Семь заветных желаний

Пролог

– Спасибо, что подбросили, добрый человек!

Карл улыбнулся своей самой дружелюбной улыбкой, но разочарования скрыть не смог. Засунув руку в карман, он вытащил монеты и стал отсчитывать. Восемь, девять… одиннадцать.

Последняя монета жалобно звякнула в его руке. Улыбка Карла стала натужной, а извозчик только больше нахмурился.

– Черт с вами. Давай что есть, и проваливайте с глаз долой! И рухлядь свою заберите.

Карл послушно протянул монеты – все, что у них осталось. Даже на еду теперь денег нет. Извозчик сгреб монеты, затем стегнул лошадь, и та резко взбрыкнула. Повозка снова покатилась – Рэй еле успел с нее спрыгнуть, и теперь отряхивался от соломы. В некоторых мягких местах все еще кололо.

– Что теперь делать будем?

Вряд ли другу нужен был ответ Рэя – Карл задрал голову к небу, невероятно ясному и голубому в этот погожий день, прикрыл глаза и… взвыл. Поблизости никого, кроме них двоих, не было, поэтому он позволил себе проявить слабость.

Рэй его понимал. Они действительно устали. Хорошо еще погода была теплой, несмотря на конец августа. Если им не удастся найти ночлег, только это и спасет их от простуды.

– Жрать охота, – пожаловался Карл. Безучастно взглянул на то, как Рэй, развязав мешок, проверяет, не повредились ли струны гитары, пока их подбрасывало в повозке на камнях проселочной дороги. – Так и знал, что старый хрыч нас кинет. Ему ничего не стоило завернуть в деревню. А теперь придется пешком до нее топать.

– Он и не обещал, что поедет через деревню. Да и заплатили мы явно меньше, чем он рассчитывал. – Рэй наконец удостоверился, что музыкальный инструмент не поврежден, и стал завязывать мешок. Но наткнувшись на что-то круглое, снова заглянул внутрь. Повеселев, он вынул из мешка сморщенное яблоко и протянул Карлу.

В глазах друга вспыхнула радость. Но через мгновение он покачал головой.

– Неизвестно, когда поедим. Оставь пока.

Рэй не стал настаивать.

– Ладно. Подрапали, – объявил Карл. Он вглядывался в деревенские домики, зажатые с одной стороны небольшим лесом, с другой – распаханными полями. – Как устанешь нести на горбу гитару, отдашь мне.

Рэй фыркнул, но отказываться от предложения повременил.

– Удивляюсь, откуда в тебе столько деревенщины? Третий день разговариваешь, как тот придурок из кабака. Как будто ты специально хочешь забыть, кем раньше был…

Рэй замолчал. В горле против воли встал комок. Выходит, у него так и не получилось пережить расставание с домом за время недолгих скитаний.

Карл поморщился от его слов.

– Какой толк от манер дворянина, когда ты один, посреди природы, грязный, вонючий, еще и птиц пугаешь урчанием живота?

– Ну, хоть при других ты не сквернословишь, – промямлил Рэй. – Иначе бы нам отказывали вообще везде.

Он поднялся, повесил на плечо гитару и двинулся к деревне, стараясь выкинуть мысли из головы. Карл пошел рядом. Угрюмый.

– Не знаю, как тебе, – мрачно сказал он, – а мне больше не хочется иметь с нобилями ничего общего.

Рэй тоже нахмурился. Ощутил, как письмо жжет за пазухой. Не по-настоящему, но очень похоже. В отличие от Карла, он так и не смог его разорвать. И другу не сообщил, что хранит его. Просто даже сам себе Рэй не мог объяснить своего малодушного поступка. Зачем хранить напоминание о позоре? Будто если прижимать письмо к сердцу, мнение родителей о них двоих изменится.

Наивные мечты.

Карл прав. Раз они выбрали музыку, значит, они больше не нобили. Пора это принять.

***

– Ну, что застыли? Проходите скорее в дом, мы как раз булочек напекли! Отобедаете с нами.

Рэй и Карл, как зачарованные, переступили порог. Рэй задел гитарой косяк и поспешно извинился, но хозяйка дома уже вернулась на кухню, чтобы сказать кому-то накрыть стол еще на двоих.

– Разувайтесь, вещи можно оставить у двери, их никто не возьмет. Вам повезло, вода еще не остыла, успеете принять ванну перед обедом. Я сейчас все подготовлю.

– Не стоит, мы так-то… – попытался прийти в себя Рэй.

Его перебила громкая серенада, которую пропел для выпечки измученный желудок Карла. Даже флейта друга никогда не издавала подобных пленительных звуков. Карл густо покраснел.

– Уверены, что не стоит? – улыбнулась женщина и позвала, перед тем как скрыться в доме: – Лави, накорми гостей, пока я одежду ищу.

Рэй стянул с себя мешок и пристроил его у двери. Когда обернулся, к ним уже подходила дочь хозяйки дома.

– Эти самые вкусные. – Девушка вручила друзьям по булочке с маком. Лучезарно улыбнулась. – Я Лави. Приятно познакомиться, путники!

– Рэй, – выдавил Рэй, пока Карл впился зубами во вкусно пахнущий хлеб. И простонал от удовольствия. – А вот этот невежливый чурбан рядом со мной – мой друг Карл.

– Понравилось? – Девушка с надеждой распахнула голубые глаза, следя за тем, как Карл уминает булочку. Тот закивал, не в силах оторваться от процесса. Лави вдруг завизжала: – Я так рада! Это мой новый рецепт, и вам понравилось! Здорово!

Карл проглотил застрявший в горле кусок и постучал себя по груди. Рэй опомнился от громкого визга, и как выяснилось тут же – зря.

– Ой, раздевайтесь же! Вам надо обмыться перед обедом, а у нас уже все готово!

Лави с воодушевлением стала стягивать с Рэя жилет, а когда он чуть не выронил булочку, переключилась на Карла – одним махом вытряхнула парня из куртки и кинула ее на скамейку у входа.

– Сейчас принесу свои носки. Одну минуту!

И убежала.

Некоторое время Рэй смотрел на пустой проем между комнатами. Затем, снова застигнутый врасплох аппетитными запахами, откусил булку. Действительно вкусно. Хотя любая еда покажется такой на пустой желудок.

– Не хочу знать, почему нам так повезло. Давай просто насладимся этой возможностью, – сказал Карл.

Рэй же задумался:

– Повезло ли?

Громкий топот возвестил о том, что вернулась Лави. Улыбаясь во все тридцать два зуба, она показала розовые и белые носочки.

– Мы с мамой живем одни, мужчин в доме нет. Но это же ничего? – Она радостно протянула им носки. Розовые достались Карлу.

– Ребята, – вернулась хозяйка дома. – Ванна готова. Полотенца на стуле рядом.

Сначала обмыть тело отправился Карл, за ним Рэй. Когда он вернулся, одетый в чистую, даже какую-то праздничную одежду – об этом говорили обилие красного и синего цветов и кропотливая вышивка на ткани, – его друг и гостеприимные хозяева сидели за небольшим столом. Карл, никого не дожидаясь, уплетал суп. Возможно, его заставили.

Лави сидела на подоконнике. Она помахала Рэю, а ее мама указала на свободный стул – видимо, там сидела сама Лави, до прибытия гостей.

Рэй не стал отказываться и присоединился к обеду.

– Когда утолите голод, развлеките нас беседой, – сказала женщина.

Когда она сидела так близко, в ее волосах Рэй наконец разглядел седину, которую прятали рыжие локоны. А вот у дочери волосы были светлые, почти белые. Но сейчас, когда Лави сидела спиною к окну, солнце создавало вокруг ее головы алый ореол.

