Морской спецназ. Звезда героя

Глава 1

Ровный теплый ветер с зюйд-веста гнал в сторону берега мелкую злую волну. По небу метались рваные клочья принесенных с турецкого берега туч, то заслонявшие, то вновь открывавшие бледное размытое пятно луны. Ветер свистел в леерах и растяжках антенн, глухо подвывал в выступах палубной надстройки, блуждал среди зачехленных орудийных башен, ракетных установок и торпедных аппаратов. Ракетный катер «Кострома» входил в Новороссийскую бухту, возвращаясь из учебного похода на Босфор. Поход близился к концу, и прямо по курсу сквозь мглу ненастной ночи уже стали видны вспышки маяка на дальнем мысу.

Вспенивая острым форштевнем черную воду и оставляя в кильватере длинные пенные усы, судно миновало створ маяка и вошло в бухту. В темноте за бортом мелькали белые гребешки пены, на маслянистой и черной, как сырая нефть, поверхности воды то и дело вспыхивали лунные блики и отблески бортовых огней. Над кормой, почти невидимый в темноте, полоскался и хлопал на ветру Андреевский флаг. Было начало третьего ночи; измотанный долгим походом экипаж спал в кубриках и каютах, бодрствовали лишь вахтенные да еще, быть может, те, кому не спалось в силу каких-то специфических, сугубо личных причин.

Впрочем, таких людей на борту почти не было, поскольку команда выходила в море далеко не впервые и все, от командира до кока, ценили минуты отдыха на вес золота. Для офицеров морские походы давно стали обыденной работой, да и матросы недалеко от них ушли: по крайней мере, для того, чтобы лишить любого из них заслуженного, положенного по распорядку сна, требовались причины куда более серьезные и веские, чем качка, плеск волн или так называемая морская романтика. Катер был в море больше месяца, вместе с другими кораблями Черноморского флота выполняя учебные задачи, а заодно напоминая основательно зарвавшимся американцам, что не одни они умеют строить корабли и устанавливать на них мощное современное вооружение (что, по сути, и являлось главной задачей похода, причем отнюдь не учебной, а самой что ни на есть боевой). Ветра, воды, солнца, тяжелой работы и новых, порой довольно острых ощущений и впечатлений хватило всем. К тому же время лечит, и даже если кто-то из матросов получил перед походом дурные вести из дома (чаще всего такие вести приходили в пахнущих дешевыми духами конвертиках и сводились к тому, что некая девица устала хранить верность лихому морскому волку и пришла к выводу, что данное некогда упомянутому «волку» обещание было, мягко говоря, опрометчивым), – так вот, если кто-то из экипажа и получил перед выходом в море такой конвертик, то горечь пустяковой утраты, лишь в юности кажущейся невосполнимой, выветривалась и забывалась за корабельными буднями.

Поэтому все, кто был свободен от вахты, спали крепким сном людей, разбудить которых посреди ночи могут только колокола громкого боя. Единственным исключением являлся человек, который, облокотившись о фальшборт на корме, курил, поплевывая во вспененную ходовыми винтами воду. Освещенная мертвым светом прожектора стальная палуба была чиста и пустынна, как обратная сторона Луны. Она мелко, привычно вибрировала, передавая подошвам полный сдержанной мощи пульс судовой машины; шум винтов под кормой заглушал все звуки; над водой, исчезая во мраке, сизой пеленой стелился дымок выхлопа. Человек стоял в угольно-черной тени ракетной установки, бессмысленно и грозно уставившейся в зенит, и его присутствие выдавал только огонек сигареты, что мерно разгорался и гас во мраке, как позиционный огонь летящего сквозь ночь самолета.

Справа по борту, на фоне затянутого рваными, подсвеченными клонящейся к западу луной тучами неба смутно виднелся силуэт скалистого мыса, на оконечности которого возвышался маяк. Человек выбросил за борт окурок и посмотрел на часы. Часы были «командирские», водонепроницаемые и противоударные, изготовленные в те полузабытые времена, когда название «Командирские» и красная звездочка на циферблате еще служили гарантией качества. Он очень дорожил этими часами, тем более что это был подарок, о чем свидетельствовала выгравированная на задней крышке надпись.

Слабо фосфоресцирующие стрелки показывали половину третьего. Дальний берег едва виднелся на чуть более светлом фоне ночного неба. Теперь там поблескивала редкая россыпь электрических светлячков, обозначавшая базу боевых пловцов-водолазов, подразделение которых было расквартировано неподалеку от Новороссийска. Человек на корме подумал вдруг, что ракетная установка, в тени которой он притаился, могла бы стереть базу с лица земли одним залпом, если не одним-единственным выстрелом. Нет, правда, странно устроена жизнь. Спецназ, элита, люди без тени, морские дьяволы, способные в одиночку оказывать решающее влияние на ход малых региональных конфликтов и больших войн, неуловимые и страшные убийцы, люди-легенды, способные творить совершенно немыслимые, фантастические вещи… А между тем один случайный запуск с ракетного катера, который при иных обстоятельствах любой из них мог бы отправить на дно, и готово – от всех от них не останется ничего, кроме груды головешек…

Мысли были странные, непривычные, как будто чужие. Человек, что стоял на корме ракетного катера «Кострома», не имел ничего против боевых пловцов. Он был российский военный моряк, как и они, и, как у многих членов экипажа, у него хватало знакомых на базе, огоньки которой сейчас медленно проплывали мимо по правому борту.

Он вынул было из пачки новую сигарету, но, передумав, скомкал ее в кулаке и отправил за борт: пора было браться за дело.

Присев на корточки, он выволок из-под брезента, которым была окутана станина ракетной установки, продолговатую, увесистую на вид спортивную сумку. Расстегнув «молнию», проверил содержимое, которое, разумеется, никуда не делось, задействовал лежавший внутри миниатюрный радиомаяк в водонепроницаемом пластиковом чехле, положил его на место и застегнул сумку. Радиус действия маяка был невелик, что-то около километра; хитро сконструированный и остроумно усовершенствованный приборчик начинал работать не сразу же, а только через час после того, как была нажата кнопка. Таким образом, чувствительная пеленгующая аппаратура «Костромы» не могла засечь и запеленговать его сигнал даже случайно, что гарантировало относительную безопасность.

Держа сумку на весу, он огляделся по сторонам. Палуба по-прежнему напоминала обратную сторону Луны – она была так же пустынна и четко поделена на два цвета: ярко, до рези в глазах, освещенный мощным прожектором серый металл резко контрастировал с четкими угольночерными тенями.

Сумка весила чуть больше тридцати килограммов, и держать ее на весу было не то чтобы очень тяжело, но и не сказать, чтобы совсем легко. К тому же время шло, «Кострома» тоже не стояла на месте, и момент, когда предпринимать что бы то ни было окажется непоправимо поздно, был уже недалек.

Человек перевалил свою поклажу через стальной фальшборт, помедлил секунду, а потом разжал пальцы. Тяжелая сумка камнем канула в темноту, гул корабельной машины и шум вспениваемой винтами воды заглушили короткий всплеск. Тогда человек все-таки закурил и стал думать о скором возвращении домой. Ему представлялась освещенная ярким полуденным солнцем панорама Новороссийской бухты, обожженные серо-желтые камни под ногами, пучки сухой травы над обрывом, сверкающее яростными солнечными бликами зеркало воды – ближе к берегу зеленоватой, а на глубине синей, как аквамарин, – белая башенка маяка на дальнем мысу, крики чаек и черное стальное веретено дизельной подлодки, неторопливо возвращающейся к родному пирсу из дальнего похода. Это была родная, знакомая с раннего детства картина, от которой, как всегда, сладко защемило сердце.

