Безумная ведьма
ПЛЭЙ-ЛИСТ
SHERlocked – David Arnold
An Unfinished Life – Audiomachine
Убить королеву – Зимавсегда
Ближе – Элли на маковом поле
Любовь – polnalyubvi
Formidable – Stromae
Enemy – Tommee Profitt, Beacon Light, Sam Tinnesz
Люби меня так – guntor
По разбитым зеркалам – Электрофорез
Чума – Матвей Князев
Фантастический VALS – Princesse Angine
Look What You Made Me Do – Nightcore Red
The Chain – Blakwall
Believe in Me – Jason Tarver, Hugo Russo
Забыть тебя? А с кем я буду…
Печали, радости делить?
Пусть лучше все меня забудут,
Чем я смогу тебя забыть…
Сергей Есенин
ПРОЛОГ. ПРИВЫЧНЫЙ ВКУС БОЛИ
Замок Ненависти, Халльфэйр, Королевство Первой Тэрры
«Я ненавижу тебя!»
Она ненавидит его. Как же она ненавидит его! Самой сжирающей ненавистью. Демон, да пусть её лишат всей магии, снова вышвырнут в людской мир, пусть она снова пройдёт все ужасы боли и пыток, она никогда не сможет… не сможет чего? Простить?
Эсфирь упрямо качает головой, безрадостно усмехаясь. Она уже простила. Признаться, всегда прощала. Сквозь время, миллиарды попыток ненависти, крошащиеся рёбра. Долбанная святая. Мать Тереза.
Ведьма резко взмахивает руками – несколько колонн в Лазуритовой зале взрываются, разлетаются огромными кусками, падают на мраморный пол, оставляя уродливые сколы прямо как те, что он оставил в её душе.
Хаос, что с ней стало? Крушит собственный тронный зал, пугает внешним видом подданных и пытается, честно из последних сил пытается, всё вернуть. Вернуть его.
– Ненавижу тебя, слышишь? Я ненавижу тебя, Кровавый Король! – крика нет, лишь обессиленный шёпот.
На самом деле, ненависти к нему нет. Только к себе. Но ненавидеть другого легче, правда? Ненависть – самое лёгкое из чувств, всё равно, что обыденность – такая сухая, приевшаяся и в то же время – токсичная, отравляющая само существование. В ослеплении нет времени анализировать разъедающие чувства и копаться в собственных поступках, зато можно запросто направить эмоции на другого, не заботясь о нём, не усложняя жизни себе.
– Видишь, что ты со мной сотворил? Такой ты хотел меня видеть? Такой?! – изломанные звуки застревают в переплетениях ветвей его трона. – Ты доволен, Видар Гидеон Тейт Рихард?
Ответа нет, как и короля, который когда-то самодовольно и надменно восседал на троне. Леденящая ярость, обитавшая в синеве его глаз, растворилась, а трон, который он холил и лелеял, теперь принадлежал ей. Как и корона. Как и долбанная Первая Тэрра. Как и всё, что когда-то он охранял с остервенелостью коршуна. А теперь разрушал. С таким же рвением. И когда для Первой Тэрры придёт черёд склониться – никто не знал.
Все понимали – король доверяет ведьме настолько, что собственноручно вручил бразды правления. Ей – ведьме, отдавшей за него жизнь. Поданные знали: они находятся под сильной защитой, и никто не посмеет снова прибрать к рукам их землю. Даже сам Видар Гидеон Тейт Рихард. Или теперь его не существует?
Эсфирь падает на колени перед первой ступенью, ведущий к трону, безучастно смотря перед собой. Зажившие тонкие полоски шрамов под тугим корсетом снова тянут и нарывают.
– Должно быть, ты очень доволен, своей местью? – цепляется пальцами за мрамор, будто тот способен призвать жестокого короля, истерзавшего её душу в кровавое месиво. – Наверняка, ты чувствуешь мою боль. Я желаю, чтобы твоё сердце разрывалось так же, как и моя душа!
Лоб касается мрамора, пока в уголках глаз скапливается солёная горькая ненависть. Эсфирь не слышит звука открывающихся дверей, не чувствует, как рядом появляются два альва, не видит их лиц, уже привыкших ко всему происходящему.
– Снова приступ, – красивый мягкий баритон буквально бьёт наотмашь.
Долбанный Кровавый Король стал её приступом, болезнью от которой нет лечения ни здесь, ни где-либо ещё. И, демон её раздери, эта боль прекрасна в своём проявлении, напоминая о жизни, королевстве, покинувшей любви.
– Поднимайся! Ты – Королева, а не какая-то там размазня, твой удел – править и… – второй голос грубый, с напускным презрением, но Эсфирь не слышит завершения продолжения, как и причины, по которой говорящий замолкает.
– Прекрати, Фай, ты не видишь? Ей плохо! – шепчет первый, сталкиваясь с разозлённым голосом друга.
– Именно! И я пытаюсь не акцентировать на этом внимание!
Кто-то аккуратно обхватывает тонкое предплечье, но при этом с силой дёргает на себя.
– Ну-же, моя маленькая пикси, нужно подняться, – второй голос по-прежнему яростен и язвителен, но в нём проскальзывает такое сосредоточие тепла, что в пору удавиться.
Она не заслуживает такого отношения. Раз уж на то пошло, то и жизни она не заслуживает – всё произошедшее с ним только на её совести. Из-за неё он стал… демон, во всём виновата она! Только она… Всегда она.
Ароматы можжевельника и миндальной амброзии окутывают, пряча от учинённой разрухи. Только по запахам ведьма понимает, кто снова с ней возится – генерал альвийской армии Себастьян Морган и капитан Теневого отряда Файялл Лунарис. Всегда они.
Эсфирь не нужно смотреть, чтобы увидеть растерянность и сожаление, сочащееся из их глаз. И внутренняя маленькая Эффи-Лу позволяет себе принять помощь, утыкается носом в плечо огромного великана-альва, чувствует его поддержку, пока второй отдаёт приказ привести тронный зал в порядок и распоряжается накрыть ужин на маленькой кухоньке тётушки До, зная, что его королева наотрез отказывается от обеденных залов, как и от многих частей замка, которые насквозь пропитаны Видаром.
– Пойдём, Эффи, тебе нужно отдохнуть, – Себастьян пытается незаметно коснуться её плеча, но натыкается на ошалевший взгляд прислуги. – Я не ясно выразился? За работу! Не заставляйте Королеву выходить из себя.
Эсфирь глупо хмыкает в плечо Файялла. Она в себя и не приходила. Отнимает голову, фокусируя взгляд на мужчинах. Так странно – рядом с ней шли два грозных воина, способных лишить жизни кого угодно по её приказу, даже не задумываясь. Но при этом, по отношении к ней, они оказывались нежнейшими существами на планете, словно два альва, которых она ненавидела, презирала всем сердцем в далёком начале пути, обернулись братьями – заботливыми, нежными, как в детстве. Эсфирь хмурится. Мимолётное воспоминание о детстве снова причинило тупую режущую боль, оставив надрез на солнечном сплетении, но эта боль привычна, в отличие от новой – воющей, сметающей вихрями агонии всё на своём пути.
– Да что б тебя, бестолковая ты пикси!… – Фай ловко и аккуратно подхватывает королеву под локоть, когда та спотыкается о порожек.
Разноцветные глаза застывают на зеркальной отделке арки. Эсфирь кажется, что там, мимолётной вспышкой, сверкнули два ярких пятна – насыщенно-синих. Цвет, который она возненавидела всем естеством.