– Вы откуда? И куда направляетесь? – спросила девушка все тем же воодушевленным, звонким голоском. Рэй решил для себя, что она выглядит на пятнадцать – то есть должна быть младше их с Карлом на три года.

Пока он думал, что ответить – над легендой они с Карлом не особо работали, – хозяйка дома продолжала:

– Места у нас довольно глухие. Разве что торговцы заезжают да кто-то из соседних деревень.

– Да-да, я вот ни разу за пределы леса не уходила! – поделилась Лави. Она так искренне улыбалась, что Рэй почувствовал себя неловко.

– Новых людей мы обычно встречаем на ярмарках, но до ближайшей еще две недели. Вы же не на нее?

– Нет, – Рэй покачал головой. – Мы сами по себе.

Женщина прищурилась.

– Может быть, вы музыканты? Я будто слышала звуки струн, когда ты ставил мешок у входа.

– О, так вы музыканты! – обрадовалась Лави.

Она захлопала в ладоши. Теперь не только Рэй, но и Карл отвлекся от еды. За последние дни, что они были в пути, они успели позабыть, каково это – когда встречи с тобой радуются.

Обычно доброе отношение незнакомцев быстро иссякало – с той же скоростью, с которой пропадали монеты из кошельков Рэя и Карла. Деньги приходилось расходовать на ночлег, транспорт, еду. Вот сейчас им уже нечем платить. Оставалось надеяться, что разговоры и, может, какая-нибудь помощь по дому сойдут за достойную оплату этой семье.

Хозяйка дома строго посмотрела на дочь, но та лишь немного угомонилась – глаза ее по-прежнему горели огнем.

Рэй прокашлялся.

– Я играю на гитаре, вы угадали. А Карл – на флейте.

– На флейте! На гитаре! – воскликнула Лави. – Должно быть, это очень красиво! Вы сыграете нам?

– Лави, не наседай. Наши гости устали с дороги.

– Хорошо, мам! – кивнула девушка и тут же улыбнулась Рэю и Карлу: – Так вы сыграете?

– Лави!

Друзья переглянулись.

– Конечно, – ответил Карл и прикрыл рот рукой – у него вдруг прорезалась икота. – Мы должны поблагодарить вас за доброту.

– Денег у нас, если честно, нет, – замялся Рэй. Но хозяйка дома отмахнулась:

– Полноте, мы не держим постоялый двор. Мы обычные люди. Отдыхайте, набирайтесь сил. Можете переночевать, если никуда не спешите.

Лави закивала и, заметив, что Рэй смотрит на нее в упор, заулыбалась еще шире. На щеках у нее проступили ямочки. Из-за тени глаза окрасились в морской оттенок. Рэй поспешил уткнуться взглядом в суп и продолжить обед.

Когда у Карла прошла икота, он сказал, что они направляются в столицу – в Алнум. Покорять ее, конечно. Что еще могут желать бродячие музыканты, за которых их сразу приняли? Родной город Карл не выдал – назвал тот, что находился от деревушки в нескольких днях пути верхом на лошади. Оказалось, хозяйка дома в том городе была, поэтому следующие полчаса Карлу и Рэю приходилось лавировать, чтобы их не выдало незнание местности и здешних обычаев. Но и с этим вызовом они справились.

После обеда они все же поддались на уговоры и расчехлили инструменты. Рэй заодно проверил, не расстроена ли гитара. Как только Карл был готов, они заиграли мелодию – самую простую, которую выучили еще мальчишками. Хозяйка дома, слушая, чему-то улыбалась. Ее дочь впервые сидела молча, стараясь не шелохнуться, чтобы не спугнуть им настрой.

Когда они закончили, она сказала первой:

– Вам передают большую благодарность. От всего сердца. – Лави коснулась груди.

Рэй удивился:

– Мы же почти одного возраста. Почему обращаешься на «вы»?

Девушка вдруг засмеялась.

– О нет, я не про себя. Вам другие говорят «спасибо»!

– Кто?

Лави загадочно улыбнулась и обвела взглядом комнату. Ее мать, словно спеша переменить тему, уточнила, будут ли они оставаться на ночлег. Рэй с Карлом и мечтать не могли о таком гостеприимстве.

– Тогда отдыхайте. Лави, поможешь мне убрать со стола?

Девушка кивнула. Но когда мама встала и отвернулась, она присела рядом с Рэем, чуть не задев гриф гитары.

– Я тоже вас благодарю. Мне очень понравилось, мальчики!

И ушла, напевая только что исполненную ими мелодию.

***

Ночью Рэю не спалось. Он так и не привык к жесткому полу – ныла шея, никак не удавалось найти удобную позу. В гостиничных номерах, где за шиворот постоянно залезал кто-то мелкий и противный, где простыни воняли потом и сигаретным дымом, была хотя бы мягкая, прохудившаяся перина. Хозяйка сначала предложила им с Карлом спать на лавках, но оба справедливо опасались, что свалятся и наделают шума. Тогда им постелили на полу. Теперь вот Рэй мучился из-за поспешного решения.

Будто этого было мало – ему все казалось, что на него кто-то смотрит. Бросив попытки превратить дремоту в полноценный сон, Рэй открыл глаза. Из темноты выплыли расплывчатые очертания потолка, под которым сушились травы и стояла утварь – не заметив такую днем, Карл чуть не опрокинул себе на голову горшок, когда задел балку. Занавески на окнах слабо белели – их насквозь просвечивали лунные лучи. В углу громогласно тикали часы – звук, который он еле выкинул из головы, прежде чем провалиться в беспокойную дрему.

На лавке, рядом с которой Рэй лежал, были сложены их с Карлом вещи. Их убедили лечь в той же праздничной одежде – другой в доме не было. И сейчас, когда Рэй повернул голову, привыкнув к темноте, он вновь подумал, что то, как приняла их эта семья, – чистая удача.

А в следующее мгновение он чуть не заорал.

Лави – смотревшая так пристально, что у Рэя чуть душа не юркнула в пятки – успела приставить палец к губам. И виновато, как показалось Рэю в темноте, улыбнулась.

– Прости, что разбудила, – прошептала она.

Рэй скорее понял, чем услышал ее слова. Ему нужно было время, чтобы успокоить колотившееся сердце. Он не хотел кричать – Карл бы проснулся, да и перед хозяйкой дома, спавшей на кухне, было бы стыдно.

Тем временем ее дочь, которая почему-то была здесь, сползла с лавки и легла рядом с Рэем… нет, просто приблизилась к его уху, чтобы тот лучше слышал:

– Можем поговорить?

Не дожидаясь ответа, она поднялась и тихо, шелестя ночнушкой, выскользнула из комнаты. Рэй сначала выждал, пока краска схлынет с его щек. Затем осторожно поднялся и прошел мимо посапывающего Карла.

Лави поманила к выходу в огород. Она уже замотала шею шалью, другую накинула на плечи, а Рэю протянула кофту. Тот не стал пытаться ее надевать – даже в темноте было понятно, что вещь ему мала.

Обувшись, они вышли в холодную ночь. Лави поплотнее закуталась. Она быстро повела в глубину огорода. Там находились лавка и небольшой столик.

– Знаешь, а я рада, что тебе не спится. Мне не терпелось поговорить. Утром, боюсь, у меня не было бы времени.

Рэй вздохнул спокойнее, когда Лави все же накинула поверх плеч его кофту. Ему-то зябко. А уж девушке прогуливаться в ночнушке чревато простудой. Можно было и обнять, но Рэй боялся, что Лави не так поймет.

Когда он сел рядом, Лави решительно повернулась к нему.

– Возьмите меня с собой. Пожалуйста.