Потом он вспомнил о том, что лежало сейчас на дне бухты, и эта картинка померкла, дрогнула и растаяла, как мираж, оставив его один на один с темной ненастной ночью и не слишком веселыми мыслями.

– Снявши голову, по волосам не плачут, – негромко произнес он вслух, выбросил окурок за борт и, сунув руки в карманы, неторопливо зашагал к своей каюте.

* * *

Алексей Кокорин, по прозвищу Кокоша, стоял в наряде и, как обычно в подобных случаях, грезил наяву.

Погруженная в полумрак казарма спала. Из заставленного двухъярусными железными койками спального помещения доносились всхрапывания, сопение и сонное бормотание намаявшихся за день матросов. Свет, как и положено в ночное время, был погашен везде, кроме туалета и оружейной комнаты, подле которой стоял на вахте Кокоша. Запертая на замок и опечатанная раздвижная решетка оружейки позволяла во всех деталях разглядеть чисто вымытый, местами протертый до дыр линолеум на полу, длинные, выкрашенные в унылый серый цвет деревянные столы для чистки оружия и такие же уныло-серые, запертые и опечатанные оружейные шкафы вдоль стен. Поскольку вся передняя стена оружейной комнаты представляла собой решетку, изнутри для надежности затянутую металлической сеткой, горевшего там света вполне хватало, чтобы тускло освещать узкий коридор, ведший из спального помещения к туалету и дальше, на лестницу, которую матросу первого года службы Кокорину до наступления утра предстояло надраить до блеска.

Кокоше хотелось курить, но до смены оставалось еще больше часа. Да и будет ли она, смена? Второй вахтенный, татарин Рашидов, был «карась» – то есть, прослужил уже больше года и на этом основании пользовался определенными привилегиями. А поскольку дежурным по роте нынче заступил старшина второй статьи Лопатин, можно было с большой долей уверенности предположить, что сменщик Кокоши преспокойно проспит до самого подъема и никто ему в этом не помешает.

В принципе, ничто не мешало ему на время оставить пост возле оружейной комнаты и быстренько перекурить в гальюне, до двери которого от места, где он стоял, было метров пять. Ночью, когда все спят, в том числе и начальство, даже дежурные офицеры смотрят на такое нарушение устава сквозь пальцы. Тем более что, если не закрывать дверь туалета, можно заранее услышать шаги на лестнице и вернуться на пост раньше, чем дежурный по части или проверяющий войдет в казарму. Но, как уже было сказано, дежурным по роте в этот наряд заступил старшина второй статьи Лопатин, а это, братцы, такая сволочь, что выкуренная тайком сигарета может вылезти боком.

Кокорин сдержанно вздохнул. Жизнь в наряде была устроена точно так же, как и в казарме, или в кубрике, как ее здесь называли. Молодежь, «салаги» и «бакланы», выполняла за себя и за того парня всю грязную работу; «караси» наподобие Рашидова играли роль сторожевых псов, принуждая молодых матросов к покорности и повиновению, а старослужащие почивали на лаврах, пробуждаясь к активности лишь тогда, когда нужно было блеснуть перед начальством во время учений. Так было всегда и везде – точнее, почти везде, и даже Кокоша, парень простой, деревенский и не слишком продвинутый по части абстрактного мышления и всяких умозаключений, давно понял: так оно и будет дальше, сколько бы высшее командование ни кричало о борьбе с неуставными взаимоотношениями. Потому что офицерам, которые непосредственно работают с личным составом, дедовщина выгодна и удобна: порядок в подразделении поддерживается будто бы сам собой, обучение молодых бойцов проходит нормально (еще бы оно не проходило; жить захочешь – чему угодно научишься в два счета!), и беспокоиться, стало быть, надо только о том, чтобы процесс не вышел из-под контроля, чтобы в ходе этого так называемого обучения кого-нибудь из салаг не покалечили или, боже упаси, вовсе не вогнали в гроб тем или иным способом, – словом, о том, чтобы шило не слишком выпирало из мешка.

Кокоша опять вздохнул. У этой медали, как и у любой другой, было две стороны. Ясно, дедовщина – это плохо, особенно когда ты только начинаешь служить и вкалываешь, как негр на хлопковой плантации. А с другой стороны, как еще можно за считаные месяцы сделать из вчерашнего маменькиного сынка настоящего бойца? Кому это надо – зубрить уставы, отрабатывать строевые приемы, подчиняться каким-то клоунам в звездах и лычках, потеть на тренажерах и заучивать наизусть тактико-технические данные оружия и всяких там приборов? Да что там оружие и тренажеры! Палубу в кубрике драить кому охота? Ясно, что надо, иначе грязью зарастешь, но ведь неохота же, елки зеленые! Вот пускай, кому надо, тот и драит, а я в уборщицы не нанимался… И что ты ему сделаешь? В наряд поставишь? На губу пошлешь? Это хорошо, если он один такой разгильдяй. А если все скопом? Всех на губу? А Родину тогда кто станет защищать?

А вот если его, раздолбая, пару раз сводить после отбоя в каптерку, а еще лучше гальюн и там, в гальюне, провести с ним воспитательную работу, он мигом сделается шелковым и умственные способности к усвоению сложного учебного материала у него появятся, будто по волшебству, – даже у самого тупого. Это Кокоша хорошо знал по себе, поскольку, обладая прекрасным здоровьем и развитой мускулатурой, никогда не питал склонности к учебе – настолько не питал, что, как ни бились с ним семья и школа, аттестат о среднем образовании он получил еле-еле, и, кроме троек, была в том аттестате одна-единственная пятерка – сами понимаете, по физкультуре. Так вот, если бы школьные учителя на уроках применяли те же методы обучения, что старшина второй статьи Лопатин, из российских школ выпускались бы одни сплошные медалисты – золотые или, на самый худой конец, серебряные.

Берешь, к примеру, обычный полевой телефон. Присоединяешь провод к чему-нибудь металлическому – хотя бы и к спинке кровати. Заставляешь «баклана» взяться за эту спинку обеими руками и задаешь ему вопрос – по уставу, по правилам минирования плавсредств или там по устройству ПП – подводного, сами понимаете, пистолета. И если ответ неверный, поворачиваешь ручку этого самого телефона. Ток, который выдает спрятанная в коричневом эбонитовом корпусе динамо-машина, слабенький – убить не убьет, но по пальцам шарахнет, как железный лом. Отлично прочищает мозги, между прочим, да и память обостряет лучше любых тренировок.

