И тут пришла беда

Глава 1

Змей спал. Годы и века проносились незамеченными мимо него, погребённого в исполинской ледяной глыбе на самом дне мировых вод. Мысли его были тяжёлыми и вязкими, как чёрная вражья кровь, и силы давным – давно покинули тело.

Ему снились годы величия, снились жертвы, что приносили ему верные слуги, снились сражения с Жо̀гом – о, как сладки были победы! – снились девки, тёплые, мягкие, с круглыми бёдрами и длинными косами, снились его дети – мелкие смешные Змеёныши, не те жалкие их земные подобия, а настоящие, первородные Змеи…

Он забывался в сладких грёзах, и оттого в те краткие мгновения, когда рассудок возвращался к нему, бурей взвывала почти позабытая ярость.

– Меро̀ва, гадина, – тихо шипел он, едва – едва ворочая языком, – как посмела… Уж я тебе отомщу… Отомщу…

И он воображал в своих снах кровавую бойню, что устроит после того, как выберется. Все они попляшут у него – и эти вымески*, что называют себя нынче богами, и предатели – людишки, и эта дурная баба!

Мимо проплывали годы и века.

И вот однажды, в день, полный огня и колдовства, лёд треснул.

*Вымески – выродки.

Глава 2

Крытая повозка подпрыгивала на каждом камне и лихо проваливалась в ухабы, тряслась так, что Евсею казалось, будто он всё ещё плывёт на корабле по быстрым порогам реки Горькой. Он судорожно поправил узелки с вещами и бросил взгляд на дальний угол, где прикрытые соломой лежали величайшие драгоценности, что удалось увезти с собой из славного, богатого Валио̀ра – книги и Знаки. Учитель, словно почувствовав его недовольство, обернулся с неизменной тёплой улыбкой, и ласково сказал:

– Потерпи ещё немного, Евсей. Скоро уже у ворот будем.

От этой кроткой улыбки, полной благого смирения и тихой радости, Евсей даже устыдился своей слабости. Учитель, как всегда, думал об их безопасности и покое, потому – то и поехал длинной и неудобной объездной дорогой, а не короткой прямоезжей.

– Главная дорога в лес сворачивает, – объяснял он ученику ещё с месяц назад, когда тот только – только решился ехать с ним из обжитой, но неприветливой столицы в далёкие, ещё более неприветливые города на левом берегу Бѐлии, – тот, что местные зовут Лисьим. Там уже без малого сотню лет полноправные хозяйки – ведьмы. Не думаю, – лукаво улыбнулся он, – что они нам обрадуются.

– Но господин, – робко возразил ему Евсей, – разве им есть до нас дело? Не сидят же они, как разбойники, на большой дороге – глядишь, и не заметят.

Учитель лишь грустно покачал головой.

– Всё не так просто, – задумчиво глядя в окно княжьих хором, сказал он, – я не ведаю границ силы той, что властвует там. Местные зовут её Огненной ведьмой – да ты, наверное, слышал о ней?

Евсей зябко повёл плечами. Княжеские дружинники, советники и слуги говорили о ней шёпотом, боясь упоминать даже её имя. Сказывали, будто ещё давно, в молодости, она спалила родную деревню, а после почти подчистую выкосила столицу вместе с молодым князем.

– Ну вот, – кивнул учитель, – не хотелось бы столкнуться с ней вот так сразу – кто знает, чем эта встреча обернётся. А вот если через господина посадника с ней знакомство свести – так, глядишь, миром заживём, а то и дружбу наладим… Знаешь, – хитро улыбнулся он, – очень уж мне интересно об их колдовстве послушать.

Евсей тогда лишь молча кивнул головой – предосторожность никогда не бывает лишней. Теперь они блуждали по желтеющим полям, мёрзли и порой застревали в вязкой осенней грязи. Дороги сливались тонкими ручьями в безбрежно – жёлтое море, и несколько раз они путались, сворачивали не туда, но, к счастью, быстро это понимали и возвращались обратно. Евсею начинал мерещиться упрёк в печально повисших ушах вёзшего их ослика.

Учитель вдруг что-то нервно забормотал себе под нос и, развернув старую, потрёпанную карту, сощурился, прикрыв глаза ладонью.

– Кажется, мы снова сбились, – виновато сказал он, – прости, моя вина…

– Боюсь, если бы нас вёл я, – со смехом ответил Евсей, – мы давно оказались бы в землях Юэ.

Учитель растянул губы в слабой улыбке и легонько потянул поводья.

– Давай-ка, милый, – негромко принялся он уговаривать осла, – я знаю, нелегко тебе, но потерпи ещё немного…

Подул прохладный ветер, напоенный запахом влажной земли. Евсей поплотнее завернулся в плащ, как вдруг до его слуха донёсся слабый, едва слышный стон – даже не стон, отзвук его. Он торопливо приподнялся и огляделся по сторонам – но вокруг лишь тихо клонили головы травы.

– Ты слышал? – Встревоженно спросил он.

– Что? – Рассеянно отозвался учитель, поглаживая маленького упрямца по серой шёрстке.

«Показалось, наверное», – подумал Евсей, нерешительно усаживаясь обратно, как вдруг снова –ах… На этот раз громче, и учитель тоже поднял голову.

– Теперь услышал. – Коротко сказал он и соскользнул с повозки.

Евсей двинулся следом за ним. Он держался чуть позади учителя, сжав в ладони рукоять короткого ножа – мало ли что случается на большой дороге, может, нечисть местных земель дурачит их…

Сначала ему показалось, что на земле возвышается небольшой зелёный холмик, травы на котором колышутся под напором усилившегося ветра, но после, приглядевшись, понял – это было живое существо. Оно лежало, свернувшись в клубок, скорчившись от боли, и тихо стонало. Завидев его, учитель на миг остановился, а после почти бегом устремился к нему.

Кожа существа напоминала серо – зелёную кору молодых деревьев. У него были вьющиеся зелёные волосы, блестящие на солнце, и маленькие загнутые рожки. Одна из тонких ног, покрытая той же зелёной шёрсткой и заканчивавшаяся копытцем, была зажата в стальной капкан. Под ним уже растекалась лужа чёрной крови – кажется, он уже немало времени провёл в плену. Учитель опустился перед ним на колени, не боясь запачкать одежды, и существо подняло на него глаза – ярко-ярко зелёные, со светлыми прожилками и странно-вертикальными зрачками, затуманенные болью. С трудом разомкнув пересохшие губы, он попытался что – то сказать, но получилось у него лишь тихое хрипение.

– Кажется, это дро̀жек, – неуверенно сказал Евсей, – отчего он не может освободиться?

Он слышал о нечеловеческой силе лесных духов – говорили, что они голыми руками рвали толстые железные цепи.

– Ловушка дефѐнторов, – сквозь зубы процедил учитель, – посиди с ним, Евсей, я до повозки сбегаю.

Тот безропотно опустился на колени, пока учитель бегом устремился назад, туда, откуда они пришли. Поглядев в полные мольбы глаза существа, он робко положил ему на голову руку и провёл по мягким кудрям.

– Не бойся, – сказал он по-белийски, с трудом перекатывая на языке слова речи, когда-то давно бывшей ему родной, – скоро мы освободим тебя.

Дрожек с усилием кивнул и прикрыл глаза. Евсей убрал ладонь и накрыл ей светло-зелёную руку с тонкими, подрагивающими пальцами. Ловушка дефенторов – носителей слова Кало̀са, охотников на слуг Пѐсмноса, – была одновременно проста и очень хитра. Небольшие капканы с острыми зубами ковались из освящённого железа, и отворить их можно было лишь особым Знаком, который они держали в секрете… К счастью, его учитель был воистину всеведущим.