Некоторое время Рэй не знал что сказать.

– Почему ты хочешь уйти? – выдавил он. Лави, испугавшись, попросила его говорить шепотом. Рэй так и сделал: – Я не понимаю. Разве тебе здесь плохо?

– О, нет-нет. Матушка у меня замечательная. Очень добрая и понимающая. Она всему меня научила. – Лави вздохнула и почесала лодыжку о другую ногу. – Но я хочу найти свою настоящую семью. А мама будет волноваться, если я пойду одна…

– Настоящую семью? – опешил Рэй. – Погоди. Она ведь…

И тут Рэй понял, что его смущало все это время: мать и дочь были друг на друга не похожи. Дело не только в разном цвете волос – у Лави были другие черты лица, более мягкие, и глаза – голубые-голубые. Даже характеры у них были разные.

– Мама меня вырастила, – сказала Лави. Рэю стало тепло от того, как она это произнесла. – И она всегда останется моей мамой. Она боится отпускать меня дальше деревни и леса, я ведь никого там не знаю. Но теперь я познакомилась с вами. Я уговорю ее и смогу отправиться с вами в Алнум. Да хоть куда!

– Погоди! – вновь попросил Рэй. – Ты же нас совсем не знаешь. Ни откуда мы, ни что мы представляем из себя.

– Вы идете в Алнум, и вы музыканты. – Лави захлопала глазами. – Вы же рассказывали.

– Откуда тебе знать, что мы не соврали? Может, мы не хотим говорить, почему идем… туда, куда идем?!

Лави помолчала. Затем ни с того ни с сего взяла Рэя за руку. Холодные у нее пальцы – все-таки она замерзла.

– У тебя добрая душа, Рэй. И у Карла тоже. Я это сразу увидела. Остальным этого может быть мало, но мне достаточно. Я знаю, что вы не причините мне вреда. К тому же, – она сжала Рэю руку, – у меня есть немного денег. Вам ведь нужны деньги? Будем пользоваться моими. А там и заработаем, на всю Орию прославимся! Вы будете играть, я петь. Из нас выйдет отличная команда!

– Я еще не согласился никуда тебя брать. – Рэй захотел выдернуть руку. Но безуспешно – к его удивлению. Более того, Лави сжала руку сильнее. Рэй сдавленно охнул.

– Я уверена, что вам пригожусь. Но, – она вдруг отпустила его, – я не буду настаивать. Вы только послушайте, как я пою, а настаивать не буду.

Рэй потер костяшки пальцев и искоса глянул на Лави. Первое впечатление оказалось обманчивым – кто же знал, что в таком хрупком теле столько силы и целеустремленности?

Впрочем, он еще не дал ответа. Как и Карл. Раз уж девушка просто так не отвяжется, он решил зайти с другого пути:

– И не жаль тебе будет уезжать? Если ты всю жизнь прожила здесь, будешь первое время очень скучать. По себе говорю.

Лави поджала губы.

– Я хочу найти семью. Я ведь ни разу их не видела, моих родных. Только имена и знаю. Мамочка иногда навещала меня, но не могла многого рассказать. – Лави усмехнулась. – Да и в деревне меня не очень любят. Я для них странная. Наверное, так и есть.

– Странная? Тебе кто-то так говорил?

Рэй тактично умолчал, что Лави и ему показалось не совсем обычной. Рука так точно будет долго об этом напоминать.

– Постоянно про себя слышу такое. Странная. Сама с собой разговаривает. Себе на уме. Но я их не виню. Никто не слышит того, что слышу я, вот им и кажется, что во мне есть что-то такое, что стоит обходить стороной.

Лави взглянула на озадаченного Рэя.

– По мне никто не будет скучать, и я ни по ком не буду. Только матушку жалко. Поэтому я хочу, чтобы мы стали знамениты. Чтобы о нас в газетах писали. Чтобы все про нас говорили. Тогда и матушке будет не так одиноко. Она будет знать, что я в порядке.

– Для человека, который не выезжал за пределы родных мест, у тебя довольно несбыточная мечта, – протянул Рэй.

– Разве мечты должны быть другими? – улыбнулась Лави. – Разве у вас другая? Мне показалось, вы тоже хотите прославиться. Это не так?

Рэй почесал в затылке.

– Ну… наверное, так.

К его облегчению, Лави не стала лезть ему в душу. Да и вряд ли он смог бы ответить что-то вразумительное. Он едва знает эту девушку, чтобы с ней откровенничать – пусть она сама выбрала говорить с ним искренне. Некстати вспомнилось письмо, что лежало завернутым в одежду на лавке. На душе снова кошки заскребли.

Лави отвлекла его от невеселых мыслей, похлопав по руке.

– Рэй, я хочу тебя убедить. После этого обещаю, я больше не буду настаивать, чтобы уйти с тобой и Карлом. Можно мне спеть для тебя?

– Спеть? Прямо здесь? Сейчас? – Рэй оглянулся на дом, на секунду забыв, что должен продолжать говорить шепотом. – Нас же услышит твоя мама. И Карл проснется.

Лави помотала головой.

– Я спою так, что никто не подслушает. Буду петь только для тебя. Можно?

Рэй почувствовал, что скоро совсем околеет. Поскорей бы в дом. Сдавшись, он кивнул. Обрадованная Лави растерла ладони и подула на замерзшие пальцы.

Затем приложила ладони к уху Рэя. Он вздрогнул от холода. И вдруг услышал шепот.

Глаза Рэя медленно-медленно поползли на лоб.

***

В третий раз, если не в четвертый, Карл проверил, не забыл ли флейту. Его сумка потяжелела на несколько булочек, а в самый низ они положили сменную одежду – праздничную, в которой ходили по дому. Отказаться не получилось – Лави улыбалась, но была непреклонна.

Когда уже хозяйка дома поинтересовалась, почему ее дочь упорно хочет отдать одежду едва знакомым людям, тогда Лави попросила Рэя с Карлом идти вперед, а сама с решительным выражением лица повернулась к матери. Рэй понял, что важный разговор девушка откладывала до последнего. Было неясно, как долго она задержится. Рэй только успел заметить, что Лави уже собрала свою сумку.

Вдвоем с Карлом они остановились на краю деревни, у поваленного дерева. Карл, скрестив руки, ходил туда-сюда, пока Рэй боролся с накатывающей дремой – утреннее солнце пригревало макушку, погружая в состояние, которого Рэй так и не дождался ночью. Не после песни от Лави.

Когда он, еще в доме, рассказал другу, что случилось, тот пришел к самому простому и раздражающему выводу:

– Если бы мы в каждой деревне подбирали симпатичное личико, мы бы дальше родного герцогства не ушли.

– Карл, ты меня вообще слышал? Эта девчонка непростая. Когда она пела мне на ухо…

– А вы точно этим занимались, пока нормальные люди ночью спали?

– Она мне не нравится, доволен? – разозлился Рэй. – К тому же, ей пятнадцать. И мать ее была к нам добра. Ты как никто другой меня знаешь и знаешь, что честь для меня не пустой звук.

– Зачем нам девчонка? – перешел в нападение Карл. – Если хочешь с ней возиться, зачем втягиваешь меня?

– Я слышал голоса, когда она пела. Много голосов. Уверен, мне не показалось. Я даже попросил ее повторить, и тогда было то же самое, но голоса были другие. Думаю, именно поэтому ее здесь недолюбливают и считают странной.

– Спасаешь деревню, но обрекаешь нас?

– А ты долго собирался отпугивать народ своим угрюмым видом? Сколько мы получили за все выступления на площадях, от силы тридцать монет? И это за две недели! Глядишь, так родители окажутся правы – подтвердим, что мы никчемные отпрыски и правильно, что нас выставили за дверь.