«Я выпотрошу все внутренности того, кто причинит тебе боль. Клянусь!»
Хриплый шёпот оглушает, да так, что Эсфирь кажется: ярче галлюцинаций никогда не было. Он клялся. Клялся ей! И что же в сухом остатке? Она осталась глотать раскалённый воздух в одиночестве.
– Ты. Ты причиняешь мне боль…– едва различимый шёпот слетает с пухлых губ.
Она старается сильнее вглядеться в зеркальную гладь, найти по другую сторону стекла его – того, кто всегда приходил за ней. Натыкается лишь на собственное изломанное отражение и двух мужчин, горечи, в глазах которых, хватило бы на то, чтобы растопить все ледники в Малварме.
Себастьян и Файялл лишь отводят глаза, едва заметно покачивая головами. Сердца обоих тянет. Но оба знают: она любит его. Как же она любит его! Самой сильной любовью. И только поэтому стерпит всё. Пойдёт за ним самым тёмным путём. Тем, который избрал он.
Замок Тьмы, Междумирье
Четвёртая Тэрра перестала существовать ровно в тот момент, когда его нога переступила границу. Каждому шагу сопутствовала кромешная промёрзлая темнота. Он вспоминал крики непокорных сильфов, мольбы покойного короля и холод, от которого трескались стеклянные листья деревьев. Каждый раз он не мог сдержать довольной улыбки. Его боялись, почитали, уважали. Всё случилось ровно так, как он обещал.
Вторая Тэрра пала вслед за Четвёртой. И вряд ли ситуация там хоть чем-то отличалась от предыдущего куска земли. Он упивался собственной властью, не боясь её потерять. О, чувство страха, потери, да и вообще любые чувства – лишь слова, не имеющие за собой никакой власти. Власть здесь он. И только.
На очереди остались две Тэрры и, положа руку на сердце, он игрался с ними, теша собственное самолюбие. Малварец Паскаль Ян Бэриморт и его совершенно очаровательная сестрица Эсфирь Лунарель Рихард так отчаянно старались защитить собственные земли от него, так яростно отстаивали каждый клочок снега и травы, что это попросту забавляло. И каждый раз он шёл на поводу, делая вид, что сил недостаточно, что им удаётся «победить», что «затишье» только потому, что его армии слишком слабы и разбиты. Единорожьи сказки. Они падут ниц, точно так же, как и все. Но сначала – Всадники.
– Ваше Величество! – голос слуги разносится по тронной зале.
Король лениво переводит взгляд с правой руки, которую сковывал тремор, на идущего сильфа. Слава Хаосу, он наконец-то добился от подданных нормального внешнего вида. Прежний правитель слишком разбаловал народ, за что поплатились все.
– Слушаю, – холодный голос короля пронзает кости слуги насквозь. В каждом звуке сквозит ледяная древность.
– Ваше Величество, Всадник Войны на пороге. Просит аудиенции, – быстро лепечет сильф, бросая аккуратные взгляды на лицо правителя.
Дикая улыбка застывает на губах, благодаря чему образовавшиеся ямочки смотрятся как глубокие трещины. Надо же, а ведь Всадники раньше не считались с ним. Так что же изменилось? Наконец, признали его Истинным Королём? Хриплый смех срывается с губ, доводя до отчаянного страха слугу.
– Раз просит, – он едва отнимает левую руку от подлокотника в приглашающем жесте.
Сильф нервно кивает и скрывается за дверьми.
В тронной зале становится холодно. Солнечное сплетение короля пронзает жгучей болью. Уголки губ изламываются, пока по ярко-чёрной кайме радужки растекается горечь. Он медленно моргает, словно питаясь тем, что травит его изо дня в день. Открыв глаза, король замечает Войну, смиренно стоящего на одном колене. Взгляд короля застывает на правом ребре всадника, вернее – на странно топорщащейся ткани, будто Всадник крайне неумело спрятал кинжал, чтобы в подходящий момент перерезать глотку королю. Как бы не так.
– Унижаетесь? – усмешка слетает с губ, пока нутро борется с фантомной болью.
– Выражаю почтение, Истинный Король, – Война даже не думает подняться.
Король закидывает ногу на ногу, задумчиво подпирая подбородок правой рукой. Плотно сжимает пальцы, чтобы дрожь в них не привлекла внимание. Судорога хватает руку аж до локтя. Война задерживает проницательный взгляд на его напряжённых пальцах.
– Ты же понимаешь, что живым отсюда не выйдешь?
В глазах Всадника сверкает хитрость, которую король сразу считывает.
– Я не собирался уходить, Ваше Величество. Я знаю, что Вы ищите. И я знаю, где это найти. Так что, можно сказать, я с подарком.
Мрак слишком внезапно падает на тронную залу. От напряжения дрожит пол.
– И что же я ищу? – заискивающий голос превращается в склизкую змею, которая завязывается в плотное кольцо вокруг шеи Всадника.
Король лениво поднимается с трона, медленно приближаясь к Войне. Тремор, наконец, отпускает.
«Тебе тоже интересно, как отреагирует наша рыжая подружка на его смерть?», – чернота внутри него скалится.
«Заткнись!» – король плотно стискивает зубы.
«Да, брось! Развлечёмся. Забыл, как тебе выгодно со мной?»
«Я сказал – завали свой демонов рот!»
Король усмехается, останавливаясь напротив Всадника:
– Я до сих пор не расслышал ответа.
Война поднимает глаза на короля с таким видом, будто только что доказал собственную теорию.
– На самом деле, Вы струсили, Ваше Величество, ведь так? – хитро скалится Всадник.
Пальцы короля обвиваются вокруг шеи старика, с нечеловеческой силой отнимая его от пола.
– Я похож на того, кто струсил? – кроваво улыбается Истинный Король.
– Не выразить словами, – хрипло усмехается Всадник. – Я знаю, кто сейчас руководит тобой. Слышу ваши препирательства. Спроси эту сущность – почему она против Метки? Спроси на досуге.
– О какой метке идёт речь? – пальцы сильнее стискивают горло Всадника.
– Замечательная работа, она не перестаёт удивлять в мастерстве, – Война не сдерживает смех. – Каково всё-таки стать марионеткой Тьмы, а?
«Ты долго собираешься его слушать?», – голос в голове снова окутывает каждый закоулок мозга, но он снова затыкает его, замуровывая в самом тёмном углу.
– Я – Тьма.
– Как бы не так. Ещё нет, Истинный Король. Она, ведь, не поддалась тебе полностью, да? И об этом знаю не только я. Мы все знаем. Но остальные Всадники, в отличие от меня, убьют тебя, чего бы они не обещали ранее.
Хватка короля на секунду становится слабее, он внимательно следит за взглядом старика, но не видит там страха или ужаса, на дне многовековых зрачков сверкает странный отеческий отблеск. Словно сам король дорог ему? Чушь какая!
– И чем ты отличаешь от остальных Всадников? – тихий голос короля ощущается на вкус, как железо.
– Имел неосторожность привязаться.
– Я помогу тебе с этим.
Шея Всадника хрустит в пальцах короля, пока он с ледяной улыбкой смотрит на то, как собственноручно выжимает последние жизненные силы, напитывая ими себя. Когда безвольное тело падает на мрамор, раздаётся глухой стук и слабый металлический звон. Король склоняется над прахом Всадника, рассматривая в горстке праха поблёскивающий красным свечением предмет. Он ловко прокручивает в пальцах левой руки находку, проходя прямо по праху – к огромной арке. Вид открывался ужасающий – чёрные облака нависли над его землёй, вечные сумерки оказались спутниками огромной страны. Краски природы поблекли и иссохли, прямо как его душа.