Или еще проще – противогаз. Тут подойдет любая модель, лишь бы маска плотно прилегала к лицу и был исправен выпускной клапан – то есть чтобы работал, как полагается, только на выдох, не пропуская вовнутрь «забортный» воздух. Надеваешь его, опять же, на «баклана» и приступаешь к проверке знаний – задаешь вопрос и пережимаешь шланг. Подача кислорода в этом случае возобновляется только тогда, когда испытуемый дает внятный, удовлетворительный ответ или, не зная такового, начинает терять сознание…

Но это все еще полбеды, все это можно пережить. Помнится, в самом начале, когда Кокоша только пришел в часть и едва начал вникать в здешние порядки, проходивший мимо лейтенант Порошин, заметив, по всей видимости, что молодому матросу не по себе (а ему действительно было очень не по себе после первой разъяснительной беседы в гальюне со старшиной второй статьи Лопатиным и его приятелями), с участием, в котором сквозила легкая насмешка, процитировал ему какого-то древнего философа, сказавшего, что все, что не убивает, делает нас сильнее. Поразмыслив, Кокорин пришел к выводу, что философ, а вместе с ним и лейтенант в чем-то правы. Вот только в своей способности пережить то, что по замыслу должно было сделать его сильнее, он в последнее время начал сомневаться.

Главная беда была в его характере, и даже не столько в характере, сколько в выражении румяной губастой физиономии. Из-за этого выражения в родной деревне его прозвали Телком (звать его Кокошей там, дома, никому не пришло в голову, потому что Кокориных там было полдеревни, а может, и больше). Высокий, плечистый и сильный, Кокоша был безобиден, наивен и робок, как самый настоящий теленок. Таким всегда больше всех достается от сверстников и в детском саду, и в школе, и в пионерском лагере. Что уж говорить об армии!

Говоря коротко, Леха Кокорин с первого дня своей срочной службы стал козлом отпущения, и конца этому не предвиделось.

Он стоял у решетчатой стены оружейной комнаты рядом с привинченным к стене телефоном в архаичном корпусе общевойскового образца, трубкой которого при желании можно было запросто проломить кому-нибудь череп, и вместо выкрашенной масляной краской стены казарменного коридора видел перед собой тихую равнинную речушку за околицей и заливные луга с темной щетинистой полоской дальнего соснового бора на горизонте.

Потом в тишине спящей казармы послышались неторопливые шаги нескольких человек. Двое тяжело и уверенно, нисколько не боясь потревожить сон окружающих, стучали каблуками, и еще как минимум двое шаркали казенными тапочками.

Бросив быстрый косой взгляд в сторону темного кубрика, Кокоша поспешно подтянулся, приняв строевую стойку. Оттуда, из кубрика, уже выходили четверо – дежурный по роте старшина второй статьи Лопатин, второй вахтенный, татарин Рашидов, и еще двое старослужащих. Лопатин и Рашидов были одеты по всей форме, поскольку стояли в наряде, а их спутники щеголяли в тельняшках, трусах и тапочках.

Внутри у Кокорина все так и заныло от нехорошего предчувствия. Конечно, теоретически эти четверо могли направляться не к нему, а в гальюн, чтобы перекурить и, может быть, даже глотнуть одеколону. Но это только теоретически. Ну на кой ляд, спрашивается, им было вставать посреди ночи только затем, чтобы выкурить по сигарете?

Когда они проходили мимо, Кокоша на всякий случай вытянулся в струнку и отдал честь. Что с того, что на дворе ночь и что вахтенный вовсе не обязан козырять каждому, кто, одной рукой придерживая сползающие трусы, а другой протирая заспанные глаза, на заплетающихся ногах бредет мимо него по нужде в гальюн? Было бы желание, а придраться можно и к столбу: почему, дескать, криво стоит?

– Вольно, матрос, – насмешливо бросил, проходя мимо, старшина второй статьи Лопатин.

Козырнуть в ответ он, естественно, и не подумал. Даже адмирал на его месте козырнул бы, но Лопатин – не какойнибудь адмирал, а старослужащий, ему устав не писан.

– Не матрос, а матрас, – поправил его татарин Рашидов, на ходу доставая из кармана робы сигареты.

– Служи, сынок, как дед служил, а дед на службу положил, – зевая и почесывая сквозь сатиновые трусы свое хозяйство, продекламировал Тихон.

Тихон был с Кубани; с кубанцами Кокоша впервые познакомился только здесь, на флоте, и пришел к твердому убеждению, что все они внутри гнилые, как перезимовавшие в земле картофельные клубни.

Четвертый член компании, питерский гопник по кличке Плекс, молча сделал из пальцев козу и ткнул этой козой в сторону вахтенного, как будто намереваясь выколоть ему глаза. Не успев совладать с собой, Кокоша вздрогнул так сильно, что коснулся стриженым затылком решетки оружейной комнаты – еще бы чуть-чуть, и треснулся бы понастоящему.

– Не дергайся, чмо, – сказал ему Плекс, волоча ноги в норовящих свалиться тапочках, – сигнализация сработает.

Возглавлявший процессию Лопатин хрюкнул, отдавая должное плоской шутке, и, ни разу не обернувшись, скрылся за дверью гальюна. За ним последовал Тихон, потом Плекс. «Неужели пронесло?» – злясь на себя за только что пережитый испуг и поневоле испытывая огромное облегчение, подумал Кокорин. У себя в деревне он не боялся никого и ничего и теперь просто не мог понять, каким образом за каких-нибудь полгода превратился в слизняка, который, как трусливый малолетка, пугается козы из пальцев.

В этот момент замешкавшийся Рашидов, будто что-то припомнив, вдруг выглянул из-за двери туалета и поманил его рукой.

– Э, Кокоша, – позвал он подозрительно миролюбивым, чуть ли не ласковым тоном, – айда, перекурим.

– Так я ж на тумбочке, Рашидыч, – попытался возразить Кокорин.

– Тумбочка – не Алитет, в горы не уйдет, – успокоил его татарин. – Иди сюда, сколько раз тебе повторять? Базар есть. Ну?!

В последнем междометии явственно прозвучала угроза. Кокорин сделал неуверенное движение, но остался на месте. Он уже успел набраться горького опыта и привык подозревать в каждом слове старослужащих хитро расставленную ловушку. А тут ловушка была простенькая, примитивная и почти ничем не замаскированная. Не пойдешь – схлопочешь от Рашидова за то, что не послушался; пойдешь – огребешь от старшины за то, что самовольно, без разрешения, оставил пост…

– Товарищ старшина второй статьи… – пробормотал он.

– Что «товарищ старшина второй статьи»? – попрежнему стоя одной ногой в коридоре, а другой в гальюне, переспросил Рашидов. – Товарищ старшина второй статьи бакланов не жрет, он макароны по-флотски уважает… Э, Лопата! – негромко крикнул он в гальюн. – Ты чего зверствуешь, как три адмирала в одном флаконе? Совсем загонял человека, от тумбочки отойти боится!

Лопатин не совсем разборчиво откликнулся в том смысле, что за «Лопату» некоторые «караси» могут и ответить и что гонять «бакланов» – не его, старшины второй статьи Лопатина, забота, он их в свое время погонял так, как нынешним салагам и не снилось.

Это, к слову, была чистая правда: теперешние «караси», к числу которых относился и Рашидов, рассказывали о нем жуткие легенды и советовали молодежи благодарить бога за то, что не попали Лопатину в руки, пока тот сам ходил в «карасях».

– Пускай подгребает, – заключил свою краткую и энергичную речь Лопатин.

– Слыхал? – сказал Рашидов.

– Слыхал, – вздохнул Кокорин и, покосившись на молчащий телефон (хоть бы тревогу объявили, что ли!), нехотя побрел к туалету.

Рашидов по-прежнему стоял в дверях, даже не думая посторониться. Протискиваясь мимо, Кокоша непременно задел бы его. Впрочем, он знал, как надлежит вести себя в подобных ситуациях. Снова приняв строевую стойку, он отчетливо, по-уставному, козырнул и отбарабанил:

– Товарищ старший матрос, разрешите обратиться! Разрешите пройти в гальюн!