Вскоре он вернулся, неся в руках кованый Знак и бурдюк с водой. Миг – и несчастное существо было свободно. Учитель брезгливо отбросил в сторону капкан и поднёс горлышко к губам дрожека. Тот жадно припал к ней и, кажется, вовсе не замечал, что вода текла по его лицу на шею и мочила белую рубаху – пил, не отрываясь. Лишь когда в бурдюке не осталось ни капли, он утёр лицо рукавом и кивнул.

– Воут спасибоучки, гоуспода, – сказал он тихим, но уже не таким страшно-хриплым голосом, – поудвезли б вы меуня ещё до леуса – так я б даже боугов… А, – махнул он рукой, – какие боуги, что это я… Благоударен я буду, воут!

– Конечно, – кивнул головой учитель, – не бросим же мы тебя на дороге! У меня есть мази, лекарства – могу помочь тебе.

– Неутушки, спасибо, – слабо помотал тот рогатой головой, – лучше моуей веудьмы никто не леучит – поумогите тоулько доубраться до неуё.

– Конечно, – добро улыбнулся учитель, – Евсей?

Тот торопливо забрал у него Знак и бурдюк, и учитель подхватил застонавшего дрожека на руки.

Глядя на лесного духа, привольно развалившегося на соломе повозки и вытянувшего перемотанную ногу, Евсей не знал, что и думать. Любой из верных служителей Калоса сказал бы – дрожек – творение Песмноса, падшего, предавшего в гордыне своего создателя, должно было дать ему умереть… Потому он и ушёл из Бо̀нума* с учителем.

– Давай я всё-таки дам тебе мазь, – сказал он, – тебе же больно.

Дрожек сверкнул на него зелёными глазищами.

– Ну, коуль хоучешь, – протянул он и с усилием подвинул копыто ближе к Евсею, – мажь.

У кромки леса он оживился. Вертел головой, приподнимался на локтях, ёрзал, морщась от боли.

– Воут они! – Прошептал он, точно не веря в это – Моуи братья!

В самом деле, приглядевшись, Евсей разглядел несколько макушек, выглядывавших из-за деревьев – таких же зелёных, как и у их дрожека.

– Яра! – Вдруг радостно вскрикнул тот. – Это я! Оуни меуня спасли!

И почти в тот же миг рядом с их повозкой оказалась женщина – будто соткалась из воздуха, вышла из ниоткуда. Её чёрные кудрявые волосы лежали на широких плечах, а болотисто-зелёные глаза, казалось, прожигали насквозь. Евсею немедленно захотелось съёжится и уползти подальше, скрыться под соломой в углу повозки – о, он прекрасно понял, кто она… Огненная ведьма, встречи с которой учитель так опасался.

– С дороги сбились, добрые молодцы? – Спросила она хрипловатым голосом, не дав им раскрыть и рта.

– Яра, – ласково сказал дрожек, – это не оуни. Эти люди поумогли мне, правда-правда!

Взгляд её не потеплел ни капли, но она кивнула головой в сторону леса, и воздух наполнился радостными возгласами и причитаниями. Дрожеки хлынули к ним зелёной приливной волной, окружили со всех сторон. Они радостно тянули руку к своему брату, звонко смеялись и роняли крупные хрустальные слёзы, глядя на его рану, на них же с учителем косились с подозрением. Евсей против воли поёжился – ему казалось, ещё миг – и ведьма натравит на них своих приспешников, их разорвут в клочья, и останутся они лежать безымянными трупами в широком Белийском поле…

Учитель тепло улыбнулся всем.

– Рады помочь тебе, славный господин, – кивнул он дрожеку, – наши братья порой бывают… чересчур жестоки.

– Забирайте эту бестолочь, – кивнула Яра, и на шее её зазвенели длинные металлические бусы, – вам, может, помочь на дорогу выбраться? Вы же в Зубѐц едете?

– Верно, госпожа, – склонил голову учитель, и Евсей крепко-накрепко стиснул зубы, – но мы сумеем добраться сами – тебе нужно помочь другу. Думаю, мы волею Калоса свернули с нужной тропы – он привёл нас к тому, кому нужна была наша помощь, нынче его же благословением и до города доберёмся.

Ведьма пристально глядела на них несколько мгновений, а после усмехнулась.

– Славно, – только и сказала она и двинулась следом за зелёной процессией, ловко перехватившей брата на руки.

Тот о чём-то оживлённо болтал, позабыв про боль, но вдруг обернулся к ним и крикнул:

– Век вашей помощи не забуду! Коль нужно будет что-то – приходите, пособлю!

Лишь когда все они наконец скрылись за тёмными стволами деревьев и повозку вновь окутала тишина, Евсей позволил себе выдохнуть и ощутил, как ослабевает внутри туго натянутая тетива.

*Валиорская религиозная школа-пансионат

Глава 3

Наблюдая за медленно приближающимися каменными воротами, Евсей чувствовал, как внутри него разливалось тепло – после пережитого страха он мечтал лишь о вкусной еде и мягкой кровати.

У ворот стояли, оперевшись на бердыши, двое стражников в высоких шапках, обитых мехом, и нарядных алых кафтанах.

– Кто такие? – Крикнул один из них зычным голосом. – С чем пожаловали?

Учитель остановил повозку.

– Валиорские книжники, носители слова Калоса, господин, – смиренно отозвался он, – при мне грамота от вашего посадника, боярина Святослава Гневича – он звал нас погостить.

– Ты языком-то не трепи, – грубо перебил его старший из стражников, – ты грамоту показывай.

Учитель терпеливо улыбнулся ему.

– Друг мой, – повернулся он к Евсею, – будь добр, покажи доброму господину приглашение.

Евсей кивнул и торопливо полез в тайное отделение. Он знал, отчего им не были рады – о предстоящей войне Валиора с Белией давненько ходили слухи… Да и ловушка дефенторов, оставленная неподалёку от города, ничего хорошего не обещала.

Стражники разглядывали грамоту долго – пыхтя, вертели в руках, пристально вглядывались в каждую закорючку, разве что на зуб не пробовали. Наконец, старший из них почесал затылок, сдвинув шапку на лоб, и изрёк:

– Печать вроде всамделишняя, посадника…

– Ну что, господа, можем ли мы в город въехать? – Смиренно спросил учитель.

Старший сплюнул на землю и обернулся к товарищу.

– Сбегал бы ты, Вторак, ребятам крикнул, чтоб они ворота открывали.

Вторак кивнул и унёсся, звонко стуча каблуками по мощёной мостовой. Пару минут стояли в молчании – слышно было лишь как фыркает ослик, выдыхая из ноздрей пар, да как сопит стражник.

– Скажи мне, добрый господин, – обратился к нему учитель, – не было ли у вас здесь недавно посланников из Валиора?

Тот ядовито ухмыльнулся в усы, но ответил:

– Были эти… плащовники, – это слово он выплюнул с особым презрением, – так что знаем мы вас, книжников и носителей слова! Ты гляди, – погрозил он учителю бердышем, – станешь озоровать – я тебя вот этой штукой…

Учитель выглядел искренне огорчённым.

– Мне жаль, добрый человек, – тихим голосом начал он, – что служители Калоса так сильно разочаровали вас. Даю честное слово, – он вскинул горящие глаза на стражника и прижал руку к сердцу, – что ни у меня, ни у моего ученика нет дурных намерений. Ваш народ, ваши обычаи, – он начал запинаться, как с ним случалось в моменты сильного волнения, – вызывают у меня лишь восхищение и безмерное уважение!

Стражник заметно растерялся.

– Да ну ты это… – Он снова почесал затылок. – Веди себя пристойно, и ничего тебе не будет.

Ворота начали медленно распахиваться, приоткрывая вид на шумные и пёстрые улицы города.