Он пытается перехватить тонкий предмет правой рукой, но не может удержать – тут же роняя. Раздражённо закатывает глаза, присаживаясь на корточки. Старик не солгал – он, действительно, пришёл с подарком.
«О, наша рыжая подружка будет в восторге, когда узнает! Я горжусь тобой!» – стрекочущий собственный голос снова поднялся к глотке.
– Слишком часто слышу про неё. Неужто тоже имел неосторожность привязаться к ней? – усмехается король, зная, что частица Тьмы, которая не поддалась поглощению и превратилась в назойливый собственный голос внутри, слышит.
По привычке тянется к вещи правой рукой, но, спохватившись, меняет руку.
«А разве не ты был первым?»
– Мне казалось, это ты к ней неровно дышал. Или, твоя первая владелица, дышала.
«Хватит. Ты же в курсе, что я – бестелесная сущность»
– Ты – обидчивая сущность. А твоё тело и твой хозяин – я.
«Слышал бы ты меня, если бы Ритуал поглощения прошёл качественно?»
– Заткнись! – рычит король, запуская пятерню в серебристые волосы.
– Но я же ещё ничего не сказал, Ваше Величество! – дрожащий голос сильфа оказывается за спиной.
Король резко поднимается. Усмехается, едва поворачивая голову в сторону.
– Что-то ещё?
– Нет-нет, я просто тихо хотел убрать прах…
– Так убирай! – яростный крик короля рикошетит от стеклянных стен, а сам он возвращает взгляд к «интереснейшему» наблюдению за природой.
Как только двери тронной залы закрываются, он укладывает находку на балконный выступ, а затем вынимает из-за остроконечного уха сигарету. Мгновение, и привычный вкус оседает на языке.
ГЛАВА 1
Психиатрическая клиника Зальцбурга, Австрия, наши дни
В кистях рук пульсирует боль. Кажется, металл впивается в кости с целью раздробить их. Дёрнуть руками практически невозможно – наручники накрепко пристёгнуты к столу. Да и желания особого нет. Больше нет. На протяжении нескольких недель (того времени, что не утекло из сознания в неизвестном направлении) ей добросовестно показали, как следует себя вести.
– Ваше имя – Эсфирь Лунарель Бэриморт?
Щурится. Щиколотки тоже плотно стянуты металлом. Цепь прикреплена к полу и неприятно скрежещет, когда она двигает ногой. Или так звучит голос говорящего?
Найти бы сил, чтобы во всём разобраться, но разум явно не спешит включаться, бросив тело на растерзание сидящим напротив стола. Старикашка-врач в огромных очках, стёкла которых заключены в янтарную оправу. Худощавый медбрат, который презрительным взглядом оставляет надрезы на оголённых участках кожи. Перепуганная женщина-врач, ведущая себя, как примерная стенографистка и врач, притаившийся в углу кабинета-допросной (а что это вообще?).
Эсфирь крутит головой, стараясь вспомнить помещение, но под веками жжёт одна единственная картинка: горы камня, земли, несколько разграбленных могил, полыхающий огонь и трупы. Трупы людей, замерших в неестественных изломанных позах: вывернутые руки, ноги, тела. И огонь. Всюду полыхает огонь, словно стараясь выжечь грехи, потопить их путём искупления.
– Да.
Собственный голос звучит как-то по чужому. Совершенно неправильно, инородно. Неужели она всегда говорила в такой тональности? Подождите, она вообще говорила за последние несколько месяцев?
Резко поднимает глаза встречаясь с изучающим ярко-синим взглядом. Тот проникает чуть ли не под кожу и почему-то не кажется ледяным, как глаза сидящих по другую сторону стола. Столкнувшись с её глазами, он тут же утыкается куда-то в пол.
Старикашка, услышав ответ на вопрос, уподобляется примеру стенографистки: ручка срывается в бешеное танго по паркету бумаги. Медбрат рядом удивлённо выгибает брови, а женщина, наоборот, замирает. За их спинами, всё также небрежно подпирает собой стену тот, кто вообще вряд ли моргает и говорит. Но она знает – этот странный черноволосый врач относится к ней лучше всех вместе взятых. По крайней мере, именно его лицо она видела в моменты, когда окружающий мир разламывался пополам, а мысли захватывал кто-то чужой. Кто-то диктующий страшные вещи. Кто-то, кто ни разу не помог ей вспомнить хотя бы крупицу из блёклого существования.
– То есть… Вам удалось вспомнить хоть что-то?
Усмехается. Не сразу разбирает, кому принадлежит усмешка: ей или живой колонне в углу кабинета. Неожиданный прилив гнева стремительно обжигает кровеносную систему. Он, что, смеётся над ней? Цепь на наручниках жжёт от желания обмотать шею старикана, а затем наблюдать за тем, как жизнь медленно угасает в глазах. Ведь такой её хотят видеть белые халаты? Пропащей? Убийцей?
– Нет. Рыжий настаивал на том, что это моё имя.
– Вы имеете в виду своего брата – Паскаля?
– Я имею в виду, что видела его в первый раз.
Тишина падает на плечи присутствующих. Старикашка оборачивается на врача, который таки оторвал взгляд от носков ботинок и принялся рассматривать её. В ярких глазах сверкает суровое отрицание, желваки напряженно заходят за скулы, мол: «Только попробуй вынести не тот вердикт. Только попробуй!».
Она видит задумчиво-покачивающийся затылок старика. И задумываться не надо, на какой беззвучный вопрос они пытаются найти ответ: действительно ли её рассудок повреждён?
Хочется заорать во всю глотку: «Нет!». Каждому атому жизненно-важно доказать – она не больна, в порядке, правда, в полном порядке. Но… почему тогда вся жизнь для неё, по иронии судьбы, началась с трупов и огня? Почему жажда насилия и убийства впивается в глотку не хуже, чем сталь наручников в запястья?
– Эсфирь, расскажите, пожалуйста, ещё раз – что Вы помните?
Она сглатывает слюну, хотя в пору плюнуть в лицо вновь повернувшегося старика. Пятьдесят два раза. Этот вопрос она слышала пятьдесят два раза и сорок девять из них сдерживала агрессию в сторону интересующихся.
Что она помнит? Запах крови, землю под ногтями, столпы пыли, адскую боль в сердце и странные цветки, размазанные в кашу из голубых и зелёных пятен. Последнее ещё со второго раза списали на зрительную галлюцинацию. Она видела два трупа: мужчины и женщины. Много позже ей расскажут про семейную пару. И про то, что она стала причиной их смерти, спалив заживо в собственном доме.
«Зверское ритуальное убийство» – будут орать газеты, посты в Интернете и ведущие программ в телевизорах; «ведьма» – так станет звать каждый в тюрьме, куда её запихнули в самом начале, не удосужившись вообще в чём-либо разобраться. А следовало. Хотя бы потому, что она понятия не имела зачем это сделала. И сделала ли. Боже, да она всего несколько недель назад смогла увидеть собственную внешность в отражении зеркала. Уяснила одно: кличка говорит сама за себя и, наверное, только в этом и скрывается правда.
– Пятьдесят три, – лениво отзывается она.