Рэй смотрел, сомкнув брови, пока Карл, судя по лицу, старательно подбирал приличные слова. Прервал их перепалку только голос хозяйки, которая позвала завтракать. Тогда Рэй закончил тише:

– Хочешь доказать, что родители были правы? Или все же, что правы можем быть мы?

Спустя час спор казался таким далеким и бессмысленным. А может, Рэй просто сильно хотел спать.

– Черт. Она идет, – объявил Карл.

Лави бодро вышагивала по улице. Она успела переодеться в красное платье и заплести волосы в две косы. Приметив знакомых, она махала им руками и громко желала доброго утра, спрашивала настроение и улыбалась. Вот только Рэй видел, что ей никто не отвечает. Люди молча провожали ее глазами или отворачивались. Но Лави словно этого не замечала.

– Ребята! – Она замахала уже им с Карлом и перешла на бег. Пока она не добралась до них, Рэй настоял, чтобы Карл убрал с лица недовольную мину. – Ребята, вы меня дождались! Спасибо! Мама еще положила яблок, будете?

– Как она приняла твой уход? – спросил Рэй.

– Плакала. – Лави вздохнула. Но затем помотала головой. – Это ничего. Она привыкнет. Однажды это должно было случиться. И я обещала, что буду присылать ей письма каждую неделю.

– Точно-точно не жалеешь, что уходишь? – съязвил Карл и получил тычок от Рэя.

– Я же буду не одна, а значит, мне нечего бояться!

– Ты слишком нам доверяешь, – пробурчал Карл, потирая бок. – На твоем месте я бы уже сейчас поумерил пыл. Чтобы не разочароваться ненароком. Впрочем, ты всегда можешь повернуть назад, мы держать не будем.

– Ни за что! – громко заявила Лави и ослепила Карла наивной решимостью.

Друг закатил глаза и велел выдвигаться.

Вскоре ему позволили уйти вперед – Лави придержала Рэя за локоть.

– Я вам не нравлюсь?

Рэй оторопел – на него смотрели очень расстроенные глаза.

– С чего ты вдруг решила?.. Это из-за Карла? Не бери в голову, он недолго будет волком ходить. Наверное.

– А ты? Ты сказал, что я тебе не нравлюсь…

– Я? Когда?!

– Ну, в доме. Ты сказал это Карлу. – Она опустила глаза. – И что мне всего пятнадцать. С этим я и правда ничего не могу поделать. Но, может, вы меня потерпите? Пока я семью не найду.

Рэй почувствовал, что стремительно краснеет.

– Подслушивать – это не очень, знаешь ли…

– Это не я! Но я попрошу, чтобы они больше так не делали – не говорили того, что мне не надо слышать. – Лави подняла голову. – Обещаю. Так будет честно по отношению к вам. Я хочу быть честной.

– Спасибо. – Рэй неловко замолчал. Краска еще держалась на щеках, и от взгляда Лави меньше ее не становилось. – Просто дай нам с Карлом время к тебе привыкнуть.

– Я буду ждать, сколько потребуется!

– Вы о чем там шепчетесь у меня за спиной? – окликнул Карл.

Лави воодушевилась:

– Обсуждали с Рэем, как мне вам понравиться!

– Лави, настолько честной быть не надо!

Вечером она рассказала про голоса. Немного, ведь сама Лави не знала, откуда они приходят и почему выбирают ее своей слушательницей. Они просто были с ней с детских лет, делились историями, шептались о мире за пределами деревни. А иногда рассказывали то, что сбывалось.

Лави не придавала этому большого значения. Разве что благодаря голосам она не чувствовала себя по-настоящему одинокой. Но чем дальше слушал ее Рэй, тем больше убеждался, что оставлять Лави в деревне было бы ошибкой. Если она всерьез направит свою особенность в музыкальное русло, их троих ждет большое будущее.

У него наконец-то появилась надежда, что однажды они с Карлом смогут вернуться домой.

Часть 1. Глава 1

Хризант стоял у окна, скрестив руки, и смотрел на происходившее снаружи. Стекло в этой части дворца было отделано особым минералом: он поблескивал серебряной крошкой, когда на него падал солнечный свет. Именно этот минерал не давал посторонним звукам проникать во дворец. Оттого было тихо, умиротворенно, даже слишком. В то время как снаружи разыгрывался нешуточный бой – прямо под окнами дворца находился учебный полигон.

Подобное распоряжение много лет назад отдал сам король Ории Ангелан – отец Хризанта. Правитель хотел видеть, как тренируются лучшие бойцы, которые после окончания обучения отбирались в его личную стражу и клялись защищать короля до доски гроба.

Теперь пришло время Хризанту отобрать людей в собственную стражу. Конечно, без охраны он не оставался ни дня – за ним по пятам следовали люди, выделенные отцом. Но присягу они приносили королю, его приказ был выше того, что мог отдать Хризант. Принца это уже не устраивало. Вскоре ему исполнится семнадцать. В этом возрасте его прадед расширил территорию Ории вдвое, а его дед немногим позже ввел тотальный запрет на использование магии в стране. Не то чтобы хотелось совершить что-то такое же масштабное – но хотелось.

Время как никогда подходящее. Из-за скорой помолвки тоже: официальная церемония связывания узами с беломорской принцессой была назначена через месяц, на девятое число сентября. Хризант с пяти лет знал, какую судьбу ему прочили. И подданным об этом было известно, и в его государстве, и в соседнем. Но ритуал важнее того, что произносится на словах. Потому через месяц народу будет объявлено, кого будущий король возьмет в супруги. Объявление намеревались сопроводить пиршеством, музыкой и танцами. Столица должна запомнить это событие.

К церемонии готовились задолго. Эмман Шемн, капитан Королевской стражи, приказал усилить проверку на пропускных пунктах в город. Подвальный мир тоже взяли за жабры – как любили говаривать сами преступники, попадавшие в руки страже. Свелось все к тому, что Теневой король и Ангелан, король официальный, помазанный богом, установили временное соглашение – ни один из воров не будет посажен в тюрьму, пока воровской правитель сможет сдерживать подчиненных в узде. На слово не верили, оттого и защиту города и дворца не снижали. Но пока что все придерживались правил.

Хризант вздохнул, наблюдая как один из рекрутов на полигоне наседает на второго: летела кровь, звенела сталь, кривились рожи, но ни звука не было слышно там, где стоял Хризант.

Ему не нравилось, что с преступным миром ведутся переговоры. По наивности он считал, что однажды отец покончит со злом, к которому принц справедливо относил нарушавших закон. Но чем старше он становился, тем больше понимал, что все не так просто. В одних руках власть держать не получится? Неужели всегда придется чем-то поступаться, чтобы править по совести?

Тем временем один из бойцов пригвоздил к земле другого – воткнул в его голову меч… У Хризанта сердце забилось чаще. Он припал к стеклу, чтобы лучше разглядеть. Черт, почему сейчас, когда так нужно, это окно прилежно не пропускает ни звука?

Ему же показалось? Побежденный не мог оказаться одним из Кастеров. Не любил Хризант этот графский дом, не любил и наследника – своенравный тип этот Людовик, себе на уме, высокомерен. Не раз он подкалывал принца, как какого-то мальчишку, как дворцового слугу, но умудрялся, гад, оставаться в рамках приличий и избегал наказания. Хризант понимал, что ему придется найти с Людовиком общий язык – среди дворян, отбиравшихся на службу в стражи, не было человека сильнее. Знал и то, что Людовик метит в капитаны – заслуженно.

Но что теперь? Неужели Кастеру конец? И все это случилось быстро, прямо под окнами королевского дворца.

