьма, добро и зло от начала веков ведут непримиримую борьбу. Однако, несмотря даже на подобный непреднамеренный хтонизм и дуализм в творчестве В. Вернадского, сам мыслитель выступает с безусловно оптимистических позиций, предвещая прекрасное медиальное будущее человечества, ведущего кооперативно-кумулятивный умный образ жизни в рамках стратегии совместного делания.

В заключении следует еще раз подчеркнуть мысль об ургийно-прообразовательной роли трех разобранных нами учений в отношении современных медиа. Не только в России, но также и во всемирном масштабе их концептуализация, по нашему убеждению, велась вначале на базе учения Вл. Соловьева о Софии-всеединстве, пройдя затем через богдановскую богостроительно-тектологическую рефлексию и обработку до фазы развернутого ноосферного учения В. Вернадского. Родившийся в силу идейных взаимопроникновений элементов этих учений триединый смысловой комплекс, в конце концов, стал фундаментом для разнообразных теорий техногенно-информационного общества. Если угодно, сотворенный общими усилиями Вл. Соловьева, А. Богданова и В. Вернадского миф о медиа стал чем-то наподобие магического заклинания, приведшего к чрезвычайным успехам науки XX–XXI вв. Да и сама наука, сплотившая человечество до состояния сверхчеловека, есть лишь производное острого желания подобного рода «заклинателей», что полностью соответствует идее Б. Малиновского о том, что магия и наука «проявляют определенное сходство»64. В связи с этим не будет чересчур смелым утверждение, что именно за счет медиа, зачатых в браке между наукой и магией, человечество в итоге намерено решить конечные, наиболее острые, вопросы мироздания, поэтому сами медиа, несомненно, имеют глубокое онтологическое и эсхатологическое измерение.

1.3. Рождение медиа из духа философии Ницше (к вопросу об антропологии четвертой власти)

Статья посвящена установлению точек пересечения между феноменом медиа, каким мы его получили на излете XIX столетия в связи с развитием процессов массовизации общества, и системой взглядов одного из самых мрачных философов Нового времени, Фридриха Ницше. Обнаружение ницшеанской начинки современных средств массовой информации, впитавших в себя нигилистическую «духовность» автора «Воли к власти» и «Так говорил Заратустра», по мысли автора, могло бы помочь сегодня избавиться от многих деструктивных социальных эффектов.

The article is devoted to the establi