– Валяй, – хмыкнул татарин и отступил от двери.

Кокорин вошел в гальюн – не в туалет как таковой, а в примыкавшую к нему умывальную комнату, – и Рашидов аккуратно закрыл за ним дверь.

Лопатин, Тихон и Плекс уже дымили сигаретами. Плекс и Тихон с удобством расположились на подоконниках, а старшина второй статьи стоял, привалившись задом к жестяной раковине умывальника, используя соседнюю раковину в качестве пепельницы. Все трое окинули вошедшего вахтенного одинаково равнодушными взглядами, как неодушевленный предмет, и вернулись к прерванному его появлением разговору. Лопатин, как обычно, повествовал приятелям о своих победах на любовном фронте. Если верить его словам (некоторые верили), он за время службы успел переспать с женами практически всех офицеров и мичманов части, не говоря уже о тех женщинах, что в ней работали. В данный момент (опять же по его словам) у него был в самом разгаре бурный роман с женой командира отряда, капитана второго ранга Машкова. За глаза кавторанга называли Машкой – естественно, имея в виду вовсе не распространенное женское имя, а простой и остроумный агрегат для натирки вощеных полов, представляющий собой увесистое бревно с ручкой и набитыми на него снизу сапожными щетками, также именуемый «машкой».

Откровенно говоря, Кокоша сильно сомневался в правдивости рассказа товарища старшины второй статьи. Несмотря на свое прозвище, кавторанг Машков был настоящий мужик и, не колеблясь, одним ударом пудового кулака снес бы башку любому, кто рискнул бы бросить на его супругу нескромный взгляд. Разумеется, даже услышав собственными ушами грязную болтовню Лопатина, мараться о матроса срочной службы кавторанг Машка не стал бы, но жизнь этому умнику устроил бы такую, что тот потом навсегда утратил бы интерес к женщинам, особенно к чужим женам. Так что, разглагольствуя на данную скользкую тему, Лопатин сильно рисковал, и это заставило Кокошу в очередной раз заподозрить, что товарищ старшина второй статьи не так умен, как хочет казаться, а пожалуй, что и вовсе глуп как пробка.

Вероятно, Лопатин и сам сообразил, что в присутствии молодого матроса продолжать повесть о своих сексуальных подвигах не совсем разумно, и довольно неуклюже закрыл тему, пробормотав что-то по поводу салаг, которым такие разговоры слушать вредно – а то, дескать, на них никакого брому не хватит и в бане потом придется мыться с оглядкой. Мол, им, отморозкам, все равно, к кому пристраиваться – хоть к бабе, хоть к соседу по кубрику, хоть к старослужащему, хоть к дырке в заборе…

– Да, борзая пошла молодежь, – сокрушенно вздохнул Тихон, стряхивая пепел на недавно вымытый Кокориным пол. – Все им по барабану. Говоришь ему: это, мол, для твоей же пользы, чучело ты земноводное, – а ему хоть кол на голове теши. Ну, ни хрена не доходит! Как дети малые, ей-богу, так и норовят то мамке пожаловаться, то командиру настучать…

Кокорин насторожился, как сапер, неожиданно очутившийся посреди минного поля без металлоискателя в руках.

– Ну, не скажи, – лениво возразил Тихону Плекс. —Есть, конечно, чмошники, но не все такие! Вон, возьми, к примеру, Кокошу.

Все трое снова повернулись к Кокорину, и он лопатками почувствовал тяжелый взгляд стоявшего у дверей Рашидова. О том, чтобы устроить перекур, который предлагал ему татарин, естественно, не могло быть и речи. Больше всего разговор старослужащих смахивал на прелюдию к очередной воспитательной беседе, а стало быть, ухо следовало держать востро. Кокорин ломал голову, пытаясь понять, чем провинился, но на ум ничего не приходило. Правда, большого значения это не имело: для того, чтобы покуражиться над Алексеем Кокориным, каких-то особенных причин, как правило, не требовалось, достаточно было желания.

– Возьми хоть Кокошу, – повторил Плекс. – Это ж боевой парень, морская душа! Альбатрос, мать его за ногу! Разве такой парень стучать побежит? Ну, скажи, Кокоша: не побежишь ведь?

– Не побегу, – сказал Кокорин.

Это была правда. Жалобщиков не любил никто, в том числе и он сам. Кроме того, жаловаться было бесполезно и даже опасно: при том, что жалобы выслушивались офицерами с глазу на глаз и что при подобных разговорах гарантировалась полная конфиденциальность, содержание их становилось известно всей части едва ли не раньше, чем борец за справедливость успевал добраться до кубрика. О том, какая судьба ждала глупца, вздумавшего искать защиты от притеснений у отцов-командиров, лучше было не думать. В тех редких случаях, когда такое действительно случалось, дело, как правило, заканчивалось переводом жалобщика от греха подальше в другую часть.

– Вот видишь, – сказал Плекс Тихону, – не побежит. – Чего ему куда-то бегать? Если что, такой герой и сам может за себя постоять.

– Ну а то, – выдув в потолок толстую струю дыма, вступил в разговор Лопатин. – У него брат Чечню прошел, а это тебе не фунт морской капусты. Брат его научил, как действовать, если что не нравится.

– А как? – живо заинтересовался Тихон.

– А тебе зачем? – делано изумился старшина. – Тебя вроде и так давно уже никто не достает…

– Ну а вдруг? – не отступал кубанец.

– Боишься, что салаги прессовать начнут?

– Вот урод, – пожаловался Тихон, обращаясь к Кокоше. – Лычки нацепил, а мозгов, как у дохлой трески. Вот из-за таких, как он, на флоте служить трудно… Ну его в болото! На, земеля, курни.

Взяв с подоконника, он протянул Кокорину открытую пачку «Лаки страйк».

– У меня свои, – попробовал отказаться Кокоша. Разговор о Чечне и брате нравился ему все меньше.

– «Приму» свою побереги, – дружелюбно посоветовал Тихон. – Закуришь ее, когда на очке сидеть будешь. А при мне ее даже не доставай. У меня организм слабый, подорванный долгой службой Отечеству, я от этой вони в обморок могу упасть. Бери, бери, морячок, от меня не убудет.

Кокорин нерешительно взял сигарету и прикурил от зажигалки, которой услужливо щелкнул Тихон. Вообще, дембелям было дозволено многое, в том числе и панибратство с молодняком, которому они зачастую покровительствовали. Но поведение Тихона все равно выглядело очень подозрительно, поскольку до сих пор ни одному старослужащему даже в голову не приходило проявить подобную демократичность в отношении Алексея Кокорина.

Бросив зажигалку на подоконник, Тихон опять с шумом почесал промежность и уселся на прежнее место.

– Так расскажи, почему в Чечне дедовщины нет, попросил он, болтая голыми волосатыми ногами в дерматиновых шлепанцах.

У Кокорина екнуло сердце. Дорогая сигарета сразу стала безвкусной, в коленях появилась предательская слабость. Он понял, в чем дело, и теперь его мучил только один вопрос: кто же это успел настучать? Во время того разговора в наряде по камбузу, когда он коснулся этой скользкой темы, никого из старших рядом не было. Стало быть, настучал кто-то из его же призыва, такой же, как он, «баклан»…

– Не знаю, – предпринял он неуклюжую попытку выкрутиться.