Рыжая шевелюра Людовика будто пропиталась кровью. Горела на солнце. Но вот Людовик… встал. Ему протянул руку и помог подняться тот, кто вонзил в землю меч. Так победитель целился не в голову, а рядом! Никто никого не убил. Просто сам Хризант находился далеко, а наблюдавшие за схваткой рекруты загораживали бойцов. Сразу и не понять, что все обошлось.

Да уж. Выслушивать стенания дома Кастеров по убиенному наследнику было бы той еще пыткой.

Интересно, кто этот стражник, который выиграл поединок? Хризант его раньше не видел. Он точно не из благородных. Дворянские семьи были постоянными посетителями дворца, их повадки Хризант знал назубок. Даже с такого расстояния он мог отличить, кто из рекрутов кто – по походке, по тому, как они держали голову, как двигались. Для этого не нужно было видеть лица.

Но про победителя принц мог сказать с уверенностью, лишь какого цвета у него волосы – темные, почти как у коршуна. Во время боя рекрут двигался свободно, легко – других в новобранцы и не брали. Если бы Хризант присмотрелся к нему раньше, может, заметил бы, как он орудует мечом – ловчее ли остальных? Оставалось гадать. Парень не привлекал к себе внимания. Пока не победил лучшего из лучших.

– Ваше высочество, – окликнули Хризанта.

Принц, конечно, заметил шаги – в тишине ближайших помещений они отдавались особенно громко. Поэтому появление великого камергера не стало неожиданностью.

Хризант повернулся. И тотчас наткнулся взглядом на усы. Ох уж они, эти пышные и причесанные усы. Каждый раз, когда великий камергер входил в комнату, сначала входили они. Следом вплывал живот – и с годами он грозился составить усам конкуренцию по приковыванию взглядов. Хризант всерьез подумывал, не издать ли указ, запрещающий носить усы и бороды при дворе. В конце концов, смысл в них был разве что для магов, которые, как считалось издавна, хранили там силу. Но верили в это не все, да и те, кто владеет магией, не показывали в Ории носа. Так что усы – это блажь. Жаль, что для издания указа придется подождать восхождения на престол.

– Ваше высочество. Вам приятно будет узнать, что браслеты вернули во дворец.

– О, уже почистили? – сказал Хризант.

Великий камергер кивнул и подтвердил, что в сохранности королевской реликвии можно не сомневаться.

Он всегда был немного пафосным, даже когда до высшего камергерского чина еще не дослужился. Гордился, что работает во дворце. Хризант бы наоборот опустил церемонии, когда нет посторонних глаз. Но великий камергер на то и велик, что всегда следует правилам и ведет себя соответственно статусу правителя, которому верен.

И в одежде его не упрекнуть. Хризант опустил взгляд на живот, на котором расходилось красное сукно и золотые пуговицы поблескивали, словно звездочки. Достоинству, с которым мужчина носил придворный наряд, можно было позавидовать.

А вот Хризант, даже с прислугой, аккуратным не был. Доставалось, правда, прислуге – за то, что белый мундир испачкан, черный порван, красный, цвет государевый, запропастился непонятно где. Полноватый камергер слишком соответствовал идеалу, которого Хризанту не достичь – даже если б захотел. Это смущало. Страшно подумать, что будет, сохрани великий камергер свою должность, когда Хризант станет королем.

– Не желаете взглянуть на реликвию? – поинтересовался камергер.

– Можно, – ответил Хризант, немного удивившись. – Но разве не отец должен проверить, как выполнена работа? Отдавал распоряжение он.

– Его величество задерживается на собрании. Боюсь, еще не все важные вопросы решены с советниками.

– Вот как.

– А мастер, бравший на себя обязанность вернуть браслеты в срок, убедительно просит дать ответ. Он готов повторить чистку реликвии, если что-то не устроит ваше высочество.

– Все же держать ответ надо перед моим отцом. Его величеством, – улыбнулся Хризант, когда увидел, что великий камергер начал раздражаться на непочтенное отношение к государю.

Камергер поклонился. Вместе с ним поклонились его усы, описав дугу. Мужчина повернулся к выходу. И когда преодолел почти весь путь, Хризант вдруг остановил его. Принцу пришла в голову мысль, что великий придворный, будучи умен, настаивал на его присутствии не просто так.

– Я проверю сам. Веди меня.

Камергер кивнул, и Хризанту показалось, что вместо мужчины улыбнулись только его артистичные усы.

Камергер, а следом принц, прошли к восточной части дворца. Это крыло не использовалось по прямому назначению со смерти матушки Хризанта – король Ангелан решил не утруждать себя новым браком. У него уже был наследник. И хоть без слухов о бастардах не обходились разговоры о государевой жизни, Хризант почти был уверен, что они беспочвенны. Король ушел в дела с головой, редкие балы тому подтверждение. В комнатах, которые должны были занимать королева с фрейлинами и служанками, размещали гостей, но большую часть времени просто поддерживали помещения в чистоте.

Сейчас они преобразились. Восточное крыло дождалось прекрасной дамы – беломорской принцессы. Аманда вместе со свитой планировала прибыть через пару недель, и великий камергер вовсю готовился к ее приезду. По пути им встречались камергеры низшего ранга, и всем великий отдавал распоряжения в своей предельно сдержанной манере. Страха в глазах прислуги от этого не убавлялось.

Они вышли во внутренний двор. Там, в беседке, ждал мастер-чистильщик, а на столике стоял ларец с браслетами. Ошибиться было сложно – вокруг выстроилась стража и не спускала глаз ни с мастера, ни с полупустого парка, за которым ухаживали садовники. Мастер изрядно волновался: Хризант заметил, как его седые виски потемнели от пота, хотя погода была не жаркая.

При их приближении мужчина вскочил на ноги. Застыл в поклоне. Хризанту стало неловко: судя по напряжению, у старика болела спина.

– Спасибо, что нашли время прийти сами, – поспешил перейти к делу Хризант. Это сработало – мастер с явным облегчением выпрямил спину.

Великий камергер указал ладонью на ларец. Мастер, уловив намек, щелкнул замком и вынул один из браслетов. Он тут же блеснул на свету узором – ветвью с листьями, которая опутывала браслет, точно вена руку. В листьях мерцали синие сапфиры.

Второй браслет был похож разве что формой – он тянулся от запястья до локтя. Вместо листьев на нем мерцали алмазные лучи солнца. Здесь же были и две луны, что частенько встречались вместе на ночном небосклоне. Но их не стали украшать драгоценными камнями – не положено лунам затмевать солнце-короля.

Хризант оглядел браслет. Мастер сделал работу прекрасно, но великий камергер не поймет, если принц не проявит усердие. Потому Хризант долго всматривался в вычищенный металл. А затем надел браслет на руку. Камергер одобрительно хмыкнул, едва щелкнули засечки, и заговорил о том, как создавалась реликвия – больше объяснял мастеру, чтобы подчеркнуть величие правящего дома. Хризант-то хорошо знал эту историю. Но вот примерял парный браслет впервые.

По телу пробежала теплая волна и слегка взбудоражила. Ведь это и правда происходит – через месяц он будет помолвлен, и эта клятва, уже перед богом, сделает его полноправным преемником короля.

– С нетерпением жду этого момента, ваше высочество, – будто услышав его мысли, сказал великий камергер.

Хризант улыбнулся и поблагодарил мастера за работу. У старика заметно отлегло от сердца.

Пока великий камергер распоряжался об оплате, Хризант положил браслет ко второму, солнечно-лунному, и захлопнул крышку ларца. Вплоть до самой церемонии реликвия не понадобится.