Хуже уже не сделать. Да и куда хуже? На протяжении нескольких месяцев в голове витает кромешная пустота. Ей и имя то сказали полностью лишь в зале суда. Да такое глупое, что она даже рассмеялась. И кто только мог так поиздеваться? А издевательства в её жизни были добротными: сначала неконтролируемые звери-полицейские, считающие её дьяволом во плоти; затем нескончаемые допросы, крики, наручники, её агрессия; суд и невыясненные до конца обстоятельства, что привели к пожизненному сроку в тюрьме с особо строгим режимом. Усмехается. На вопрос о том, есть ли у неё возражения, она спросила: «Это потому что я – рыжая?». Признаться, возражений было вагон, да только смысл от них? Если кто-то ставит себе цель закопать другого заживо, то имея обширный запас денег, лопата и собственные усилия не понадобятся.
Дальше заключение. Драки, карцер, шрамы и синяки от дубинок на спине, круговерть стычек и, наконец, пик душевной агонии – убийство. В этот раз она запомнила каждую деталь раздробленного черепа, кровь, размазавшуюся по стальному столу и непрекращающийся собственный смех. Тогда она подумала, что и в правду могла запросто спалить несчастных влюблённых заживо, а, может, и расколоть их головы перед этим или даже разрезать кожу, пока те корчились от боли. Слишком привычное и спокойное чувство поселилось где-то в области солнечного сплетения: будто она не раз проворачивала такое, а тело только доказывало теорию отточенными движениями. И снова разбирательства, карцер, пересмотр дела, побои и десятки коллоквиумов в разнообразных психиатрических клиниках. В этот раз – в ведущей. Хуже уже не сделать, даже если очень постараться.
– Что «пятьдесят три»? – хмурится врач, снова что-то записывая.
– Обдумываю пятьдесят три варианта смертей каждого из вас.
– Ну, разве она не чудо? – смешок из угла выводит из себя в считанные секунды.
Эсфирь дёргает руками, чувствуя, как цепь оставляет резкую боль в запястьях.
– Доктор Тейт! – женщине в халате возмущённо хватает воздух ртом.
«Доктор Тейт…», – уголок губы Эсфирь тянется вверх, но она резко подавляет в себе реакцию, превращая лицо в ничего не выражающее полотно.
– Эсфирь, – врач-старикашка прочищает горло. – Ваше положение сейчас крайне нестабильно, и я не советую бросаться резкими словами и… собой.
– Я не потерплю запугивания моей пациентки.
Уловив движение, Эсфирь поднимает глаза на черноволосого доктора, медленно сокращающего расстояние до стола.
Чёрный. Изляпаный алой кровью. Она сильно жмурится, чтобы назойливая картинка трупа испарилась из-под век.
– Она ещё не Ваша пациентка, – ухмыляется медбрат, повернув на него голову.
– Верно, но будет таковой, после того, как мистер Штайнер подпишет нужный для меня документ, – мужчина пододвигает свободный стул, усаживаясь практически рядом с ней.
Эсфирь переводит взгляд на наручники. Странно, но больше не создаётся впечатление горящей кожи на запястьях. Пришедший врач подействовал как анестезия – одним присутствием забрал тревогу, злость и все ощущения.
– Вы слишком самоуверенны, мистер Тейт, – фыркает женщина.
– Не замечал за собой такого, – беспечно пожимает плечами врач. – В любом случае, я взял на себя ответственность (услышьте, как «расходы») за проведение нейрофизиологической тест-системы1. И-з заключения мы и узнаем: отсутствие памяти, тревожность, агрессия и галлюцинации моей пациентки являются актёрством или же действительно нашим случаем. Заметьте, я перечислил лишь верхушку от айсберга.
Эсфирь не успевает осознать, почему взгляды вдруг устремились на неё. Вышеупомянутые галлюцинации берут верх. Кажется, стены дрожат. Она резко дёргает руками, но металл оставляет на запястьях ожог. Вокруг всё рушится. Оглушительный грохот, и потолок осыпается на хрупкие плечи. Дыхание становится рваным. Почти булькающим. Яркий крик полощет по ушам, но она не может понять кто кричит. Одно единственное слово простреливает сердце и застревает в гортани: «Нет!».
Нет. Нет. Нет!
Хочется обхватить голову ладонями и раздавить к чёртовой матери, как грецкий орех. Чтобы по скорлупе поползли трещины, а потом и вовсе всё разлетелось крошками. Наручники мешают, оставляя в кистях адскую боль. Грудную клетку раздирает. На коже появляется без малого миллиард трещин, кровоточащих, гниющих. Горячо. Больно. Невыносимо. И этот крик, постоянный, непрекращающийся. Крик, от которого раскалывается глазная склера.
Что-то ледяное касается области под скулами, запуская приятную рябь охлаждения по щекам.
– Голос… Сосредоточься…
До сознания доносятся обрывки чарующих звуков. Становится непривычно… спокойно? Вой внутри головы утихает, грудь больше не борется с невидимыми иглами за право дышать, жар охлаждается… пальцами?
– Моём… слушай…
Расфокусированный взгляд блуждает по кабинету, не на шутку испугав женщину в халате. Ручка в её руке разломилась пополам ещё с первым криком осуждённой. Врач-старикашка настороженно нащупывает внутри кармана кнопку-вызов охраны. Медбрат замер, широко распахнув глаза, как в забвении наблюдая за манипуляциями доктора Тейта. А последний уже сидит на столе, упираясь широко расставленными ногами в железный стул Эсфирь. Щиколотками он крепко фиксирует бёдра, чтобы она перестала вырываться и наносить себе увечья. Широкая спина в чёрной водолазке закрывает собой обзор для «врачебного консилиума». Он старается перехватить блуждающий взгляд, но, хотя попытки вырваться уже существенно снизились, она начинает мотать головой из стороны в сторону. Очередной вой Эсфирь словно даёт трещину на его сердце, но резкую боль в груди Гидеон объясняет себе не иначе, как отзвук межрёберной невралгии. Чего юлить, с такой профессией у него самого нервы ни к чёрту.
Он укладывает ладони под её скулы, легонько прижимая большие пальцы к щекам. Невесомые постукивания по коже заставляют девушку замолчать. Не боясь «ведьмовского взгляда», как окрестили медсёстры врождённую гетерохромию пациентки, он смотрит прямиком в глаза. Разорвать контакт не позволяет.
– Приглушите свет, – чуть ли не на распев требует Гидеон, не отрываясь от разноцветных глаз.
– А свечей, случаем, не достать? – фыркает медбрат, вернувший контроль над ситуацией.
– Да, будь так добр. И засунь их себе в…
– Гидеон! – взвизгивает женщина.
Очередной крик полощет по ушам.
– Не слушай её. Так о чём я? – нараспев протягивает врач. – Ах, да, засунь их себе в зад, – пациентка снова начинает брыкаться. – Тихо-тихо, сосредоточься на моём голосе. Только я. Слышишь, только я, – Гидеон, словно дьявол-искуситель, заманивающий невинную душу в сладкий плен, начинает покачиваться из стороны в сторону.
Свет всё же приглушают. Гидеон запоздало осознаёт, что зачем-то прикоснулся к пациентке руками. Это с огромной вероятностью могло повлечь усиление приступа вплоть до ударов или чего похуже, но… Он сидел и выводил невесомые круги большими пальцами по сухой коже. Ей явно не дают нужное количество воды, хотя, о какой воде может идти речь, когда она выглядит, как живой скелет. Гидеон чуть хмурится: как только он получит шефство, нужно будет обязательно провести терапевтическое обследование.