– Спасибо, добрые люди, – попрощался учитель, – счастливой службы вам. – И легонько тронул вожжи.

Ослик послушно двинулся с места. Евсей заполз в повозку, оставив снаружи лишь голову, и восхищённо глазел по сторонам.

За воротами города почти сразу их встречала пёстрая ярмарка, благоухающая свежей выпечкой, спелыми яблоками и хмельным пивом. После долгой дороги в поле, где словом можно было перемолвиться только с учителем да с перелётными птицами, Евсей немного растерялся от окруживших их шума и гомона.

Сновали нарядные женщины и мужчины, со всех сторон был слышен клич торговцев, завлекающих поглядеть на товар – на пуховые платки, стеклянные бусы, расписную посуду. Меж рядов прыгали скоморохи в пёстрых рубахах и звенящих колпаках, шумно, до звона в ушах дудели в гудки, распевали частушки под простенький наигрыш гудков и утаскивали зевак в свой хоровод. Пару раз подскакивали и к ним, и тогда Евсей торопливо прятался под навес, оставляя учителя вежливо им отказывать. Ему непривычны были такие гуляния – в домах Калоса они считались непристойными. Слишком разнузданные, слишком громкие, в таких плясках легко позабыть о чистоте души… Учитель же, напротив, говорил, что без праздника душа засыхает, как виноградные лозы без дождя.

На них косились – с любопытством, но без особого страха – кажется, и без них хватало пришлых гостей.

Все дороги, как реки к морю, стекались к главной площади, где на высоком помосте стоял суровый идол – старик, закутанный в медвежью шубу. Евсей тут же узнал его – как не узнать? До того, как его отец принял истинную веру, он частенько водил сына в глубь дубравы, к старому идолу, угрюмое деревянное лицо которого после частенько преследовало маленького Евсея в кошмарах.

Перед ними стоял грозный Хро̀тко – повелитель загробного царства, покровитель мудрости, владеющий всеми подземными богатствами. Возле идола стояла целая толпа людей – кажется, всем хотелось принести ему дары и попросить и помощи.

Когда людская волна отхлынула, Евсей вдруг понял, что старик Хротко был не одинок. Рядом с ним стоял другой идол из серого грубого камня. Евсей пригляделся, и по спине его поползли мурашки – на него взирало холодное, равнодушное женское лицо, обрамлённое длинными распущенными волосами.

– Друг мой, ты не знаешь, кто это? – Спросил учитель, пристально вглядываясь в каменные черты изваяния. – Я не помню такого идола на княжеском дворе.

– Ты бы и не увидел, господин. – Буркнул Евсей. – Это Меро̀ва-смерть, Мерова-зима, одна из старых богов. На правом берегу давным-давно запретили ей молиться, и правильно сделали! Нашли, кому жертвы носить – госпоже мертворождённых и утопленников!

Учитель лишь удивлённо хмыкнул.

За пределами ярмарки было тихо. За заборами крепко спали дома с резными наличниками и коньками над дверьми, качали ветвями деревья, клонившиеся до земли от тяжести плодов, скамьи перед домами пустовали. Лишь изредка спокойствие города прерывал лай собак или стук ставен – на улицу выглядывали только матери с совсем маленькими детьми на руках да дряхлые старики.

Телега медленно, но верно продвигалась вперёд, и наконец доползла до высокого холма, на котором, за высокими белокаменными стенами, возвышались богатые терема детинца.

Здешняя стража проверяла грамоту вдвое дольше прежнего.

– Не верите? – Обречённо спросил учитель.

– Не верим, – честно отозвался стражник, на этот раз в синем кафтане, с длинным шрамом, пересекавшим правую щёку, – Святослав Гневич гостей встречать не приказывал. Надо бы у него самого спросить.

Этот стражник говорил не так, как те, что стояли у ворот – мягче, протяжнее, с длинной буквой «о», чем-то напоминая Евсею выговор дрожека.

– Долго ли ждать господина посадника? – Со вздохом спросил учитель.

– А чего ждать? – Усмехнулся стражник. – Вон он идёт!

По тропе и впрямь поднимались – двое добрых молодцев в таких же синих кафтанах держались позади, а перед ними шёл высокий человек, огненно-рыжий, с аккуратно причёсанной бородой, мощью своей походивший на медведя. Несмотря на то, что по улице гулял ставший уже привычным промозглый осенний ветер, шёл он в одной рубахе – тёмно-бурой, с высоким золототканым воротом. На широком кожаном поясе висели богатые ножны. В руках он нёс бережно свёрнутый тёплый плащ, тёмно-зелёный, как хвоинки на заснеженных елях.

Завидев их телегу, он подслеповато прищурился, а потом вдруг расплылся в радостной улыбке и широко распахнул руки.

– Агафон Георгич, друг мой! – Воскликнул он и поспешил вперёд. – Доехал наконец, слава дрожекам!

В два счёта преодолев крутую тропинку, он сгрёб учителя в крепкие объятия. Евсей испуганно подался вперёд, но учитель лишь слабо улыбнулся и осторожно похлопал Святослава Гневича по спине.

– Здравствуй-здравствуй, – он оглядел посадника, – давненько мы с тобой не виделись. Как плечо? Не болит, на погоду не ноет?

– Слава Жрѐбе, не жалуюсь, – довольно ответил тот, – а ты чего нагрянул, как гром среди ясного неба – ни слуху, ни духу, даже весточки не послал? Я, знаешь ли, в дыме от печки будущее выглядывать не умею.

– Странно, – задумчиво протянул учитель, – я посылал письмо.

– Не дошло, наверное. – Отмахнулся посадник. – Ну ничего, теперь уж наговоримся вволю. Да вы проходите, чего на пороге встали, как бедные родственники? Эй, вы! – Гаркнул он стражникам. – Открыть ворота немедля!

Пока те выполняли приказ, Святослав Гневич с любопытством разглядывал Евсея.

– Это ещё что за добрый молодец? – С любопытством спросил он у учителя. – Неужели, – он хитро подмигнул, – всё-таки грешил с кем-то по молодости, а?

– Нет, что ты, – смутился учитель, – Евсей – мой ученик.

Евсей почтительно поклонился посаднику.

– Ученик, стало быть, – хмыкнул посадник, поглаживая бороду, – ну здравствуй. – Он протянул Евсею руку.

Тот немного растерялся. Он не любил чужих прикосновений. С тех пор, как в Бонуме другим детям запретили его бить, ему случалось месяцами довольствоваться лишь лёгким касанием ко лбу на обязательном воскресном благословении. Он не жаловался – это было лучшее, на что он мог рассчитывать. Потом появился учитель, и вместе с ним – редкие тёплые объятия, рука на плече в знак поддержки, смешливо взъерошенные волосы – но даже к этому Евсей привыкал долго и тяжело.

Учитель осторожно подтолкнул его в спину.

– Да не съем я тебя, – фыркнул Святослав Гнедич по-валиорски, намертво стискивая его ладонь, – друг Агафона – мой друг.

– Благодарю за радушный приём, – выговорил Евсей по-белийски, украдкой сглатывая комок в горле, – ваш город необычайно красив.

Святослав Гневич горделиво приосанился.

Ворота тем временем отворились. Посадник лихо запрыгнул на место возницы рядом с учителем, крикнул стражникам, чтоб бежали в терем, и повернулся к учителю:

– Трогай ослика своего – поглядишь на мои хоромы.

В первый миг Евсею показалось, будто он попал в город, перенесённый сюда прямиком из старой сказки. Резные терема, похожие на пряничные домики, что продавали на ярмарках заморские купцы, соседствовали с каменными домами, которые он привык видеть на улицах Валиора. Высокие заборы, ограждавшие сады, были расписаны дивными узорами – здесь ветви берёзы завивались над обережным знаком, призванным защитить двор от воров, тут петушки распускали длинные хвосты друг перед другом, горели ярко-алые гребешки, а там играли кони с густыми золотыми гривами, заплетёнными тысячью кос.