***

Оба рекрута вытянулись в струнку, как и полагается по уставу. И оба старательно избегали смотреть на капитана Королевской стражи. Тот, кого звали Градом, вперил взгляд в точку чуть выше макушки Эммана. Людовик же, красный, как томат, со ссадинами на лице и истерзанной униформой, невидяще пялился на капитанские ботинки. И не скажешь, что в этом мальчишке течет благородная кровь.

Града тоже потрепало. Скулу рассекло очень близко к глазу, и кровь уже запеклась. Волосы были в пыли, мокрые и в беспорядке, словно парень вылез из помойки. Что уж говорить об одежде. Все-таки он сражался с лучшим из дворянских сынов, отобранных служить под началом его высочества. Тем интереснее, что незнатный, родом из орьской глубинки победил. Не зря Эмман приметил его полгода назад в северных казармах.

Но сейчас восхищаться своей прозорливостью было не ко времени. Оба рекрута натворили дел и должны понести наказание.

– Говорите, – сказал Эмман.

Произнес, как обычно, не повышая голоса. Но рекруты вздрогнули, как по команде. Град опустил взгляд до переносицы капитана. Людовик сглотнул и искоса глянул на бывшего противника.

– Вы отрезали друг другу языки?

Наконец они очнулись.

– Нет, капитан, – ответил Град.

– Нет, капитан, – повторил за ним Людовик и скривился. – Сожалею, что наш поединок зашел слишком далеко. Мы собирались решить один вопрос в бою, и не рассчитали силы. Этого не повторится.

– Точно, – эхом откликнулся Град. Но таким тоном, что Эмман сощурился: мальчишка только что пообещал, что уделает дворянина вдвое круче, едва подвернется повод.

– Гляжу, тренировки еще не вышибли из тебя дерзость, Град?

Рекрут выдержал взгляд капитана.

– Я стремлюсь одолеть любого противника, чего бы мне это ни стоило. И чем противник сильнее, тем лучше – так я смогу быстрее расти.

– О, среди нас мечтатель? – Эмман скрестил руки на груди.

– Не мечта, капитан. Цель. Она дает мне направление и силы идти вперед. Если Людовик или кто-то другой предложит снова столкнуться на полигоне, я не посмею отказать. Иначе проявлю неуважение к достойному сопернику.

– Тч. – Людовик нахмурился, но не стал говорить в присутствии капитана, считает ли лесть уместной.

– Хочешь разодрать кому-то глотку, отправляйся в Плесневелые кварталы. Держать не буду. Увидишь, как отнесется к этому Теневой. – Эмман резко сдвинул брови. – Но здесь вам дворец короля, мать твою. Полигон – часть этой территории. Вы устроили бойню под королевскими окнами. Случись здесь убийство, что будет, а? Об этом сразу растреплют по всей Ории и вынесут за пределы страны. Даже стража не сможет быстро заткнуть людям рты.

– До этого бы не дошло, капитан, – вспыхнул Людовик. Но под взглядом Эммана только больше покраснел и стиснул от досады зубы.

– Я бы не убил дворянина, – сказал Град. Чересчур спокойно, словно происходящее его не касалось. – Я понимаю, что мне пришлось бы отвечать за поступок и перед семьей Людовика, и перед самим королем. Тогда со мной было бы покончено.

Эмман смотрел на рекрута сверху вниз.

– Не убил. А калекой сделал бы?

– Если бы потребовалось, – заявил Град.

Глаза у него были стальные, как у самого Эммана в юные годы. А вот твердость во взгляде капитан приобрел несколько позже – лет с двадцати, когда настало время относиться к жизни серьезнее. Правда, неопытность брала свое: несмотря на стойкость, венка на шее Града билась, выдавая волнение. Эмман был уверен, что едва он отвернется, Град попытается вытереть вспотевшие ладони о штаны.

– Я готов понести наказание, капитан. Но обязан сказать: наш бой с Людовиком был честным. Проявлять к нему жалость я не намерен и впредь – это его только опозорит перед остальными.

– Заткнись уже, – выдавил Людовик, стискивая кулаки.

– Достаточно, – прервал Эмман.

Наказание для них уже было определено – всё это прописывалось в уставе.

– Усекли? – уточнил капитан после объявления внеочередного наряда и дополнительных изнуряющих тренировок. Рекруты ответили без запинки. Только Людовик не пытался скрывать, что расстроен исходом. Неудивительно – наследника Кастеров еще никто из ровесников не мог одолеть, это даже сделало его заносчивым. Может, произошедшее сегодня собьет с него спесь.

Когда они ушли, Эмман тронул переносицу. Какое-то время он так и стоял, прислушиваясь к тому, как гудит в голове, и мысли, одна за другой, проносятся, освеженные воспоминаниями. Затем улыбнулся. Наказание наказанием, но черт возьми – рекрут Град его порадовал. Из него выйдет отличный защитник государя. Принцу прямо-таки повезло – хоть кто-то разбавит дворянские лица, которых Хризант знает с детских лет. А верности в незнатном человеке будет двое больше – кто, как не он, будет зависеть от воли будущего короля.

В дверь постучались.

– Господин Шемн, – поприветствовал слуга, прикрепленный к королевским казармам. – Велено передать вам письмо. Здесь печать Чернодонного острога.

– Неужели?

Капитан принял послание и отпустил слугу. Вернулся к столу, чтобы ножом вскрыть печать. Строчки были скорые и сулили кое-что, чего Эмман не думал получить так рано. Он почему-то считал, что поиски этого человека затянутся еще на несколько месяцев.

– Наконец-то, – сказал он сам себе и поспешил покинуть дворец.

***

Со всех сторон острог был окружен водой. Ночью она становилась черной, что и дало название тюрьме. Когда-то здесь был полуостров: рыбаки любили это место за обилие рыбы, и, едва поймав крупную добычу, тут же продавали ее на стихийной ярмарке. Но Титоний, отец ныне правящего короля, решил укрепить свою власть – времена тогда были непростые. Из полуострова сделали остров, вырыв глубокий и протяженный ров, возвели крепость, обнесли ее частоколом. Если кто и задумывал сбежать, то, минув охрану, сталкивался со своенравной водной стихией. Побеги случались, но выживали единицы. И заново попадали за решетку.

После пропускного пункта Эммана вызвался сопроводить стражник. Путь до комнат допросов капитан прекрасно знал, бывал здесь по службе не раз, но правила есть правила. Если их не соблюдать в таком месте, того и гляди, оно потеряет статус самой неприступной тюрьмы Ории.

Они прошли через двор, за стеной которого гремели цепями арестанты – как раз было время часовой прогулки, – затем миновали коридор, где даже летом замерзали пальцы – все помещения тюрьмы были сделаны из камня. Стражник открыл перед капитаном дверь. Едва Эмман переступил порог, со стула вскочил жилистый седовласый мужчина с вытянутым, как у лошади, лицом. Эмман сразу опознал в нем геринца.

– Господин Вартмах? – уточнил капитан. В письме значилось это имя. Иностранец взволнованно закивал. – Меня зовут Эммануил Шемн, я капитан Королевской стражи Его Величества Ангелана Первого. Это я поручил отыскать вас и доставить сюда.

– Я ничего дурного не сделал, – залепетал геринец. Руки у него тоже были костлявые и сухие, и сейчас он был готов их переломать, лишь бы подтвердить правоту своих слов. – Я честный подданный орьского государя, десять лет трудился на благо вашей страны, моей новой родины. Я ничего никогда не замышлял…

– Прошу успокойтесь, господин Вартмах. Вам привели сюда не потому, что вы что-то совершили. Мне нужно задать вам несколько вопросов, только и всего. Чем раньше мы начнем, тем быстрее вы покинете это место.