– Моргни, если слышишь меня.
Он не рассчитывает на ответ, но лёгкое шевеление длинных ресниц говорит об обратном. Слышит.
– Где ты находишься?
В кабинете становится так тихо, что слышно, как из коридора доносится чей-то приглушённый смех.
– Склеп. Огонь. Больно. Невыносимо. Моя любовь…
– Ты потеряла кого-то дорогого? – Гидеон дёргает плечом, будто приказывая никому не шевелиться.
– Камелии. Не знал. Не мог. Сердце. Боль.
– Никто больше не причинит тебе боли. Ты в безопасности, слышишь? Больше никто не причинит тебе боли. Ты знаешь, где находишься?
– Хал…Авс… Могила. Заживо.
– Так, Австрия. Ты в Австрии. Зальцбургская клиника. Меня зовут – Гидеон Тейт. Я твой врач. Я помогу тебе. Ты мне веришь?
Она замирает в его руках, глядя прямиком в глаза. В них бушующим приливом разливается океан. И она тонет, захлёбываясь, только потому, что никогда не умела плавать.
– Да, – едва различимый шёпот доносится до ушей.
На мгновение она затихает, дыхание выравнивается, даже прикрывает глаза. Стоит Гидеону отнять руки, как рыжая склоняет голову на бок, болезненно хмыкая:
– Всё в порядке, я потерплю, – она резко дёргается в сторону, шипит от того, как его ноги больно впиваются в бёдра. – Всё хорошо… Всё хорошо… Я потерплю! Я… Нет! Молчи! Молчимолчимолчи!
– Смотри на меня. Я – настоящее.
– Я не хочу терять тебя, слышишь?… Молчи… Молчи-молчи! Я просила, чтобы ты не приходил! Что ты наделал?
– Довольно, я вызываю охрану, – мужской голос басит где-то с краю от Гидеона.
– Что же ты наделал?!
Он резко оборачивается, одаривая старого врача взглядом ненависти, и не размыкая челюстей бросает острое: «Не сметь!».
– Я лишь хочу помочь тебе. Послушай… слушай мой голос. Только его. У тебя очень красивое имя. На аккадском оно означает «звезда». Хочешь, я расскажу о твоей тёзке? Конечно, хочешь, выбора-то у тебя нет. Я немного разбираюсь в Библии, и Эсфирь – главная героиня одноимённой книги Танаха. Она была невероятна красива, прямо как ты, – попытки причинить себе боль оканчиваются, она поднимает на него глаза, сама устанавливает зрительный контакт. – Но помимо этого она была невероятно предана своему народу, религии и земле. Её в жёны выбрал персидский царь Артаксеркс, тем самым отвергнув завистливую царицу Астинь. Об этом узнал Аман, что точил зуб на отца Эсфирь и всех иудеев. Аман добился от царя разрешения погубить Мардохея – отца Эсфирь, и его народ иудейский, тогда Эсфирь, нарушив придворный этикет, ценой собственного положения и под страхом потерять жизнь, обратилась к Артоксерксу за помощью. На виселице, приготовленной для Мардохея был повешен Аман. Так она смогла спасти не только свой народ, но и брак.
– Она… была счастлива? – хрипло спрашивает девушка.
Гидеон сдерживает судорожный облегченный выдох. Он смог выдернуть её из воспоминаний. Вопрос лишь в том: надолго ли?
– Да, она была счастлива.
– Что же, ей повезло больше, чем мне, верно? – она уже хочет усмехнуться, как тело словно выламывает, а голос срывается на шёпот: – Молчи… Молчимолчимолчи!
Гидеон распрямляет спину, оборачиваясь на коллег.
– Думаю, что вердикт у всех однозначен. Доктор Хайс, вызовите капельницу. Позже я назначу курс антипсихотиков, а пока прокапайте успокоительное, – он поворачивается обратно к замершей Эсфирь. – Не пугайся, я постараюсь стабилизировать твоё состояние и облегчить жизнь… – «насколько это возможно с шизофренией», но он не договаривает, спрыгивая со стола.
Двери открываются, приковывая внимание рыжей. Зрачки опасно расширяются, когда внутрь заходит медбрат, а второй поднимается из-за стола. Оба двигаются на неё. Затылок облизывает страх. Опасность. Она медленно переводит взгляд на черноволосого врача – тот излучает сплошное спокойствие. Его взгляд служит чем-то волшебным, иначе не объяснить. Таким уютным, кротким, доверительным.
Эсфирь задерживает дыхание, когда её кожи касаются чужие руки медбратьев. И снова это несуразное, нелепое, нервное: «Что ты наделал?». Она понятия не имеет, кто этот «он», а уж тем более, что он сотворил. Но некто в голове обращается к нему с отчаянием, слепой яростью и… надеждой.
Некто в голове буквально молится на него.
Как только её выводят из кабинета – хватка медбратьев усиливается до боли в мышцах. Эсфирь дёргается, но слышит в ответ сухое: «Не рыпайся». Персонал в коридоре сторонится и только провожает заинтересованным взглядом до очередной клетки.
Дверь с лязгом открывается, её грубо вталкивают внутрь, отчего она оступается и летит прямо в объятия холодного линолеума. Боль в области скулы начинает слепо пульсировать, посылая яркую вспышку в мозг. Сейчас начнётся. Сейчас снова начнётся.
Еле различает, что перед глазами белыми разводами вспыхивает сначала обувь медбрата, а затем колени, обтянутые тёмно-синей тканью. От чужого прикосновения к челюсти Эсфирь дёргается, но хватка на скулах усиливается. Приходится смотреть прямо в лицо осклабившегося работника. За его спиной стоит второй, скрестив руки и опираясь спиной на железную дверь.
– Не думай, что после всего, что ты сделала и наговорила – тебя здесь ждёт курорт, – грубый голос раскаленным железом затопляет ушные раковины. – Ты здесь не пациентка. Лишь эксперимент.
Второй медбрат довольно фыркает, но продолжает хранить молчание. И прекрасно, потому что в голове все звуки смешались в один едва различимый поток.
– Когда я выберусь… Я сожгу тебя, – хрипит Эсфирь, чувствуя, как мозолистые пальцы буквально таранят кости.
– Ты ещё не поняла? Ты не выйдешь отсюда. Твой пожизненный срок передадут в руки доктора Тейта и поверь, в мире нет безжалостнее никого, чем целеустремлённый врач, желающий полностью излечить шизофрению. Так что помалкивай и будь покладистой, ведьма.
Он чуть приподнимает её голову, на что Эсфирь не удерживается от плевка в лицо. Он шипит едва различимое: «Сука», а затем разжимает пальцы.
– Карл, – медбрат поднимается, переводя взгляд на напарника. – Сделай так, будто она случайно упала по дороге сюда.
– Поиграем, ведьма?
Вот чёрт. Зрачки резко расширяются. Лучше бы он молчал до конца своей жизни и не сотрясал воздух противным высоким голосом. Линчевать его внутри собственной головы не получается. Сознание гаснет после нескольких вспышек боли. Тьма проглатывает её как маленькую таблетку хлорпромазина2: быстро и незаметно.
ГЛАВА 2
Гидеон проводит ладонью по лицу, наивно полагая, что это снимет усталость. Если честно, становится только хуже. Последние силы он оставил в кабинете доктора Штайнера, когда тот вручал документы новой пациентки, как священный Грааль.