– Как так – не знаешь? – изумился Тихон. – Рашидов, освежи ему память!

Стоявший сзади татарин нанес Кокоше несильный, но точный удар по почкам. Молодой матрос охнул и покачнулся, потому что удар по почкам остается ударом по почкам, даже если ты способен играючи выжать полторы сотни килограммов и хоть сто раз подтянуться на перекладине.

Сидевший на соседнем подоконнике Плекс откровенно наслаждался происходящим, жалея, по всей видимости, лишь о том, что статус дембеля не позволяет ему присоединиться к Рашидову. Лопатин, щуря от дыма левый глаз, разглядывал Кокошу с ленивым любопытством, как какое-то насекомое. В умывальной комнате было сыро, промозгло, пахло лизолом и хлоркой. Белый кафель стен сиял чистотой, которую совсем недавно навел Кокоша. У него – у Кокоши, разумеется, а не у кафеля – было предчувствие, что чистоту вскоре придется наводить вторично, отмывая со стен и пола собственные кровавые сопли.

– Ты что, дурак? – спросил у Рашидова Тихон. – Таблетку надо было дать человеку, а ты – по почкам… Не знаешь, что ли, что в Чечне с такими, как ты, бывает?

– Не знаю, – подыгрывая ему, развел мосластыми ручищами татарин.

– Вот видишь, и он не знает, – обратился Тихон к Кокоше. – Просвети народ, чего ты жмешься? Жалко тебе, что ли? Вдруг вот он, – Тихон ткнул пальцем в сторону Рашидова, – послушает-послушает да и призадумается?

– Давай говори. – Рашидов сильно толкнул его между лопаток. – Или ты только над бачком с картошкой такой смелый? Брат у него в Чечне, хлеборезом в офицерской столовой… Видали мы таких героев! Просидят полтора года в штабе, а потом перед девками хвост распускают: я, мол, воевал!

На какое-то мгновение желание развернуться на сто восемьдесят градусов и размазать татарина по стенке стало почти непреодолимым. Брат Лехи Кокорина Иван вернулся с первой чеченской войны без правой руки, и потерял он ее вовсе не в хлеборезке, о чем свидетельствовали три боевые медали. Старший матрос Рашидов так никогда и не узнал, насколько близок он был в данный момент к тому, чтобы тоже сделаться калекой на всю оставшуюся жизнь. Спас татарина вовсе не страх, который Кокоша испытывал перед ним и дембелями, а мужицкая рассудительность молодого матроса. В драку могли вмешаться старослужащие; с учетом того, в какой части все они служили и какими приемами рукопашного боя владели, предсказать исход побоища в гальюне не взялся бы, наверное, и Нострадамус. Кокошу могли покалечить, а то и убить; сам он тоже мог, а главное, хотел кого-нибудь убить или покалечить и сделал бы это непременно, если бы не вспомнил о матери. Отец умер три года назад, а однорукому брату вести крестьянское хозяйство было, мягко говоря, затруднительно, так что Леха Кокорин просто-напросто не имел права умирать, становиться инвалидом или садиться за решетку. Он должен был вернуться домой точно в положенный срок и притом живым и здоровым.

Но и смолчать было нельзя, иначе Кокоша потерял бы даже те крупицы самоуважения, которые у него еще остались к этому моменту. Брат никогда не давал его в обиду, и теперь он был просто обязан за него вступиться.

– Мой брат служил в разведроте, – сообщил он Рашидову, – и таких, как ты, замочил больше, чем ты знаешь букв.

– Че-го?!

– Букв, – охотно повторил Кокоша, чувствовавший себя так, словно несся без руля и ветрил на гребне девятого вала. – Это, знаешь, такие маленькие, черненькие, корявенькие, на тебя чуток похожи, их в любой книжке навалом.

За спиной у него кто-то – кажется, Плекс – коротко хохотнул.

– Во, дает салага, – сказал Тихон таким тоном, словно Кокорин у него на глазах выделывал акробатические трюки на перилах верхней смотровой площадки Эйфелевой башни.

– А дедовщины в Чечне нет потому, – обернувшись к нему, продолжал Кокоша, – что умным людям неохота в бою пулю в затылок схлопотать.

– Ну, я же говорил, – сказал Лопатин. – А вы верить не хотели. Хреново, Татарин, вы молодежь воспитываете. С таким воспитанием после нашего дембеля они вам на шею сядут и ножки свесят.

Вместо ответа Рашидов ударил Кокошу в солнечное сплетение. Кокорин попытался блокировать удар, но татарин прослужил на полгода дольше его и явно не терял времени даром на занятиях по рукопашному бою – его кулак вонзился вахтенному под грудную кость, заставив его сложиться пополам. Нанося удар локтем по шее, Рашидов одновременно подставил колено, так что Кокоша ахнулся об него лицом. Перед глазами у него стало черным-черно, в темноте замельтешили мелкие белые искорки, а когда зрение прояснилось, он обнаружил себя лежащим на сыром, забрызганном кровью цементном полу. Он попытался встать, и сейчас же тяжелый ботинок ударил его в ребра, опрокинув на бок.

…Через час, наведя порядок в умывальной комнате, смыв кровь с распухшего лица и кое-как отстирав кровавые пятна с робы, матрос Кокорин снова стоял на посту около оружейной комнаты. Внутри у него все дрожало от ярости и унижения; чаша его терпения была полна, и не хватало всего одной, последней капли, чтобы ненависть выплеснулась через край. Поэтому, даже если бы Кокоша мог сквозь глухую стену разглядеть входящий в Новороссийскую бухту ракетный катер «Кострома», он, скорее всего, не обратил бы на корабль никакого внимания.

Глава 2

…В двухместном купе спального вагона было тесновато. Почти все пространство узкого помещения занимал обильно потеющий толстяк в приличном городском костюме, четверть часа назад переселившийся сюда из плацкартного вагона и на протяжении всего упомянутого срока укладывавший и перекладывавший свои чемоданы, сумки и шуршащие пакеты. Его сосед, широкоплечий шатен в морской тельняшке, безучастно смотрел в окно, стараясь не замечать толстяка, который, как и все люди, не уделяющие должного внимания поддержанию себя в приличной физической форме, вызывал у него легкую брезгливость.

Впрочем, не обращать внимания на толстяка оказалось не так-то просто. Перестав наконец шуршать, пыхтеть и топтаться, он уселся напротив человека в тельняшке, глубоко, с удовлетворением вздохнул, вытер мятым носовым платком потную лысину и неожиданным фальцетом возмущенно объявил:

– Безобразие!

Обладатель тельняшки покосился на него с легким недоумением и снова отвернулся к окну.

– Форменное безобразие! – нимало не смущенный явным нежеланием соседа поддерживать беседу, еще громче воскликнул толстяк. – На станции говорят, что билетов в спальный вагон нет – нет и нет, хоть ты их режь, хоть расстреливай. Извольте чуть ли не целую неделю трястись в провонявшей перегаром и чужими грязными носками плацкарте. Знаете, что мне заявила эта нахалка кассир? «Поедете, как все нормальные люди»! По-вашему, ездить, как в тысяча девятьсот восемнадцатом году, это нормально?!