Тюремный стражник вышел из комнаты и закрыл дверь. Щелкнул замок, отчего геринец вздрогнул, как от выстрела. Придется потратить некоторое время, чтобы привести его в чувство.

Эмман попросил мужчину сесть и сам опустился на стул. Геринец плюхнулся обратно. Он пару раз боязливо косился на дверь, возможно, замечал тень тюремщика – тот будет сторожить снаружи, пока разговор не завершится.

– Вас должны были предупредить о допросе, прежде чем везти сюда. Тем не менее сожалею, если это место вас напугало. В силу моего положения я не мог пригласить вас на допрос во дворец. А Чернодонный острог – ближайшая тюрьма. Здесь мы можем спокойно побеседовать. Сейчас, господин Вартмах, вы подпишете эти бумаги. – Эмман придвинул к взмокшему геринцу документ и самопишущее перо. – Это гарантия того, что вы не разгласите причину и содержание нашего разговора. Процедура формальная. И все же без нее не обойтись.

Геринец сглотнул. Из-за волнения его природная сухощавость казалось болезненной. Ему ведь не так много лет, присмотрелся Эмман. Не больше пятидесяти, но в темных волосах уже больше седых, и есть залысины. Дрожащей рукой геринец взял перо и через минуту внимательного чтения – другого от педантичных соседей и не ожидалось – поставил внизу свою фамилию.

– Вы проживаете в Ории уже десять лет, переехали сразу после женитьбы. Растите дочь. Семь лет назад вы открыли магазин с часами в Серебровске, в графстве Шумских. Сами мастерите?

– Все верно говорите, господин Шемн. Я потомственный часовщик, отец учил.

– Почему решили торговать у нас, а не перевезли жену в Геринию?

– Здесь люди более щедрые, – замялся Вартмах. – Ценили, что из другой страны приехал. Хорошо покупали, мы в дом быстро смогли переехать из съемной комнаты.

– То есть на бизнес не жалуетесь?

– Нет-нет, мне нравится в Ории! И я все налоги всегда честно платил, уверяю вас!..

– Мне это известно. Еще мне известно, что два года назад вы чуть не прогорели. Но как вижу, дела у вас с тех пор пошли на лад.

Вартмах сильно побледнел.

– Тогда многих лавочников в городе грабили, господин Шемн.

– Расскажите об этом.

– Что рассказать?.. Я правда… Я думал, что мне действительно больше бизнес не поднять. У моего соседа, который тканями торговал, лавку сожгли. У меня помещение сохранилось, даже стекла уцелели. Но все деньги – всё вынесли, забрали и золотые часы на продажу и починку. Заказ был один дорогой, от графского дома. Я как понял, что мне ни в жизнь не расплатиться, и на дочку «наследство» перейдет…

Геринец замолчал, одной трясущейся ладонью накрыл другую. Даже спустя столько времени ему неприятно было осознавать, что он стал жертвой местной преступности.

Графство Шумских было вторым, которое подвергалось подобным нападениям. Когда грабежи стали повторяться часто, и почерк совпал, пришли к выводу, что это дело одной и то же гильдии – «Серых Грифов». Вот только этих воров было не так просто поймать. Как и любая теневая шайка, грифы часто меняли расположение штаба. Эмман подозревал, что они и вовсе разбросаны по стране и получали задания из рук в руки, никогда не встречаясь с главными распорядителями, и мало кого знали в лицо.

– Ваши беды позади, господин Вартмах, – утешил Эмман. Геринец закивал, пряча глаза в пол. – Честно сказать, вам очень повезло, что вы смогли выбраться из того положения, в котором оказались.

– Я и сам… подумать не мог. У меня же тогда жена с дочкой гуляли рядом и видели все – как часы выносили, и сумки с деньгами. Ах, если бы их заметили!.. Я бы не пережил, случись с ними ужасное.

Там был ребенок – уловил главное Эмман.

– Вашей дочке сколько тогда было?

– Шесть лет, кажется.

– Значит, магазин ограбили на глазах ваших близких. Что было потом?

– Долгое ожидание, господин Шемн. Я сразу обратился к страже, надеялся, что хоть часть денег вернут. Но там сказали, пока не поймают воров, ждать не стоит. После я понял, что даже если их найдут, не будут же они хранить награбленное при себе. – Он снова помолчал. И вдруг поднял настороженный взгляд. – Вы думаете, я что-то утаил, чтобы выставить себя жертвой?

– Почему вы так решили?

– Так ведь сосед, он еле концы с концами свел. Ему лавку тканей пришлось продать. А я… Мне удалось расплатиться. Когда я стал подсчитывать ущерб, после того как несколько дней провел у стражи, я нашел те часы, заказ от графа. Они, оказывается, упали под стол, я и не заметил. Сломанные были, но я быстро починил. Оплата за них и спасла мой магазин.

– У вашего соседа-лавочника были дети?

– Нет, он холост.

– Припомните, кто еще в городе был ограблен, но после смог восстановиться. У них были маленькие дети?

Вартмах надолго задумался. На его хмуром лице мелькнуло удивление, затем он опять помрачнел. Эти эмоции сменились несколько раз.

– Владелец винной лавки, он… у него сын десяти лет, остальные взрослые. Ему пришлось закрыть магазин.

– В день ограбления владелец с детьми были в городе?

– Он живет не в Серебровске, так что нет.

– Так я и думал.

Эмман сделал несколько пометок в деле, которое все это время держал рядом. Вартмах несмело поглядывал за его работой. Затем Эмман вытащил из бумаг рисунок и протянул Вартмаху.

– Вам знакомо это лицо?

Некоторое время геринец изучал карандашный набросок.

– Я не уверен… Господин, моей дочери сейчас восемь. Если кого и вижу из детей, это ее ровесники или дети моих знакомых. Но этого мальчика…

– Я даю вам время. Подумайте, не заходил ли он в вашу лавку, прежде чем ее ограбили.

– Вы хотите сказать, этот ребенок?..

– Я ничего не хочу сказать. Я прошу вас подумать, видели ли вы этого человека или нет.

Геринец послушно разглядывал рисунок около минуты.

– Похож, – произнес он не очень уверенно. – Он тогда приходил вместе с отцом или дядей, я не запомнил.

Эмман забрал рисунок и вернул его в дело.

– Вам повезло, господин Вартмах. Так, как везет всем лавочникам, с кем во время ограбления были рядом дети и подростки. Считайте, вас спасла именно ваша дочь.

Геринец в недоумении смотрел на капитана.

– Кто этот мальчик, господин Шемн?

– Тот, кто обнес ваш магазин вместе с гильдией, в которой состоит.

– Ребенок работает на воровскую гильдию?!

– Это не такая уж редкость. Но в вашем случае примечательно то, что вас не ограбили «до конца». Скорее всего, я буду прав, если предположу, что заказ от графского дома вы обнаружили только после того, как его туда вернули. И ценность часов была ровно такой, чтобы вы не разорились и не оказались с дочерью на улице.

Бледность Вартмаха сменилась красными пятнами на щеках.

– Вы же клоните к тому, что меня пожалел ребенок! Воришка!..

Эмман не стал уверять, что лучшего исхода после встречи с «Серыми Грифами» и желать нельзя. Вместо этого он произнес:

– Если ребенок и сообщил о вашем положении, то решение вас пощадить принимал не он, а тот, кто за ним стоит. Господин Вартмах, на этом мы закончили. Вы можете быть свободны.

Геринец будто не расслышал слова капитана – пока Эмман закрывал папку с делом и завязывал тесемку, он обдумывал произошедшее, бродя взглядом по опустевшему столу. Встал, только когда поднялся Эмман.