Люди тут встречались чаще, и одеты они были богаче. У Евсея в глазах запестрило от ярких цветов их одежд, в ушах стоял перезвон девичьих серёг и монист. Все они, кажется, тоже торопились вниз, на шумную ярмарку, и каждый не забывал поклониться Святославу Гневичу и с любопытством поглядеть на них. Растерявшись от их пристального внимания, Евсей уполз под навес с головой и схоронился за широким учительским плащом, старым и потрёпанным, но отчего-то дорогим его сердцу.

– Что, оробел? – Весело спросил у него посадник. – Ничего, эта ваша валиорская скромность быстро выгоняется справным мёдом. – И до того, как Евсей успел открыть рот, обернулся к учителю. – Ты правее бери, правее – вон там мой терем стоит, видишь конька на крыше?

Учитель молча свернул на другую улицу. Здесь стоял неприятный запах гниющих яблок, одно из которых неудачно подвернулось им под колёса.

– Водяные бы побрали этого Твердяту! – Выругался посадник, отпихнув румяный плод ногой. – Представь себе, не меньше сотни раз твердил ему – сруби ты эту клятую яблоню, так нет, каждую осень одно и то же! Клянусь Хротко, однажды я приду к этому дому в ночи с топором.

– Не ругайся так, – примирительно сказал учитель, – может, это дерево дорого ему.

– Дорого! – Немедленно фыркнул Святослав Гневич. – Ему мне насолить дорого. Твердята упрям, как тысяча ослов, и горд, как старый гусь. Говорит, мол, память о жене, – да какая память, если он не живёт тут почти? – Он вдруг обернулся к Евсею и подмигнул ему. – А мальчишка твой, кстати, неплохо по-белийски говорит.

– Да, он… старается. – Неуверенно отозвался учитель и повернулся к Евсею. Тот стиснул зубы и кивнул – в конце-концов, проповедников из родных земель всегда принимали лучше…

– Я родился здесь, господин, – сказал он, – но мой отец принял веру в Калоса и уехал в Валиор.

– Ого, – присвистнул посадник, – ну, добро пожаловать в родные земли!

Несколько мгновений они ехали в молчании.

– А что за история у вас тут случилась с дефенторами? – Спросил учитель, нахмурив лоб.

Посадник только махнул рукой.

– Э, – фыркнул он, – весь народ они мне перебаламутили! Ни бе, ни ме по-нашему не могут, а туда же – неучи, невежды, язычники, идолов своих жгите, храмы наши стройте… Поначалу-то мы их терпели – вроде скоморохов они у нас были. Как-как ты их назвал, дефекторы?

– Дефенторы, – поправил его учитель. На его лбу появилась едва заметная морщинка.

– Во, они самые. И давай эти самые дефекторы своими мечами грозиться – мол, порубим вас всех, идолов ваших порушим. Ну, и гнали их наши до самого леса палками, а там уже их Ярушка так перепугала, что они бежали от нас, теряя портки. – Он улыбнулся, словно одно воспоминание об этом доставляло ему ни с чем не сравнимое удовольствие.

Евсей украдкой взглянул на учителя, но тот и бровью не повёл.

– Ярушка – это та самая Огненная ведьма?

– Она, родимая, – радостно закивал Святослав Гневич, – только ты ей случайно не обмолвись, что я так её назвал, а то бегать мне до следующей зимы в заячьей шкуре. О! Вот мы и приехали!

Учитель вдруг скривился и потёр бедро. Евсей всполошился – долгая дорога не могла не сказаться на его старой ране. Но он, конечно, опять будет улыбаться и говорить : «Всё в порядке, друг мой, незачем беспокоиться»…

Ворота, ведущие к хоромам посадника, были распахнуты настежь. Навстречу гостям неторопливо прошествовали те самые двое стражников, а за ними – пожилая женщина в белом убрусе, протягивающая им пышный каравай на вышитом полотенце. Из-за её плеча выглядывали двое взрослых парней, на одно лицо с посадником, и молодая девчонка с непокрытой головой, с жадным любопытством разглядывавшая учителя.

Святослав Гневич ловко спрыгнул наземь, дождался, пока спустится учитель, повёл их к своей семье.

– Здравы будьте, гости дорогие, – глубоким, тягучим голосом пропела женщина, слегка кланяясь им, – уж не побрезгуйте нашим угощением.

– Благодарим, славная госпожа, – улыбнулся учитель.

Отломил кусочек от каравая, протянул часть Евсею. Тот попробовал и зажмурился от удовольствия – после месяца на чёрных сухарях мягкое, белоснежное тесто показалось ему благодатью, посланной с небес.

– Знакомьтесь, стало быть, – довольно сказал Святослав Гневич, приобнимая женщину за плечи, – жена моя, свет очей моих, – он ласково хмыкнул, а та смущённо потупила взор, – Радомила Ершовна. Вот, любовь моя – я привёз в свой дом верного друга, Агафона Георгиевича, спасшего меня когда-то от смерти, а после не раз спасавшего от куда более страшного врага – скуки. Голова! – Он поднял указательный палец вверх. – Ум в нём недюжинный.

– Да полно тебе, – учитель махнул рукой, и кончики его ушей порозовели.

– Не мешай мне хорошего человека хвалить, – сурово отозвался Святослав Гневич и махнул рукой в сторону Евсея, – а то ученик его. Как я гляжу, – усмехнулся он, – в учителя своего пошёл – это славно. Оба они – дорогие гости в моём доме, – он обернулся и вдруг так гаркнул, что зазвенело в ушах, – и никто не посмеет их обидеть, слышали?

Хоромы отозвались заливистой трелью какой-то птицы и безмолвием стражей у расписанных ворот.

– Вот и славно, – хмыкнул тот и ловко выдвинул вперёд парней.

– То сыновья мои, – сказал он, с гордостью хлопнув одного из них по спине, – орлы! Богатыри! Старший недавно внуком меня одарил, – он добродушно хмыкнул в бороду. – А это Дарёнка, меньшая дочь моя, – девчонка спешно поклонилась, не сводя с чужаков горящих глаз, – ученик твой жениться, часом, не собирается?

– Что ты, дорогой друг, – со смехом замахал руками учитель, – куда нам, бродячим проповедникам, жену брать, за какие её грехи-то?

– Жаль, – вздохнул посадник и недовольно взглянул на дочь. – Породнились бы. Так я бы точно знал, что эта бестолочь в надёжных руках.

Дарёнка на эти слова только фыркнула, отбросив длинную косу за спину.

– Что же мы гостей у порога держим, ладо? – Ласково спросила Радомила, заглянув мужу в глаза. – Скорее в дом их зови, за стол сажай!

– И точно, – спохватился тот, – пожаловать просим!

Глава 4

В хоромах, слава Калосу, было очень светло и тепло. Гостей усадили у большого дубового стола на широкую скамью, стену позади которой украшал мягкий вязаный ковёр. Слуги выносили всевозможные яства – большой узорчатый каравай, пышный и румяный, наваристые щи со свининой, осетрину, круглые калачи. Принесли ароматный ягодный мёд, но учитель от хмельного отказался, и перед ними поставили густой сладкий кисель. От тепла и вкусной еды Евсея совсем разморило, и он подложил под щёку ладонь, другой незаметно пощипывая себя чуть выше локтя, чтобы не уснуть. Он поднял голову – и чуть было не отпрянул. Через стол на него немигающим взором глядела Дарёна, так яростно, словно хотела испепелить его взглядом. Заметив, что он тоже смотрит на неё, она злобно фыркнула и отвернулась. Евсей повёл плечами, сбрасывая противное, липкое чувство – чем он, спрашивается, успел провиниться перед ней?