Он чиркает бензиновой зажигалкой, а затем достаёт сигарету правой рукой. Курить в собственном кабинете запрещено, но когда Гидеона волновало что-то кроме себя? Тем более, сейчас. Вишня оседает на слизистой. Грудь неприятно сдавливает. В последнее время невинная затяжка обращалась лёгким кашлем. Но, как и все врачи, этот тоже не спешил обследоваться. «Реакция на стресс» – за таким невинным предложением обычно прятался Гидеон.
Стресса действительно было много. Последний и вовсе связан с его первым именем. Вернее, не так. С его первым именем на новой пациентке.
Гидеон выпускает дым, снова поддевая листок. В верхнем правом углу прикреплена фотография рыжеволосой на фоне полицейской стены. За ней – отпечатки пальцев. Ядрёно чёрном выведена основная информация, на которой он уже не заостряет внимания.
Взгляд останавливается на пункте: «Особые отметки/пирсинг/татуировки». Больше всего удивляло два факта, и все они связаны с чернилами на её теле. Первый: две татуировки за правым ухом – полосы: длинная и параллельно ей – короче. У Гидеона была точно такая же, на том же месте.
Как минимум, совпадение казалось странным, но на деле говорило лишь о том, что подопечная, или её тату-мастер, тоже любила теории о значении полос. К слову, именно мастер смог запудрить в своё время голову Гидеону. С тех пор человек, разбирающийся в значениях, мог предположить, что именно из огромного количества символов выбрал он: стабильность, надёжность, успех, мощь, отречение, самосовершенствование, рост, колоссальную энергию, жизненные силы или же – скорбь, утрату, нереализованные возможности. Для доктора Тейта заложенными значениями являлись: «мощь» и «успех». Теперь он всерьёз хотел узнать, что же означают татуировки Эсфирь.
Другая надпись заставила его перестать дышать, когда она прочел в первый раз. «Vidarr». На левом ребре, усыпанном множеством белёсых шрамов.
Гидеон снова затягивается, подбирая в голове варианты значения татуировки. Имя, от которого он бежал всю жизнь настигло вот так просто, на коже психически больной пациентки. Он снова смотрит на фотографию. Безумный взгляд разноцветных глаз выжигает с фотокарточки дыру во лбу. Потрескавшиеся губы растянуты в безумный оскал. Скулы обтянуты кожей. Если предположить, что «Видар» – связано не с именем реально существующего человека, а с вымышленным скандинавским богом мщения и безмолвия, то всё встаёт на свои места: Эсфирь просто считает его собственным покровителем. Что сводится к неутешительному выводу: она действительно может быть мстительной, и, вероятно, может убить во имя мести.
Другой вариант трактовки: просто полюбившийся персонаж из серии игр «Disciples»3 или из «World of Warcraft: Legion»4? Но тогда почему в месте, где принято набивать что-то сокровенное?
Последний вариант: её любовь.
Гидеон хмурится, зажимая сигарету меж губ. Интересно, а сколько вообще человек носят имя «Видар»? Он лично встречал одного. Правда, в зеркале. Быстро хватает ручку, записывая в раскрытый блокнот несколько дополнительных вопросов. Все их он обязательно задаст Эсфирь.
Аккуратный стук в дверь заставляет Гидеона молниеносно потушить сигарету и убрать пепельницу обратно в выдвижной шкаф.
– Я тебя сдам Штайнеру, честное слово!
Мужской глубокий баритон прокатывается по кабинету, когда на пороге появляется доктор Морган собственной персоны. Чопорный англичанишка, каждый раз грозящийся сдать Гидеона начальству и каждый раз затыкающийся, зажимая вишнёвую сигарету меж губ.
– Сделаешь одолжение, – усмехается Гидеон. – Что-то случилось?
Он поднимается с кресла, пожимая руку коллеге.
– По правде, да, – тот сверкает карими линзами в тёплом свете ламп. Его родной цвет глаз обладал сиреневым пигментом, чего он жутко стеснялся (признавшись в этом однажды Гидеону). – Твоя новенькая. Видел, как два амбала не особо с ней церемонились. В отчёте нарисуют, что упала, но разберись со своими. Или ты решил её сразу пустить в расход?
Гидеон медленно переводит взгляд на Себастьяна. Психотерапевт безмятежно провалился в кресло около стола, постукивая костяшками пальцев по подлокотнику.
– Чёрт, – Гидеон снова выдвигает ящик, вынимая оттуда пепельницу.
Он вытаскивает сигарету губами, кидая пачку в сторону коллеги. Хотя определение «коллега» не совсем подходило Себастьяну, скорее, «хороший знакомый». По крайней мере, он единственный, с кем можно было пропустить по стаканчику после работы.
– Снова хочешь убедиться «действительно ли она достойна твоих измывательств»? – фыркает Себастьян, вытягивая сигарету. – Если сейчас сюда забежит Штайнер, я скажу, что ты мне сигарету насильно в глотку запихнул.
– Он старый для забегов – во-первых. Во-вторых, это не «измывательства», а эксперименты, в которых…
– Да-да, на которые ты обрекаешь души пропащие, достойные самого Ада, лишь бы найти лекарство от шизофрении… Его нет, сюрприз.
Дым приятно напитывает воздух.
– Его нет, потому что я ещё в поисках, – фыркает Гидеон. – Что? – раздражённо кидает он, когда замечает прищур шатена.
– Ты не сказал, что «в-третьих».
– Чёрт, это безумие.
– Как и лекарство доктора Тейта от шизофрении.
Гидеон выпускает дым кольцами.
– У меня есть сомнения в её кровожадности, – он пододвигает дело Себастьяну. – Я работаю с теми, в чьих глазах пульсирует постоянная ненависть, чистое безумие. Она же… Она только делает вид, но взгляд он…
– Да, очень не безумный, – едко хмыкает Себастьян, глядя на фотографию. – Головой не ударялся?
Гидеон переводит недовольный взгляд на скептичное лицо Себастьяна. Иногда коллегу хотелось приложить головой о дверной косяк, но то, сколько раз психотерапевт прикрывал его спину в разных передрягах тут же реабилитировало.
– Выплюнь сигарету немедленно, иначе я потушу её об тебя.
– Всё, я молчу! – приподнимает ладони Себастьян.
Он тянется ко врачебному делу, внимательно осматривая записи. Взглядом тормозит на деяниях.
– И что мы имеем? Два трупа, поджог, ещё один труп, ух ты, мамочки, изуродованный. Как здорово!
– Поджёг может быть подстроен, понимаешь?
– То есть трупы тебя не волнуют?
– А тебя волнуют? – изумлённо приподнимает брови Гидеон.
– Ну, не то, чтобы прям вот сильно, но…
– Так вот и возвращаемся к поджогу, – он не сдерживает усмешки, замечая, как Себастьян прячет за затяжкой улыбку. – Вся эта история о мщении «любимому» за то, что тот выбрал другую уж больно…
– Чистая, – хмурится Себастьян. – Если это проходило в продромальную стадию5, то поджег дома явно нетипичен.
– Прежние врачи ссылались на истерическую реакцию, но это полный бред. Там ещё с десяток признаков.
– И большинство из них связаны с эмоциональной холодностью, – Себастьян переворачивает страницу, задумчиво пялясь в заключение, там сигналило два слова: «полностью здорова». – Острая стадия6. Что тогда, что сейчас. Странно, что только в тюрьме её признали больной.