– Напомню, что разглашать сказанное здесь вы не имеете права. И еще одно, господин Вартмах. Если вы вдруг снова увидите этого ребенка – кого-нибудь старше или похожего на него, – сразу же сообщите об этом мне. Отправьте через местную стражу срочное письмо на мое имя. Расходы вам возместят.

Эмман постучал по двери. Отворивший стражник повел геринца к выходу из тюрьмы. За воротами его передадут другим сопровождающим, которые затем отвезут мужчину на материковую сушу – на той же лодке, на которой тот прибыл в острог. Эмман шел замыкающим и, пользуясь тем, что за ним никто не наблюдает, обдумывал следующий ход.

Вот же прохвост, этот Тихий Лис. В который раз выставляет себя благородным разбойником, жалеет стариков и детей. Но это его и выдает – характерный почерк появлялся то в одном графстве, то в другом, разве что путь проследить было сложно – слишком хаотичен. Заявлять о себе в воровском мире Лис начал примерно тогда, когда ограбили геринца – два года назад. В том, что за ребенком на рисунке стоял именно он, Эмман уже убедился.

Портрет был составлен со слов очевидцев. Но сколько еще детей работают на Лиса, пока тот прячется в тени? Впрочем, это было неважно. Когда они выйдут на ребенка, они выйдут на наемника. Вряд ли воришка станет долго скрывать местоположение Лиса. Ведь того не будут помещать под стражу, если он согласится на сделку – Эмман собирался предложить Лису работать на короля. Чем в одиночку бороться с теми, кто нарушает некий лисий кодекс чести, пусть делает это с поддержкой правителя. На определенных условиях.

Лис мог получать заказы из нескольких источников. А вот ребенка замечали только у «Серых Грифов». Ограбленный Вартмах решил, что на рисунке изображен мальчик, но пол воришки никто на деле не знал. Тайной оставался и возраст: кто-то давал тринадцать лет, кто-то шестнадцать – уже подросток. Даже короткие волосы на рисунке не гарантировали, что воришка их не отрастил – что было бы логично, будь это девочка или девушка.

Эмман слишком громко вздохнул, из-за чего тюремный стражник поинтересовался, все ли в порядке. Эмман отмахнулся, хотя в порядке он действительно не был.

Он ведь не хотел к ней обращаться… всячески избегал этой мысли. Но все шло к тому, что без Ласточки он застрянет с этим делом надолго. О гильдии Грифов несколько месяцев не было ни слуху ни духу. Не будет же он ждать нового грабежа, чтобы поймать Лиса? Лучше найти наемника раньше и предотвратить дальнейшие преступления его согильдийцев – Грифов давно требовалось приструнить, с каждым годом на них висело все больше убийств.

А может, он ищет не там? Может, все происходит прямо у него под носом – и Тихий Лис на самом деле Ласточка и есть?.. Нет, сказал себе Эмман. Госпожа воровского мира всегда действовала иначе. Среди ее излюбленных орудий – те, которые может применить только женщина. Более тонкий подход. А Лис, как можно было судить, работал импульсивно, что выдавало в нем молодую натуру. Хотя Ласточка сама еще очень молода…

Эмман выплыл из мыслей, когда уже стоял на пропускном пункте. После ворот его ждал холодный ветер с моря, он-то и продует голову, выгонит из нее бредовые идеи.

Нельзя чтобы Ласточка оказалась Тихим Лисом. Если опасения Эммана подтвердятся, им придется работать в тесной связке. Только не это.

Глава 2

Едва Серенис отдышалась, как снова пришлось бежать. Шум был далеко, ее настигнут нескоро, но интуиция подгоняла. Заговорила, ага, удобно ей стало. Подсказывает, куда поворачивать, где постоять, чтобы не попасться на глаза местной страже. А вот когда надо, когда Серенис очень просит – ничего, ни одного видения! Неудивительно, что ее ни во что не ставят.

– Где она? Туда ушла или?..

В проеме между домами показались мужчины, сверкнули наплечными щитками. В герцогстве, как успела заметить Серенис, такие латы носили не столько для защиты, сколько в качестве отличительного знака – в обычной униформе стражников доспех на одно плечо не был предусмотрен. Кроме того, на нем был выгравирован герб дома Демстелей. Можно подумать, без этого никто не догадается, что герцог богат.

Серенис была здесь всего несколько дней и уже видела воздушные шары – подвешенные в воздухе тяжелые, неповоротливые корзины. Между герцогством и другими владениями курсировали роскошные поезда. Здесь даже был транспорт, которому не требовались заряженные магией кристаллы, использовался какой-то другой источник. Этот транспорт называли мобилем. Он выглядел как повозка, только не был запряжен лошадьми. И как повозка был обыденностью для местных.

Серенис прокатилась на таком изобретении. Ей не понравилось. Воняло хуже, чем от навоза, и ароматический спрей, то и дело брызгавший пассажирам в лица, не спасал – его все равно уносило в воздух, крыши у мобиля не было. Транспорт постоянно тарахтел и подбрасывал, хотя на дороге не было камней. А когда Серенис собралась выпрыгнуть, измученная получасовой дорогой, с нее потребовали плату за проезд – и почему-то извозчик не удовлетворился предложением вместо монет послушать, что ждет его в будущем. Серенис и не надеялась на чудо, но зачем было так громко обвинять ее на всю улицу?

В ее планы не входило знакомство с герцогской стражей. А сейчас ей не оставили выбора. Она прислонилась к стене и выдохнула, только когда стражники побежали дальше.

Серенис устала. У нее болели ноги. Хотелось есть и спать. Все эти несколько дней она спешила, поэтому пренебрегала базовыми вещами.

Какое это владение, Серенис уже сбилась со счета. Полгода ведь прошло, как она не была дома (на пару деньков, правда, заходила принять ванну, и то потому, что объект видения был неподалеку). А ведь сначала она запоминала, куда приводит ее профессия. Ей нравилось осознавать, что она лучше видит сквозь пелену будущего: почти не путает цвет волос тех, кто попадает в беду, может рассмотреть по глазам их чувственные и родственные связи. Но если беда не грозила смертью, видение было размытым, словно несколько вариантов событий накладывались друг на друга.

Учитель предупреждала, что это никогда не пройдет: ясновидящие как никто плотнее соприкасался со временем, но не в силах были победить его. Да и незачем. Каждое действие, намерение или случайность «сейчас» предопределяли событие «потом». Задача таких, как Серенис, – научиться определять, в какое русло жизнь потечет вероятнее всего.

Неблагодарная это задача. Если событие происходило чуточку иначе, Серенис тут же объявляли шарлатанкой. Когда люди не желали верить, что она приносит им пользу, они находили любой повод подтвердить ее несостоятельность. Особенно когда не хотели быть спасенными.

Серенис запомнился один случай в графстве Ниродов. Она увидела, что сын кузнеца из-за оплошности обожжет себе руку, да так, что не сможет больше работать. И дураку понятно было, как расстроится его учитель-отец – тот надеялся, что после его смерти семейное дело не угаснет.

Серенис предотвратила ужасное событие. И несколько похожих на него, на которые указывала нервничавшая интуиция. Кузнец даже признал, что маги в чем-то бывают полезны – хотя вид маленькой, по сравнению с ним, Серенис все равно не внушал ему доверия.

И только Серенис собралась покинуть деревню, как сын кузнеца на глазах у отца и подмастерьев заявил, что не желает идти по его стопам. Следом он молотком шибанул по руке так, что она перестала быть рабочей. Ясновидящая почувствовала себя обманутой – столько времени потеряла в чужом графстве, а оказалось, что объект видения �