Наконец Святослав Гневич довольно отложил ложку и неторопливо протянул:

– Ну что, Агафон Георгич, надолго вы к нам?

Учитель смущённо отодвинул миску.

– К сожалению, нет. Мы хотели переждать у вас праздник похорон богини Жребы, а после двинуться дальше, вглубь страны, неся слово Калоса…

– Нехорошая затея, Агафон Георгич, – мягко покачал головой посадник, – как матушка наша благодетельница на зиму уснёт, так тут же нечисть разгуляется. Как бы не сожрали вас по дороге-то!

Учитель лишь пожал плечами.

– Оставайтесь у нас на зиму, – продолжил Святослав Гневич, – ну куда вам ехать, а? На дорогах нынче распутица, а как морозы ударят, так и вовсе не проедешь по деревням этим.

– Боюсь, – засмеялся учитель, – я вам не хуже дефенторов за зиму надоем. Нет уж, друг мой, нечего нам время терять. Как у вас тут говорят – взялся за гуж, не говори, что не дюж?

Посадник почесал затылок, покосившись на притихших домочадцев. Все они смотрели на учителя и Евсея – Радомила Ершовна – с какой-то странной надеждой в глазах, дети же – с раздражением. Евсей торопливо уткнулся в свою миску, стараясь не встречаться с ними взглядом.

– Ради себя остаться не хочешь, – тихо проговорил тем временем посадник, – ради нас останься.

Учитель подобрался.

– А что случилось у вас?

– Скверные вещи творятся, друг мой, – ответил Святослав Гневич, – сохнет наша земля-матушка, не рождает… В предыдущие годы вовсе голод стоял, ни ржи не собрать, ни репы – ничего, и зверьё голодало. Нынче, – он натянуто улыбнулся, – у нас пир горой, – он обвёл рукой стол, – всего в достатке, да только яблони все высохли. У одного Твердяты плодоносит, честным людям на зависть, дрожеки бы её пожрали… А на правом берегу, говаривают, голод и не отступал.

Евсей с учителем переглянулись, и парень понял – они останутся. Учитель никогда не мог пройти мимо чужой беды.

– Странно, – задумчиво протянул учитель, постукивая кончиками пальцев по столу, – в княжеском тереме мы ничего об этом не слышали…

– Да кто ж вам, приезжим из вражеской страны, о таком расскажет, – громко фыркнул посадник в огненную бороду, – вас, небось, до самого корабля с почётом проводили, и дальше с вами ехать захотели.

Учитель промолчал.

– То-то же, – Святослав Гневич откинулся назад, – мы молились богам, но они нам не отвечают… Одной Яриной помощью живы остались, – он помрачнел, сурово сдвинув брови, – но она – как бы не была сильна – всё же не богиня. Оставайся, а? Ты человек неглупый, глядишь, чего и присоветуешь.

– Если мы не побеспокоим тебя и твою семью, господин, – несмело ответил учитель, – не хотелось бы оказаться обузой.

Кажется, он тоже заметил эти косые взгляды…

– Даже думать не смей! – Громогласно воскликнул посадник, в шутку стукнув кулаком по столу. – В моём доме тебе всегда рады! Да и как можно, – он в шутку подмигнул жене, – оставаться без блюстителя чистоты и порядка? Только ты за порог, а мы предадимся разврату, да, душа моя?

Радомила смущённо опустила глаза и едва заметно шлёпнула мужа по руке.

– Ну, если так, то приму твоё приглашение с радостью, – учитель улыбнулся уголком губ.

Их поселили в просторную горницу неподалёку от покоев самого посадника. На деревянном полу цветочным полем раскинулся тёплый красно- жёлтый ковёр, на кроватях – огромные перины и высокие пуховые подушки. На резном сундуке лениво вылизывала лапу маленькая рыжая кошка. Эти животные считались слугами и доносчиками Песмноса, главного противника Калоса, но Евсей ни разу не видел, чтобы учитель обижал или прогонял их, как многие мальчишки в Бонуме. Вот и в этот раз он прошёл мимо, рассеянно потрепав кошку за ушами. Та лишь поглядела на учителя недовольно, махнула хвостом и положила голову на лапы, пристально наблюдая за ними.

Учитель с трудом присел на край кровати, погладил краешек перины. Вид у него был рассеянный – он словно не до конца понимал, где и как оказался. Евсей растёр пальцами правой руки левую ладонь – у него появилсязамысел. Смотреть на учителя в дурном настроении он точно не мог. Он похлопал себя по мешочку, привязанному к поясу, и сделал вид, будто что-то ищет.

– Кажется, я по дороге где-то выронил кошель, – робко сказал он, – я вернусь, поищу, хорошо?

Учитель встрепенулся, попытался подняться с кровати, но тут же рухнул обратно.

– Один? – Обеспокоился он. – Ты можешь заблудиться. Зубец – город немаленький, а ты здесь ещё не освоился.

– Учитель, – Евсей склонил голову, – я не стану уходить далеко. За стены детинца я точно не выйду, особенно без тебя, да в такой день… Я только кошель найду – и сразу обратно.

Учитель молчал. Кошка сверкала зелёными глазищами, равнодушно помахивая хвостом.

– Я беспокоюсь за тебя, – наконец сказал Агафон, – ты молод и можешь попасть в беду. Здесь не столица, где на каждом углу стража, и недавно отсюда уже прогнали людей в одеяниях храма…

– Дружинники господина посадника нас видели – если что, в обиду не дадут. Клянусь Знаками Калоса, со мной не случится беды – всё равно рано или поздно мне придётся нести Его волю одному. Нужно начинать привыкать, верно?

Учитель тяжело вздохнул, но поднял ладонь, сложенную в благословляющем жесте – мизинец и большой палец соединены, остальные лежат на них, изображая солнечные лучи, устремлённые через край небес к людям.

– Иди, и да пребудет с тобой покров нашего Заступника. – Он немного помолчал и добавил. – И возвращайся поскорее. Не заставляй меня, старика, терять покой.

Евсей хмыкнул – привычка учителя считать себя стариком одновременно умиляла и удивляла его. Он поклонился, прижался лбом к прохладным пальцам учителя и рванул к двери, пока гудевшие ноги и сытый желудок, тянувший вниз, к кровати, не заставили его передумать. Кошка лениво потянулась и юркнула за дверь, хлестнув хвостом по ногам.

Евсей привык к тому, что в княжьем тереме сделать шаг без присмотра стражи было невозможно, а потому сейчас дом посадника показался ему безлюдным и пустоватым. Пока он, крадучись, спускался вниз, ему встретились лишь несколько мальчишек-служек, которых он немного побаивался – такое жадное любопытство светилось в их глазах.

Под лестницей, у входа в длинный коридор, ведущий в женскую половину, он увидел уже знакомую широкоплечую фигуру – Святослав Гнедич что-то негромко втолковывал Дарёнке, которая на каждое его слово звучно фыркала, точно строптивая лошадь. Заметив Евсея, он подтолкнул дочь к двери.

– Ступай, Дарёнушка, – ласково сказал он, – потом ещё с тобой потолкуем.

Та испепелила его надменным взглядом, но послушно ушла, позвякивая серебряными колтами. Святослав Гневич же с улыбкой обернулся к Евсею, широко раскинув руки, словно хотел схватить его в медвежьи объятия.

– Ба, гостюшка дорогой! – Воскликнул он так громко, что мальчишка, спускавшийся сверху, едва не выронил белоснежные полотенца. – Отчего не спишь, не отдыхаешь после долгой дороги? Или тебе, как господину твоему, наш скромный приют не по нраву?