Его возмущение было таким искренним и вместе с тем комичным, что человек в тельняшке не выдержал. На его губах появилась улыбка, сразу преобразившая обветренное, будто вырубленное из твердого дерева лицо.

– Ну, положим, в восемнадцатом-то было похуже, возразил он.

– Вы находите? – живо переспросил толстяк. – Не знаю, не пробовал. И, положа руку на сердце, не имею такого желания. Нет, скажите, разве я так много прошу? Я всего-навсего хочу попасть из точки «А» в точку «Б» с максимальным комфортом, который способна предоставить Российская железная дорога, и, заметьте, готов за это платить! А мне говорят: нет билетов. Билетов, изволите ли видеть, нет, а места есть! Полвагона свободных мест! Двадцать первый век! В каждой кассе по компьютеру, а порядок навести не могут. Что это такое, я вас спрашиваю?!

– Не знаю, – сказал человек в тельняшке. – Я не железнодорожник.

– Да, – мгновенно остыв, кивнул толстяк, – я вижу. Он красноречиво покосился на висевший в углу черный морской китель. С того места, где он сидел, был хорошо виден погон с двумя просветами и одинокой звездой. – Вы не железнодорожник, вы моряк. Майор, да?

– Капитан третьего ранга, – поправил моряк. – Одинцов, Иван Андреевич.

– Простите, – толстяк прижал к сердцу ладонь с пухлыми растопыренными пальцами. – Я человек сугубо штатский да еще вдобавок сухопутный, так что – простите… Петр Григорьевич Возницын, к вашим услугам. Из Владивостока?

Капитан третьего ранга кивнул, подтверждая его догадку. Как будто в этом поезде можно найти военного моряка, который едет, скажем, из Петербурга!

– В отпуск? – с плохо скрытой завистью поинтересовался Возницын.

Одинцов отрицательно покачал головой.

– А, в командировку! – обрадовался Петр Григорьевич, который сам выглядел не просто как командировочный, а как эталонный образец командировочного.

– Никак нет, – поняв, что отмолчаться ему не дадут, ответил Одинцов. – Следую к новому месту службы.

– Понятно, – сочувственно вздохнул толстяк. – Вот она, государева служба. Только обживется человек, освоится на новом месте, обзаведется друзьями и знакомыми, как – бах! – перевод. И все с начала, с нуля… Представляю, каково приходится вашей жене.

– А я не женат, – сдержанно улыбнулся Одинцов.

– Вот как? Почему же?

– Да вот как раз потому, что, как вы очень верно подметили, – бах, и опять перевод… Не каждая это выдержит.

Разумеется, это была очень краткая и неполная версия ответа на поставленный вопрос, но развернутый ответ вовсе не входил в планы капитана третьего ранга Одинцова. Более того, полного ответа на этот вопрос он и сам не знал, поскольку никогда всерьез не думал о женитьбе. Ему случалось видеть как благополучные семьи морских офицеров, так и несчастные. При этом ни второй, ни даже первый вариант не казался ему сколько-нибудь заманчивым. Вряд ли хоть кто-то на всем белом свете всерьез мечтает о том, чтобы стать несчастным; что до семейного счастья, то оно представлялось Ивану Одинцову трудно совместимым со службой – если служить по-настоящему, разумеется. Тут уж приходится выбирать, кому себя посвятить – любимой женщине и детям, которых она тебе родит, или Отечеству; какой долг выполнять – супружеский или воинский. Это как одному капитан-лейтенанту предложили перевод, а он искренне расстроился и удивился: у меня же здесь квартира, дача, огород, куда же я поеду?

Впрочем, попутчик Одинцова и не нуждался в развернутом ответе. На безымянном пальце правой руки у него поблескивало обручальное кольцо. Судя по его толщине, а также по тому, как потускнел и исцарапался благородный металл, стаж супружеской жизни у Петра Григорьевича был изрядный, и он, даже если и не завидовал холостому моряку, то, по крайней мере, мог по достоинству оценить преимущества, которые давала тому свобода от брачных уз.

– Да уж, – хмыкнул он, подтверждая догадку капитана третьего ранга, – воображаю, что сказала бы моя законная половина, предложи я ей в двадцать четыре часа собрать вещи и выехать из Москвы в какой-нибудь Забубенск… Да мне бы небо с овчинку показалось! Знаете, я вам даже завидую немножко. Есть в этом что-то такое, притягательное… Как это, наверное, здорово – иметь ровно столько вещей, сколько необходимо, не быть стесненным пыльным барахлом, быть свободным…

– Н-да, – неопределенно промычал капитан третьего ранга Одинцов, которому до сих пор как-то ни разу не приходило в голову, что быть офицером – неважно, морским или сухопутным – означает быть свободным.

Поезд с грохотом и лязгом перемахнул быструю бурную речку по ажурному железному мосту, который выглядел таким солидным, основательным и вместе с тем красивым, что сразу становилось ясно: строили его если не в девятнадцатом веке, то наверняка в самом начале двадцатого. Недалекий склон крутого каменного бугра щетинился темными пирамидами елей и лиственниц, в верхушках которых путались рваные серые облака – все, что осталось от ночного ненастья.

– Ну-с, и куда же вы направляетесь? – уловив, по всей видимости, в последнем междометии попутчика иронический оттенок и желая как-то загладить неловкость, поинтересовался Возницын.

– А вы на какую разведку работаете – ЦРУ, Моссад, Ми -6? – вопросом на вопрос ответил Одинцов. Нельзя сказать, чтобы место его нового назначения было таким уж секретным, но толстяка следовало слегка одернуть.

– Что, простите? – растерялся тот. – Разведка? В каком смысле? А! Ах, ну да, конечно! Простите великодушно! Что это я, в самом деле…

Он так смутился, что даже покраснел. Одинцову стало его жалко. В конце концов, толстяк просто пытался завести разговор, наладить отношения с соседом по купе, чтобы было веселей коротать время в долгой дороге. Разумеется, капитану третьего ранга Одинцову, кадровому офицеру морского спецназа было что скрывать от первого встречного штатского человека. Но, с другой стороны, где тут военная тайна? Если бы его персона и впрямь заинтересовала иностранного разведчика, тот, уж верно, нашел бы способ выяснить, куда направляется глубоко засекреченный Ваня Одинцов, не прибегая к такому примитивному способу, как прямые расспросы.

– Я направляюсь в Новороссийск, – сообщил он.

– Так вам повезло! – вновь преисполняясь жизнерадостности и энтузиазма, воскликнул Возницын. – С Тихого океана на Черное море – это же не перевод, а подарок! Климат, фрукты… Конечно, экзотики меньше, да и масштабы не те… К тому же там сейчас неспокойно…

«Может, хоть там, на Черном море, сгожусь для настоящего дела…» – подумал Одинцов.

– А девушки! – с воодушевлением продолжал Петр Григорьевич. – Вы представляете, сколько там сейчас на пляжах девушек? И каких!

– Раздетых, наверное, – предположил Одинцов.

– То-то и оно, – вздохнул Возницын. – За них надо выпить.

– Воображаю, что сказала бы ваша законная половина, если бы могла вас сейчас слышать, – умело пародируя манеру речи собеседника, подковырнул его Одинцов.

Петр Григорьевич хмыкнул, копаясь в объемистом, сильно потертом кожаном портфеле – верном спутнике командировочного по необъятным и не всегда гостеприимным российским просторам.