– Более того, она не похожа на ту, кто поддаётся «императивным голосам». Я видел припадок. Голоса внутри её головы пытались причинить ей боль, как и она сама.
– Да, но, если она и убила из ревности – здесь должна быть приписка: «убийство, мотивированное бредом». Но заключённый с раздробленным черепом…
– Теперь понимаешь мои сомнения? Она больна, но возможно не причастна к убийству и пожизненный срок…
– А возможно, она хорошо пудрит мозги и тогда срок полностью оправдан. В любом случае, на осмотре всё станет чуть яснее… Наверное…
– Себастьян, – Гидеон забирает досье, разворачивая его и укладывая к другой стопке таких же папок. – Мне нужно присутствовать на осмотре.
Себастьян сначала усмехается, а затем тушит сигарету.
– Она, конечно, теперь принадлежит тебе, Гион, но ты знаешь, как Штайнер относится к твоему пристальному вниманию к таким пациентам. Ты и так вечно рискуешь.
– Штайнера завтра не будет. Сваливает на какой-то форум в Нью-Йорк, так что я могу свободно заниматься своими делами.
– Ладно, долбанный злой гений, скажешь волшебное слово – и я тебя пущу в своё царство-государство.
– Больше никогда не получишь моих сигарет.
– Доктор Тейт, Вы перебарщиваете с волшебством!
Бархатный смех коллег заволакивает кабинет выдающегося врача-психиатра Гидеона Тейта.
ГЛАВА 3
Кофе беспощадно остыл под задумчивым ледяным взглядом. Часы на кухонной полке показывали половину седьмого утра. Через полтора часа Гидеон уже должен производить обход пациентов, но… он до сих пор сидит в пижамных штанах, задумчиво прокручивая в левой руке сигарету и гипнотизируя два тонких кольца-татуировки на правом безымянном пальце. Несомненно, самый странный рисунок в его жизни. В университетские годы русские одногруппники из-за этого в шутку называли – «женатик». Но думал он сейчас далеко не о том, каким дураком был, набив два кольца в пьяном угаре после выпуска со школьной скамьи.
Мысли оккупировала пациентка. Пациентка, явившаяся к нему во сне. Был ли Гидеон впечатлительным? С такой работой – явно нет. Но… Он закрывал глаза и словно видел рекламу какого-то мега-известного фильма. Невероятный зал в лазуритовых оттенках буквально утопал в обилии света и зелени. С другого конца зала, прямо к нему, двигались два старика в чёрных одеяниях. Стоило им остановиться, как за их спинами показалась хрупкая фигура пациентки. Яркие рыжие волосы красиво обрамляли лицо и спадали на плечи, путаясь в мехе соболиной накидки. Вероятно, девушке невыносимо жарко, потому что разноцветные глаза сверкают гневом и нетерпением. Но стоит ей посмотреть на него, как там блестят звёзды. Гидеон сквозь сон понял, что не дышит слишком долго. Он просто смотрел в ответ, пока неопознанное чувство отравляло организм. Свет вокруг померк, оставив его один на один с… ведьмой! По крайней мере, выглядела она прямо как с фэнтезийной картинки. А затем подошла так близко, что сердце внутри затрепыхалось, заглушая собой мир.
«Я рада, что оно теперь твоё»
Шесть непонятных слов, но голос заставил тело среагировать слишком болезненно: будто в кожу единовременно воткнулось с десяток скальпелей. Он чувствовал себя раскрошенным, подавленным… мёртвым.
«Подвалы твоей памяти слишком глубоки, но, я знаю, ты отыщешь меня. Оно не позволит не отыскать»
Гидеон до сих пор помнил каждое ощущение, испытавшее во сне. Его бросало то в жар, то в холод. То рассудком завладевал страх, то какое-то неясное, больное вожделение. Во всех случаях неизменным оказывалось лишь рваное биение сердца. Пальцы до сих пор немного потряхивало, словно по ним пропускали ток. Он буквально захлебнулся в том количестве эмоций, которых вообще за свою жизнь не испытывал. Вернее, конечно, испытывал, что за чушь? Да только… не с такой яркостью.
Видимо, работая со психами, он и сам попрощался с рассудком. Лёгкий смешок слетает с губ. Он действительно непозволительно много думал об Эсфирь за прошедшие дни – отсюда и сон. Но сегодня поток мыслей прекратится. Гидеон узнает ответ на вопрос: «Его ли это случай?». Почему-то хотелось кричать изо всех сил: «Нет!».
Но если она полностью подходит? Если действительно пройдёт по одному ужасающему параметру – «безжалостная убийца»? Гидеон едва жмурится. Если она его случай, значит, он будет улыбаться в лицо и пичкать таблетками, назначать десятки анализов, которые сродни экспериментам. Рука не дрогнет. Ему не будет жаль. Но если так, то какого чёрта долбанное имя с не менее долбанной надеждой поселилось в области ключиц? Как за несколько зрительных контактов ей удалось зародить сомнения в действиях, отлаженных не хуже швейцарских часов, а, может даже, и лучше.
Он чувствует, как губы Трикси касаются шеи, а руки практически невесомо укладываются на плечи. Мысли отступают. Гидеон спокойно выдыхает, видимо, всё, что ему нужно – отдых и любимая женщина.
– Я думала, ты уже на полпути в лучшую на всём белом свете больницу, – шепчет она, приятно обдавая кожу теплом.
– Доброе утро, маленькая, – Гидеон чуть поворачивает голову влево, целуя девушку в щёку.
Больше механически, в привычке, доведённой до автоматизма. Иногда ему становилось страшно – неужели он настолько погряз в работе и себе, что не мог разжечь маломальский огонь во взгляде, смотря на девушку. Он знал, что любит её. Но чувствовал ли? От ответа на этот вопрос уносил ноги со скоростью света. А после ночной вспышки чувств и вовсе стало стыдно. Кажется, даже кончики ушей покраснели. Или не кажется?
Трикси заботливо забирает кружку с остывшим кофе, выливая содержимое в раковину.
– Дай мне две минуты, и я заварю новый, – тёплая улыбка должна запустить ответную, но Гидеон до сих пор летает где-то далеко в собственных мыслях.
– Налей лучше стакан воды, кофе уже не успею, – запоздало отвечает он, когда слышит, как машинка начинает перемалывать зёрна.
Гидеон поднимается из-за стола.
– Ты какой-то задумчивый. Всё хорошо? – в ярких небесных глазах сверкает чрезмерная забота. – Кстати, там жуткий ливень. Может, вызовешь такси вместо мотоцикла?
Он едва заметно хмурится, стискивая зубы. Одно время ему нравилось такое внимание. Правда, было это в десятилетнем возрасте, когда в церковно-приходской школе этого самого внимания и заботы не хватало. Когда им обоим было жизненно-важно чувствовать себя нужными друг другу. А сейчас… Дьявол, ему тридцать три года! Он – врач, подающий огромные надежды в мире психиатрии. Каждый раз он принимает решения, от которых зависит жизнь пациентов. Он здоров и полон сил! И неужели он не может сам разобраться, что надеть, в какой шапке идти, что есть и как именно управлять мотоциклом? Иногда Трикси слишком сильно перегибала. А Гидеон лишь хмурился, стискивал зубы и сбегал на работу.
– Со мной ничего не случится, в конце концов, я прекрасно управляю мотоциклом и умру только, если откажут тормоза.
– Даже слышать об этом не желаю! – Трикси сильно ударяет чайной ложечкой по стакану. – С лимоном без?