– Что вы, – замахал он руками, – ваш дом прекрасен, и после долгих дней в дороге я… – Он запнулся, перевёл дыхание и продолжил. – Очень рад знать, что нас ждёт мягкая кровать и вкусный ужин.

– Чего вскочил тогда, пострелёнок? – Усмехнулся Святослав Гневич.

– Скажите, господин, – тихо спросил Евсей, набравшись храбрости, – точно ли яблоня купца Твердяты никому не нужна?

– А с чего это ты вдруг яблок захотел? – Смешливо прищурился Святослав Гневич. – Может, кто из служанок приглянулся? Ты, чай, уж этот обычай не позабыл – хочешь девчонку приголубить…

«Подари ей спелое яблоко», – договорил про себя Евсей, а вслух сказал:

– Нет, что вы, я учителю… – Он смутился, сообразив, как это прозвучало.

– А, помню-помню, – взмахнул руками посадник, слава Калосу, без тени насмешки, – Агафон всегда был на них падок. Хороший ты мальчишка, – он провёл рукой Евсею по макушке, растрепав тёмные кудри, – ласковый, заботливый… Точно жениться не хочешь?

Евсей замотал головой, отойдя чуть подальше.

– Тогда иди, – усмехнулся посадник, – уж от пары яблок Твердята не обеднеет.

Уже на пороге Евсей обернулся.

– Позволишь спросить, господин…– Неуверенно начал он.

Посадник добро ему улыбнулся.

– Отчего она до сих пор целёхонькая стоит? Если ни у кого яблок больше нет…

– А, – фыркнул Святослав Гневич, – болтают, будто проклята она, вот и не трогают. Но ты-то уж, думаю, в эти глупости не веришь?

Евсей решительно замотал головой и скрылся за дверью.

Глава 5

После долгого пути по увядающим полям и небольшим рощицам свободно ступать, не рискуя утопнуть в грязи или луже, было величайшим наслаждением. Евсей шагал, жадно втягивая носом свежий воздух, пропахший дымом, свежим хлебом и квасом, неторопливо оглядывался по сторонам, подмечая местные красоты. Тут за невысоким забором видно резное крыльцо, точно кружево, плетёное мастерицей, здесь перед воротами горделиво расхаживал белоснежный кот – толстый, пушистый, холёный. Вот на крыше небольшого дома медленно вертел клювом медный петух с пышным гребешком, вот с кровли суровым взглядом следил за прохожими деревянный конёк. Евсей и сам не заметил, как ноги принесли его в уже знакомый переулок, и вдруг услышал голоса и переливчатый смех, похожий на звон серебристых колокольчиков.

Что ж, кажется, Калосу не было угодно, чтобы Евсей поживился чужими яблоками, потому что по ту сторону ограды под яблоней собралась пёстрая стайка девушек с плетёными корзинками. Они собирали спелые плоды, перешучивались, напевали, но тут же заметили его, стоило ему испуганно сделать шаг назад.

– Эй, красавец, – замахала ему рукой одна из них, – поди сюда!

– Иди, иди! – Засмеялись остальные.

Мысли в голове у Евсея заметались перепуганными зайцами. «Это простые служанки, – подумал он, – им просто любопытен новый человек». Вряд ли они стали бы глумиться над ним, как частенько это делали парни…

С другой стороны, он совершенно не знал, как стоит разговаривать с женщинами – он очень редко видел их так близко, потому чтотело женщины есть соблазн для неокрепшего ума и неутверждённой веры, – гласил текст «Наставления для юных служителей Блага». – Опусти свой взор, не позволь себе впасть в пучину греха, и не смей вовлечь женщину в греховное желание плоти, ибо её слабость полнится твоей силой. С девушками Евсей почти никогда и не встречался – у князя, конечно, была жена, а вместе с ней – несчётное множество наложниц, но они смирно сидели на женской половине и на глаза не показывались. Наконец, после недолгой борьбы Евсей решился. «Я должен уметь говорить со всеми, – сказал он себе, – если хочу нести слово Калоса. Что мне стоит просто попросить яблок? Не вечно же мне всех бояться!».

Он направился к забору, и с каждым шагом его уверенность утекала, как песок сквозь пальцы. Служанки же, напротив, расходились всё больше, тыкали в него пальцем и что-то кричали – за шумом крови в ушах он не слышал, что именно. Страх и гнев подтачивали его изнутри, голос внутри умолял развернуться и бежать, но тело словно не слушалось его.

– У него на шее Знак, девочки! – Завизжала одна из них, когда он подошёл почти вплотную. – Ты из рукомахателей? Приехал сжигать наших богов? Тебя послали ваши эти румы?

Горячая волна ярости окатила его с ног до головы. Как они смели, эти девчонки, не знавшие слова истинного Бога, обзывать ихрукомахателями? Как в их дурные головы пришла мысль исказить титул Владык Валиора? Он собирался им ответить, словом вразумить их, как частенько получалось у учителя, но язык будто отнялся. Он словно снова стоял перед беснующейся толпой разъярённых мальчишек – маленький, слабый, неспособный дать отпор…

– Что я слышу, Улада?– Услышал он вдруг строгий девичий голос. – Ты, стоя на земле моего рода, у дома моего отца, смеешь оскорблять дорогого гостя, заглянувшего к нам на большой праздник? Мы чтим законы гостеприимства, Улада! – Девушка обернулась к нему, улыбаясь смущённо и ласково. – Не сердись на мою служанку, господин – она не из злости, по глупости. Чем могу помочь тебе?

Отчего-то в тот миг она показалась ему самой прекрасной из всех людей, что он когда–либо встречал – словно розовые облака на рассвете, словно раскрывшийся бутон лилии, словно переливающийся янтарь… Кожа её была бела, точно парное молоко, на гладкие, покатые плечи спадала золотая пушистая коса, глаза – цвета сладкого тягучего мёда. Платье на ней было белое, с обережными узорами на подоле и рукавах, подпоясанное поясом с крупным жемчугом. Голову её украшал венец, что белийцы звали красой, похожий на золотой круг восходящего солнца, а вдоль лица спускались длинные нити жемчуга.

«Очнись!», – завопил в его голове голос разума, и оттого Евсей наконец отмер.

– Благодарю, прекрасная госпожа, – ответил он, согнувшись в низком поклоне, – я шёл сюда в надежде облегчить участь несчастной яблони, что гнётся под весом созревших плодов, но вижу, что она не останется без присмотра. А потому прошу меня простить.

Он развернулся и пошёл прочь, пылая щеками. Давно в его жизни не было такого позора…

– Постой, добрый человек! – Услышал он и обернулся, увидев, как к нему торопливо шагает раскрасневшаяся госпожа дома.

– Прости, – выдохнула она, запыхавшись, – что служанку свою в малой строгости держу. Юна она и глупа, оттого и… – Она взглянула Евсею в глаза, раскраснелась ещё больше и силой всунула ему в руки несколько спелых, румяных яблок. – Вот.

– Не нужно, – он попытался вернуть ей плоды, но, встретив её пылающий взгляд, прижал их к себе.

– Я не из корысти, я от чистого сердца! – Горячо воскликнула она. – Ты не расстраивайся, господин, в наших землях всегда рады гостям. Сильно она тебя обидела? – Девушка внимательно взглянула на него, виновато прижав руки к груди.

– Нет, вовсе нет. – Растерялся Евсей. Девушка тут же повеселела, янтарный мёд в глазах вновь засиял.

– Вот и чудно! – Она радостно улыбнулась. – Завтра большой пир, перед ним радоваться надо. Ну, стало быть, там с тобой и свидимся – расскажешь, сладки ли наши яблоки. – Она поклонилась и неторопливо пошла к неприметной калитке. За ней длинным туманным облаком вилась белая фата.