– А вам палец в рот не клади, – сказал он, выставляя на стол бутылку коньяку. – Да, моя дражайшая супруга не упустила бы случая… Но ведь она нас не слышит, правда? А о том, чего не знает, она и беспокоиться не станет.

Поезд медленно полз вдоль отвесного, испятнанного заплатами седого и рыжего мха каменного бока горы, в трещинах которого кое-где угнездились скрюченные ветрами деревца. Демонстрируя похвальную предусмотрительность и немалый опыт, Возницын вслед за бутылкой извлек из портфеля пару складных пластмассовых стаканчиков и пакет с закуской.

– Вы тоже не беспокоитесь о том, чего не знаете? плохо представляя, зачем это делает, но будучи не в силах сдержаться, спросил Одинцов.

Петр Григорьевич вздрогнул, как от пощечины.

– Позвольте, вы на что это намекаете? – снова переходя на фальцет, грозно осведомился он.

– Всего лишь на то, что каждому человеку свойственно фантазировать, – миролюбиво произнес Одинцов, мысленно кляня неугомонного беса, который опять не к месту и не ко времени дернул его за язык. – А вы, хоть и штатский человек, наверняка знаете: нет более страшного врага, чем враг воображаемый.

– Да, – подумав, согласился Возницын, – пожалуй. Пожалуй, это правда. Воображение у моей жены богатое – я бы сказал, не по уму. И она действительно сплошь и рядом больше доверяет собственным фантазиям, чем мне.

– А вы?

– Что – я?

– Вы кому больше доверяете – жене или своим фантазиям? Или вы на эту тему не фантазируете?

На круглом румяном лице Петра Григорьевича Возницына медленно проступило выражение обиды, рука с бутылкой нерешительно замерла над складным стаканчиком. Он явно не знал, что сказать и как себя вести. В этой ситуации он мог либо сделать вид, что не понял грязного намека, либо с трусливым подобострастием поддержать разговор, бросающий тень на его супругу, либо, как подобает настоящему мужчине, вступиться за честь жены и потерпеть крайне унизительное и весьма болезненное поражение. Вряд ли он рассчитывал на подобный поворот событий, когда правдами и неправдами добивался переселения из вонючей плацкарты в спальный вагон.

Одинцов посмотрел на соседа по купе, который попрежнему держал бутылку на весу, словно не зная, как с ней теперь поступить: не то все-таки разлить коньяк по стаканчикам, не то поставить на стол, не то залепить этой бутылкой попутчику по физиономии. Лицо у него было уже не обиженное, а по-настоящему сердитое. Он явно собирался потребовать сатисфакции, и это обстоятельство убедило Одинцова в том, что внутри бесформенной, заплывшей жиром оболочки скрывается не слизняк, а настоящий мужчина. Это многое меняло, да и раздражение его уже прошло, уступив место неловкости. Чего, в самом деле, он привязался к человеку?

– Виноват, – сказал он вслух. – Позвольте принести официальные извинения. У меня сейчас не самый легкий период в жизни. Это, конечно, не оправдание, но… Словом, если хотите дать мне в глаз – прошу, не стесняйтесь.

– Извинения приняты, – после недолгих раздумий сказал толстяк. – Я, наверное, каким-то образом вас задел…

– И не можете понять, каким именно, – подсказал Одинцов. – Знаете, у меня есть деловое предложение: давайте предадим этот инцидент забвению. Я виноват и принес извинения, и не стоит копаться в том, к чему вы, Петр Григорьевич, действительно не имеете ни малейшего отношения. Скажем так: меня муха укусила.

– Полагаю, муха была в юбке, – заметил Возницын, с видимым облегчением принимаясь разливать коньяк по стаканчикам.

– А вот и не угадали, – сказал Одинцов. – Хотя некая особа женского пола в деле фигурировала, дело вовсе не в ней.

– Вы меня интригуете, – улыбнулся Возницын.

– Правда? Жаль, – сказал Одинцов. – В моей истории нет ничего интригующего. Ей-богу, вспоминать не хочется.

– Но и забыть, как я вижу, не получается, – подхватил толстяк. – Еще свежи воспоминанья и так далее…

– В общем, да, – признался Одинцов. – Что-то в этом роде.

– А вы расскажите, – предложил Возницын, подвигая к нему полный стаканчик. – И вам полегчает, и я буду знать, как себя вести, чтобы не наступать вам на больную мозоль.

Одинцов понюхал коньяк, который оказался весьма недурен, и задумчиво посмотрел в окошко, за которым, как и прежде, уплывали назад дикие красоты забайкальского пейзажа. Разговор у них с Пером Григорьевичем получался какой-то странный, излишне откровенный. А с другой стороны, толстяк, наверное, в чем-то был прав. Вагонные знакомства скоротечны и ни к чему не обязывают. Случайному попутчику можно выложить всю подноготную, ничем не рискуя; подумав об этом, капитан третьего ранга вдруг осознал, что ему уже давно хочется выговориться.

– Да что там говорить, – сказал он, салютуя Возницыну стаканчиком. – История глупая и довольно пошлая. Знаете, как в анекдоте: ушел моряк в плаванье…

– Это вы – моряк? – уточнил Петр Григорьевич.

– Нет, не я. То есть я тоже моряк, но, к счастью, холостой. А в плаванье ушел другой моряк, женатый. А еще один моряк решил, как бы это сказать… Ну, словом, скрасить красивой морячке одиночество. Он большой любитель скрашивать одиночество чужим женам. Даже если они этого не хотят.

– Это как же? – изумился Возницын. – Насильно, что ли?

– Ну, зачем же насильно? Существуют другие, куда более безопасные, а главное, действенные методы. Если, к примеру, поставить продвижение муженька по службе в прямую зависимость от сговорчивости жены…

– Ага, – сказал Возницын. На лице у него проступило выражение брезгливости. – Так этот скрашиватель дамского одиночества в больших чинах?

– Контр-адмирал, – кивнул Одинцов и, заметив легкое недоумение собеседника, перевел: – На суше это соответствует чину генерал-майора.

– Ага, – кивнул Возницын. – Большой человек. И видимо, красавец мужчина. Вроде меня.

– Ничего общего, – возразил Одинцов. – Косая сажень в плечах, греческий профиль… Одним словом, Аполлон, только одетый и при кортике.

Поскольку стаканчики уже опустели, он откусил от сморщенного общепитовского пирожка. Пирожок оказался с капустой, и это было утешительно: говядину или свинину можно подменить чем угодно, от кошатины до человечины, но чем подменишь капусту, да так, чтобы это было незаметно?

– Завидный кавалер, – сказал Возницын, снова наполняя стаканчики.

– Так думали многие, но не все. И тем, кто так не думал, приходилось выбирать, чем поступиться: карьерой мужа или собственными представлениями о том, что такое хорошо и что такое плохо.

– И?..

– И однажды заплаканная жена некоего капитан-лейтенанта столкнулась в подъезде с соседом. Сосед спросил, кто ее обидел. Она не хотела говорить, но он был настойчив…

– На свою голову, – жуя пирожок, подсказал Возницын.

– Так точно, на свою голову. Потому что, когда девушка наконец объяснила, в чем дело, этому соседу пришлось выбирать между тем, что он считал единственно правильным, и так называемой субординацией.

– И что же выбрал сосед?

Одинцов сосредоточенно осмотрел свой правый кулак, на костяшках которого виднелись заживающие ссадины.