– Без.
Перед носом появляется стакан с водой, а электрический чайник мерно потрескивает. Холодная кухня начинает мерцать уютом.
– А что с работой? Снова буйные пациенты? – Трикси быстро достаёт из холодильника слабосолёную рыбу и укладывает на разделочную доску.
– Сложный случай, – Гидеон устало наблюдает за действиями девушки, отходя на несколько шагов и приваливаясь к дверному косяку.
Она аккуратно проворачивает нож за стальную ручку, а ему кажется, чувство дежавю опутывает с ног до головы. Он щурится, потирая виски.
– Может, обезболивающего? Или успокоительного? Ты мне не нравишься.
– Да? Странно, как же ты тогда со мной живёшь? – усмехается Гидеон, стараясь обнять взглядом улыбку, дрогнувшую на её губах.
«Подвалы твоей памяти слишком глубоки…»
Он сильно хмурит брови, слыша внутри черепной коробки голос пациентки. В районе солнечного сплетения что-то начинает трепыхаться, и он никак не может успокоить неясное волнение в груди.
– Ваш Штайнер совсем забыл, что ты человек, а не робот? Кого он тебе снова подкинул?
Гидеон медленно облизывает губы: стоит ли говорить? У него нет тайн от Трикси, но почему-то имя «Эсфирь» хочется замуровать глубоко внутри. Ещё бы – признайся, что его всю ночь терзал сон, распаливший пожарище эмоций впечатляющих размеров, родная и любимая Трикси превратится в ледяное изваяние, решив, что его чувства навеки отданы работе – и это в лучшем случае. Он даже не сможет ответить отрицательно на провокационный вопрос: «Красива ли она?», потому что за безмерной изломанностью – пациентка похожа на дьяволицу с чертами божества.
Гидеон набирает в грудь побольше воздуха.
– Помнишь, несколько недель назад, все новости гудели о сумасшедшей поджигательнице, убившей семейную пару, а потом разделалась с заключённым в тюрьме?
Трикси медленно оборачивается на мужчину, настороженно вглядываясь в родные черты лица. На секунду Гидеону ловит себя на мысли, что такой взгляд он не знает, а перед ним и вовсе стоит чужой человек. Да, он окончательно слетел с катушек. Гидеон облизывает губы и продолжает:
– Так вот – она моя пациентка.
Имя так и не слетает с губ, словно он и вовсе забыл его, зато нож с характерным звуком ударяется о кафель.
Чудно, лезвие прямо-таки обрубает желание развивать тему работы, но ядовитый голосок снова скребётся о черепную кость:
«Я знаю, ты отыщешь меня…»
Яркая картинка мешает броситься к девушке, но всё же Гидеону удаётся добраться практически наощупь. Тихое шипение окончательно отрезвляет. По ноге Трикси течёт кровь, видимо, пока нож падал, она умудрилась пораниться.
– Вот чёрт! – шипит она, с силой прикусывая щёку.
Гидеон отрывает её от пола, словно поднимает одинокий бутон розы, случайно выпавший из букета. Усаживает на стул, внимательно оглядывая левую икру. Кровь струится впечатляющей рекой, но порез оказывается не смертельным.
– Сейчас, потерпи, маленькая, – он молниеносно подрывается к верхнему шкафчику под потолком, где хранится аптечка.
Пока Гидеон колдует с ваткой и антисептиком над травмой, Трикси, как заворожённая следит за его заботой: как он нежно касается кожи и одновременно с тем дует, лишь бы с её губ не сорвался вздох боли; как аккуратно обматывает ногу марлевым бинтом, попутно осыпая милыми словами и заверениями о том, что это лишь царапина; как в конце концов укладывает большую ладонь на икру, недовольно сверля яркими сапфировыми радужками, ругая за рассеянность. Он был её Гидеоном Тейтом. Гионом, который способен укрыть в объятиях от всего мира. Её крепостью.
– Хотя бы предупреждай, когда вываливаешь такую информацию, – напряжённо проговаривает Трикси, хотя прекрасно понимает: виновата сама.
Гидеон выбрал не самую приятную профессию и решил сделать из неё вообще чёрти что, увлекаясь абсолютно неизлечимыми случаями людей, готовыми в любую секунду зубами впиться в его глотку. И хотя помыслы Гидеона явно отличались желанием помочь огромному количеству населения, но методы пугали.
– Я думал, ты привыкла.
– Ты думал? По-моему, ты вообще редко думаешь, – фыркает девушка, но отвечает на ласку в виде поцелуя в лоб, блаженно прикрывая глаза.
– Прости, что испугал, – тихо бормочет он.
– Она же совсем неуправляемая… Я… Я смотрела в новостях и… Гион, может, она не стоит того?
– Она моя пациентка, Трикси, – Гидеон отворачивается к столешнице, быстро дорезая рыбу и собирая несколько бутербродов. – И я уже не могу отказаться от неё.
– Но… Гион…
Гидеон ставит тарелку из чёрного стекла на стол, обворожительно улыбаясь, а затем вновь поворачивается спиной, чтобы заварить девушке чай.
– Не сожжёт же она меня, в конце концов, – усмехается он, но слыша раздражённый выдох позади, добавляет: – ладно, я отберу у неё спички.
– Ты… у меня просто нет слов, Гион! – громко фыркает Трикси, ударяя ладонью по столу.
Мужчина лишь задорно хмыкает, ставя кружку с ароматным чаем перед ней.
– Приятного аппетита, маленькая. Будь аккуратнее.
Гидеон чуть хмурится, уловив запах сандала и бергамота. Ему никогда не нравились ароматные чаи, и, тем более, сандал, а потому с тех пор, как ему «позволили» пить кофе – сидел на нём, как наркоман на игле: плотно и с особым пристрастием. К слову, Трикси, наоборот, никогда не разделяла «увлечение» Гидеона, считая напиток абсолютно пустым и ненужным. Гидеон даже помнил, какие жаркие споры пришлось пережить, только чтобы купить кофемашину.
– Гион! – голос Трикси заставляет остановиться в дверном проёме, он лишь слегка поворачивает голову. – Умоляю, не забудь одеться!
– Зачем? Я же в психушке работаю, – беззлобно фыркает он, попутно закатывая глаза.
Отчаянно хочется накинуть кожанку прямо на голое тело и покорить Австрию впечатляющим нарядом: чёрными лаковыми туфлями на голую ногу, такого же цвета спортивными штанами и кожаной курткой с небольшими потёртостями в плечах. Пожалуй, тогда можно не просто работать в «психушке», но и вполне прописаться там.
Перед тем, как всё же переодеться и выйти из квартиры, он слышит очередной удар ладошки по столу, такой сильный, что фарфор дребезжит. Тихое ругательство: «Вот же демон!» теряется в звуках.
В клинику он входит с тем самым состоянием, с которым появляются в аудитории для сдачи экзамена: когда учил ночами напролёт, но в итоге забыл обо всём, стоило пальцам коснуться ручки двери.
Впервые Гидеон застывает в центральном холле, расфокусированным взглядом обводя снующих санитарок. На посту медсестры по-прежнему сидит очаровательнейшая девушка; привычная блёклость не режет глаз; врачи лениво затекают в холл, едва разлепляя глаза и расписываясь за ключи от кабинетов. И вроде всё как обычно, но… Но что-то заставило сердце затаиться в нервной дрожи. Непривычная тяжесть навалилась с такой силой, что Гидеон едва держал