– Госпожа! – Неловко окликнул её Евсей. – Как звать-то тебя?

Она повернулась, робко закрыв половину лица фатой.

– Зовут меня Забавой, – ответила она, – Забавой Твердятичной. А ты?

– Евсей.

– Доброе имя, – тепло улыбнулась она, – ну, прощай!

Ноги уносил Евсей неохотно. Прижимая к груди яблоки, он медленно брёл по мощёной дороге, перебирая мысли в голове, точно разноцветные бусины.

«Нет, это никуда не годится, – думал он, – что это за проповедник, который двух слов связать не может? Если бы не Забава, так и стоял бы столбом…».

По дороге пронёсся резкий порыв промозглого ветра, швырнул Евсею в лицо горсть пожелтевших листьев и затих так же внезапно, как и начался. Парень с подозрением оглянулся по сторонам, но ничего не увидел – улицы всё так же были пустынны, только лежала у какого-то плетня маленькая рыжая кошка, неторопливо вылизывая худенькие бока. Пожав плечами, Евсей бодро зашагал дальше.

Его провожали внимательные зелёные глаза.

Глава 6

Евсей осторожно приоткрыл дверь одной рукой, второй придерживая драгоценную ношу. Учитель не спал – сидел за небольшим столом у окна, держал в руках потрёпанную книжицу, поглаживая по корешку большим пальцем. Закатное солнце золотило его острые, ястребиные черты лица, играло с тёмными волосами, отливало янтарём в задумчивых глазах, глядевших сквозь пожелтевшие страницы. Многие девушки вздыхали по его учителю, многие хотели заполучить его сердце, но тот никогда не смотрел ни на одну. Сердце его давно было отдано служению Калосу – а ещё бескрайним пустынным полям, непроходимым лесам и небольшой старой телеге.

– Учитель, – шёпотом позвал его Евсей и проскользнул в дверь целиком.

Тот быстро обернулся, и в глазах его засияла улыбка.

– Вернулся! – Облегчённо выдохнул он и тепло улыбнулся, заметив плоды. – Да ты, я погляжу, с уловом. Вот, оказывается, что за кошель ты искал!

Евсей, покраснев, робко сунул ношу учителю в руки.

– Вот, – сказал он, – я подумал, будет славно перекусить яблоками…

У учителя на лице отобразилось выражение странной растерянности, которое тут же сменилось умилением.

– Ты замечательный помощник, – рассмеялся он, – но не переживай, твоего старого учителя в этом доме не уморят голодом.

Есей вспыхнул.

– Ну, чего ты, – заметил это учитель, – я же шучу с тобой. Садись, – он похлопал по краешку кровати, стоявшей неподалёку от стола, – нехорошо будет, если сам добытчик не угостится.

Евсей неловко сел. Учитель покрутил в руках плод – большой, спелый, налитый сладким соком, тёмно-красный, словно старое вино из погребов Бонума.

– Красота, – рассеянно заметил он, – сколько дивных вещей в нашем мире по воле Калоса! Казалось бы – простое яблоко, а сколько в нём радости и пользы. – Он счастливо вдохнул свежий, сладкий аромат.

Евсей стиснул пальцами белое вышитое покрывало.

– Когда бы людям замечать красоту и радость, – ядовито протянул он, – они зарылись в свои тёмные греховные мысли и на свет Калоса не выползают.

Учитель обеспокоенно отложил яблоко.

– Тебя кто-то обидел? – Настороженно спросил он. – Что случилось?

Евсей разгорячённо подался вперёд.

– Почему они считают, что вправе оскорблять нас? – Получилось громче, чем хотелось, и он понизил голос. – Почему мы для них рукомахатели, бродяги, дураки, повод для насмешек? Ты любишь их, учитель, ты уважаешь их обычаи – неужели им так сложно отнестись к тебе по-доброму в ответ?

– Ты же слышал, – медленно проговорил учитель, – кто дал им повод считать нас проходимцами. Наши сами постарались – грубой силой, милый мой, ни от кого ласки не добьёшься.

– Дефенторы тоже хороши! – Взмахнул руками Евсей. – Я одного всё понять не могу – неужели Калос завещал нам разные Откровения? Вроде читаем все одно и то же…

– Эх, Евсей, – покачал головой учитель, – видишь ли, для них всё слишком однобоко. Калос – истинный бог – стало быть, заставим всех язычников в него уверовать. Неважно, как – плахой ли, пытками, угрозами… Строки про любовь они мимо глаз пропускают. А всё дело-то, Евсей, как раз в ней. – Учитель встал со стула и нетерпеливо прошёлся по комнате туда-сюда. – Как ты думаешь, какое самое главное правило для каждого из последователей Калоса?

Евсей смутился. Конечно, он помнил самое первое правило, которое стало началом его учёбы в Бонуме, которое осталось выжжено у него в памяти калёным железом – будь послушен. Покоряйся правилам и Откровениям, не спорь со старшими, выполняй всё, что говорят тебе учителя. Но учитель ждал от него явно не этого.

– Нести Благо, – наконец, ответил он, – как единственно важное в этом мире.

Учитель покачал головой.

– Знаешь, я никогда не думал над этим, – отрешённо проговорил он, – я просто всегда, с самого юного возраста знал, что главное среди всего учения Калоса – это любовь.

Евсей вспомнил то странное, щекотное чувство, которое возникало у него на воскресных службах, когда он слушал, как звонкие голоса старших учеников выводили гимны, а сквозь разноцветные витражи на пол яркими пятнами просачивался солнечный свет. Тогда, сквозь детский восторг он чувствовал, словно хочет обнять весь мир – и плакать от того, насколько он невыносимо прекрасен.

– Зачем тогда всё это? – Горько спросил он. – К чему эти склоки, войны, крики и ругань? Они действительно верят, что всё это приведёт нас к Благу?

– А ты посмотри, как они верят? – Хмыкнул учитель. – Живут, стараясь следовать во всём Откровениям до буквы. Сказано не привязываться к мирским вещам – буду спать на голом полу. Сказано прощать – значит, должно терпеть побои нелюбимого мужа, не доносить в суд на отца или брата. Сказано быть умеренным в удовольствиях – откажу себе в простых радостях, стану питаться одной жухлой травинкой в день. Они хотят приблизиться к любви через страдание, но это совершенно неверный путь! – Учитель заломил руки. – К любви можно прийти только через любовь, страдание порождает лишь боль и лишения! Сначала ты уговариваешь себя – потерплю немного, во имя Блага, а там, глядишь, и счастье ко мне придёт. Но ничего не меняется, с каждым днём жизнь становится всё невыносимее и невыносимее, и со временем ты думаешь – а почему это я страдаю, а все вокруг радуются? Пускай тоже познают горе, страх и слёзы – ведь только так можно спастись!

– Но, учитель, – робко возразил Евсей, – помнишь Лариона? В Сказании пишут, что он дарил людям смерть из большой любви…

– Да разве это любовь? – Горячо воскликнул учитель. – Бедная она, бедная! С чем её только люди не путают – с похотью, с завистью, с желанием непременно обладать, даже со злобой и ненавистью. Вспомни страницу из Откровений, а? «Она – самое чистое чувство из всех, что даровал людям, сотворённым Песмносом, Калос в утешение. Она не содержит в себе ни крупицы зла, ибо сотворена из его частицы, из его духа». Истинно любящий по-настоящему счастлив, ибо одно это чувство приносит единение с Калосом. Если ты любишь кого-то, разве пожелаешь ему зла? Разве толкнёт тебя любовь на подлость, на преступление? Нет! Они оправдывают свои поступки любовью, но души их черны и полны лишь ненависти. Если смотришь на мир через стиснутые зубы, разве остаётся время на радость? Они сами заперли себя в клетке и ранят острыми клыками всех, кто к ней приблизится. Вот поэтому, – он упал на кровать рядом с Евсеем, – я так стараюсь всё изменить. Валиор уже давно потерян для моих слов. Мудрейшего Ануфрия вон, вообще недавно бросили в темницу – якобы, разжигал мятеж… Знаем мы такие мятежи, – махнул он рукой, – опять небось Аурумам не дал благословение на начало военного похода. Но здесь! – Его глаза вдруг загорелись, он снова оживился. – У меня ещё есть шанс донести нашу веру в первозданном виде.