– Произошел несчастный случай, – сказал он наконец. – Товарищ контр-адмирал упал с лестницы – как был, с цветами, шампанским и коробкой шоколадных конфет. И так неловко упал, что пересчитал все ступеньки с четвертого до первого этажа. Было много шума, ходили разговоры о военном трибунале, но, когда обстоятельства дела прояснились, виновника падения просто перевели подальше от места событий, с Тихого океана на Черное море.

– Ага, – помолчав, сказал Петр Григорьевич. – И вы, стало быть, послушав меня, решили, что я такой же козел, как этот ваш контр-адмирал?

– Я же извинился, – сказал Одинцов.

– И просили забыть инцидент, – добавил Возницын. —Что ж, забудем. Но, пока не забыли, позвольте выразить вам свое искреннее восхищение. Хотел бы я иметь такого соседа!

– Да бросьте, – поморщился Одинцов. – Что вы, в самом деле? А вдруг я все наврал?

– Сомневаюсь, что вы это умеете, – заявил Петр Григорьевич, снова наполняя стаканчики. – Давайте выпьем за честь – офицерскую, мужскую, ну и женскую, разумеется.

– Ну, давайте, – вздохнул Одинцов, испытывая неловкость и вместе с тем странное облегчение, какое, наверное, должен испытывать искренне верующий человек после исповеди.

За окном спального вагона по-прежнему неторопливо уплывала назад забайкальская тайга. Поезд шел на запад, на Большую землю, но капитана третьего ранга Одинцова это обстоятельство нисколечко не радовало.

* * *

Волоча за собой длинные пенные усы, оснащенные мощными моторами резиновые лодки отошли от берега примерно на километр и, заглушив моторы, легли в дрейф, покачиваясь на ими же поднятых волнах, как сытые, усталые чайки. В трех лодках, помимо рулевого, сидело по пять человек – молодых, загорелых и мускулистых парней в одинаковых темных плавках, с металлическими коробками дыхательных аппаратов за плечами, в сдвинутых на лоб масках для подводного плаванья. На бедре у каждого висел в открытой кобуре тяжелый и уродливый четырехствольный пистолет – остроумное, до сих пор никем не повторенное детище советских конструкторов, удачно решивших проблему отвода пороховых газов при стрельбе под водой. С другой стороны размещалась непромокаемая сумка с эластичной горловиной; пистолеты не были заряжены, а лежащие в сумках магнитные мины представляли собой всего-навсего муляжи, поскольку сегодняшнее погружение было учебным. Целью его, как еще раз напомнил сидевший на носу одной из лодок лейтенант – единственный из присутствующих, кто был одет, – было приобретение практических навыков ориентирования под водой и минирования подводных объектов.

Когда инструктаж завершился, лейтенант отдал короткую команду. Лодочные моторы взревели, расстелив над спокойной водой быстро рассеивающееся покрывало голубоватого дыма, и легкие надувные суденышки стали стремительно расходиться веером. Надвинув на лица маски, бойцы начали один за другим переваливаться через борта и с короткими всплесками исчезать под водой. Последним, убедившись, что высадились все, через округлый надувной валик борта кувыркнулся старшина второй статьи Лопатин. После этого лодки снова сошлись, описав по глади бухты три дуги, вместе напоминавшие что-то вроде трилистника, и легли в дрейф. Разрешив рулевым курить, лейтенант сполз с жесткой деревянной банки на мягко пружинящее дно лодки, привалился лопатками к упругой резине борта и закурил сам.

Старшина второй статьи Лопатин был под водой далеко не впервые, и то, чем сегодня предстояло заниматься возглавляемой им группе, воспринимал как детскую забаву. Впрочем, к своим обязанностям командира и наставника он относился с полной ответственностью, тем более что для новичков самостоятельный подводный поиск заданного объекта детской забавой вовсе не являлся. Сам Лопатин во время первого такого поиска ухитрился запутаться в затонувшей рыболовной сети и едва не погиб. Кое-как выпутавшись из смертельной ловушки при помощи ножа и в полном соответствии с уставом и инструкцией доложив о происшествии командиру, Лопатин вместо благодарности за проявленную находчивость или хотя бы простого человеческого сочувствия получил три наряда вне очереди за ротозейство и удостоился воспитательной беседы в гальюне со своим тогдашним наставником, старшиной первой статьи Белобородько, которому, в свою очередь, сильно нагорело за то, что не уследил за молодым бойцом.

Провести тренировку без сучка и задоринки означало остаться на хорошем счету у командования, а это, в свою очередь, могло приблизить долгожданный дембель – пусть ненадолго, на месяц или даже на неделю, но все-таки приблизить, а не отодвинуть. Лопатин служил так, как служат умные люди, то есть осторожно безобразничал в течение первого года службы, зарабатывая авторитет у товарищей, а когда срок перевалил за середину, сделался прямо-таки образцовым служакой – по крайней мере, на глазах у отцов-командиров. Сейчас был как раз такой случай, и старшина второй статьи Лопатин твердо намеревался провести тренировку на «отлично».

Привычно работая ластами, он опустился на дно, до которого в этом месте было не больше десяти метров, и сориентировался по компасу. Места для подобных тренировок всякий раз выбирались новые, чтобы бойцы действительно приобретали и совершенствовали навыки ориентирования, а не двигались к цели знакомым маршрутом. Лопатину этот участок дна тоже был незнаком, но старшина не сомневался, что богатый опыт погружений поможет ему отыскать нужный объект. Собственно, в этом и состояла его задача: найти объект, занять позицию и наблюдать за действиями членов группы, проверяя, уложился ли каждый из них в нормативное время и насколько грамотно произведено «минирование».

Спугнув небольшой косяк мелкой рыбешки, Лопатин двинулся по азимуту, стараясь держаться у самого дна. Необходимости в таком скрытном способе передвижения у него не было; напротив, этот способ существенно сужал поле зрения, не позволяя издалека засечь цель. Но плыть над самым дном было интереснее, чем болтаться в толще зеленоватой воды; кроме того, здесь, на дне, иногда попадались занятные вещицы: от старых якорей, мусора и ржавого оружия времен Второй мировой до золотых часов.

Мастером спорта по плаванию Лопатин стал в бассейне. Вырос он вдали от моря и до призыва на срочную службу был человеком сугубо сухопутным. Разумеется, ему случалось летом отдыхать у моря – как с родителями, так и без них, – но разве можно сравнивать! Теперь, под конец службы, он чувствовал себя в море так, словно родился здесь и вырос, и скорая демобилизация вместе с вполне понятной радостью, вызывала у него что-то вроде легкой грусти и недоумения: ну, дембельнется он, и что дальше? На завод, к станку? В бизнес? Так ведь тоска! А море как же? Можно, конечно, податься в эти, как их… в океанологи, вот. Но это ж учиться надо, а с его аттестатом ни одна приемная комиссия у него даже документы не примет. И потом, ну что это за профессия такая – океанолог? Будешь всю жизнь изучать всякие там морские течения и пути миграции какой-нибудь вонючей селедки… А ведь он не очкарик, не маменькин сынок, а хорошо обученный, опытный боевой пловец-водолаз – диверсант, разведчик, подводный ниндзя, человек без тени. И, что характерно, ему все это очень нравится. Так, может, подписать контракт?..

Краем глаза он приметил обосновавшуюся на камнях чуть левее избранного им курса колонию мидий. Миди