У Евсея в горле встал ком.

– Ты так хорошо говоришь, учитель, – он низко опустил голову и стиснул руки в кулаки, – а как же грешники? Их тоже безоговорочно любить?

Учитель усмехнулся.

– Знаешь, почему я так дорожу своим плащом? – Вдруг спросил он.

– Тебе подарил его дорогой человек. – Ответил Евсей, повторяя слова учителя, сказанные ему давным-давно.

– Моя сестра, – он расплылся в счастливой широкой улыбке, – она казалась мне, маленькому, дивным созданием из древних сказок. У неё были длинные пушистые косы и мягкие белые руки. Она пела мне колыбельные – о красавицах и героях, о древних неприступных крепостях и волшебниках, превращавшихся в диких зверей, и тогда я впервые полюбил живые народные сказания. К ней приходили за помощью все из нашей деревни, от мала до велика, не было того, кому бы она отказала. И она была ведьмой.

Евсей потрясённо воззрился на учителя. Ведовство – один из самых страшных грехов перед ликом Калоса, – вспоминал он слова наставников из Бонума, – все колдуны – верные слуги Песмноса…

– Что? – Насмешливо переспросил учитель. – Не ожидал? Твой учитель из знатного, но настолько обедневшего рода, что мы ютились где-то на задворках Валиора, и родители мои частенько просили в долг у зажиточных землепашцев. Там вовсю процветали древние обычаи и суеверия. А ведьма… Селянам нужно верить, что их мольбы о дожде в засуху непременно услышат, что кто-то проведёт угольком над рубахой пропавшего человека, и он непременно вернётся, живой и невредимый. Лекарей у них и близко нет, оттого они и ходят к «прислужнице Песмноса» за травами и отварами – а куда деваться?

– Но учитель, ты сам говорил, что почти все ведьмы – обычные люди, и их заговоры не работают! – Воскликнул Евсей.

– Иногда людям достаточно простой надежды. – Задумчиво отозвался он. – Она сшила мне этот плащ сама – сказала, что вложила в него колдовские травы и чары, и когда я вырасту, он защитит меня от всех напастей. – Он повернулся на кровати и посмотрел Евсею в глаза. – Она не дожила до моего двенадцатилетия. Николай Женоборец сжёг её на костре за колдовство, он же забрал меня в Гвинѐд, где определил в Бонум. В глазах служителей Калоса она была гораздо большей грешницей, чем он. Скажи мне, Евсей, – он откинулся спиной на богато расшитый ковёр, – кого из них казнить, кого миловать?

Евсей стиснул пальцами правой руки ладонь левой. Он прекрасно помнил, как восторг сменился глухой тоской и ненавистью, как он мечтал вырваться из Бонума – и как струна, словно до предела натянутая в его душе, постепенно расслаблялась после встречи с учителем.

– Лучший день моей жизни, – заговорил он сквозь зубы, – был тот, когда я решил уйти с тобой. Боюсь представить, что было бы со мной, останься я среди тех глупых и злых людей…

Учитель встал и крепко прижал к себе его голову.

– Я счастлив, что ты мой ученик, – сказал он, и в его голосе звенели непролитые слёзы, сменившиеся смехом, – с кем бы ещё я мог говорить так свободно и не бояться плахи за ересь? – Он отстранил его и взглянул в покрасневшие глаза Евсея. – Пойдём-ка, пока ещё не совсем стемнело, угостим яблоками слуг – нам с тобой столько точно не съесть.

Глава 7

С самого утра в доме посадника княжила суета. По лестнице то и дело топотали чьи-то ноги, слышался звонкий смех и заковыристые ругательства, а снизу доносились ароматные соблазнительные запахи.

Ближе к обеду к ним в горницу зашёл сам Святослав Гневич. Встал, звонко цокнув позолоченными каблуками, поправил медную фибулу на роскошном ярко-алом плаще и окинул их с учителем пристальным взглядом с головы до ног.

– Что, прямо так на пир собрались?

Учитель удивлённо приподнял руку, вглядевшись в рукав простой рубахи.

– Неужели всё так плохо? – Неловко улыбнувшись, спросил он. – Эта одежда справно служила мне на протяжении всего путешествия.

– Вот именно! – Воскликнул Святослав Гневич, воздев руки к потолку. – Целое путешествие, и ты вздумал так явиться на проводы Матери Жребы! Нет уж, друг мой, мы тебя принарядим, да так – все девки вприпрыжку побегут, скидывая юбки на ходу!

– Вот уж чего не надобно, – смущённо засмеялся учитель, – мне не по сердцу обижать прекрасных дев отказами.

– Так не отказывай! – Посадник весело приобнял учителя за плечи. – А то знаю я вас, праведников – на словах колючка, а на сердце – липучка.

– Я бы предпочёл, – учитель аккуратно вывернулся из-под его руки, – чтобы ты не сообщал о своих знаниях всем окрестным прелестницам. Ты же не хочешь втянуть меня в неприятности?

– Не хочешь – как хочешь, – Святослав Гневич шумно хлопнул руками по бёдрам, – даже без ночи любви на пире можно славно повеселиться – уж я постарался! Все скоморохи знают, что, если каждый гость не будет хохотать до упаду, я ни медяка им не заплачу! А угощения какие будут! – Он довольно улыбнулся и зажмурился, словно уже чувствовал вкус праздничных блюд. – Только успевай рот открывать. Но, – посадник сурово погрозил им пальцем, – каждый уважающий себя Белиец знает – на пир нужно явиться в лучшем виде, иначе Мать может и обидеться. Она, как-никак, женщина, а все они любят красивые одёжки. Вот я, когда к Радомиле сватался…

– Умоляю, – простонал учитель, – я слышал эту историю без малого сотню раз, и беспамятством не страдаю!

– Ладно-ладно, – притворно надулся посадник, – ругай меня, горемычного, только оденься прилично.

Только когда он вышел из комнаты, Евсей задышал спокойно.

– Он нарочно тебя смущает? – Буркнул он. – Кажется, это доставляет ему большое удовольствие.

– Нет, конечно, – учитель поднялся и потянулся, – такой уж человек. Пойдём, что ли, глянем, что он нам приготовил?

Вот уж в чём, а в жадности упрекнуть воеводу у Евсея язык бы точно не повернулся – праздничную одежду, которую им выдали, не стыдно было надеть и в княжеские хоромы. Учитель, посмеиваясь и с любопытством щупая ткань, обрядился в тёмно-синий кафтан с серебристой вышивкой и бордовой оторочкой по рукавам и вороту. На ногах у него красовались высокие чёрные сапоги с серебристой тесьмой по краям голенищ, на голове – шапка, обитая мехом по краям. Евсею же достался длинная свита с отложным воротником и костяными пуговицами.

– Другое дело! – Воскликнул увидевший их Святослав Гневич. – Ну, теперь можно и на пир честной отправляться.

В этот большой, шумный праздник ворота, ограждавшие детинец, были распахнуты настежь, и внутрь пёстрой толпой тянулись люди – от знатных дружинников, сидевших за одним столом с посадником, до самого последнего нищего. Все сегодня были равны, всем полагалось славное у