Гори со мной

Глава 1

Каждый раз, когда прокручиваю в голове сцену последних десяти минут, задаю себе резонный вопрос: жизнь без мозгов – это норма? Судя по лицу недалекой в перепачканных джинсах со щенком на руках – отлично. Черепушку не давит, ветер свободно гуляет в пространстве между ушами. Красота. Не жизнь, а сплошная сказка и беззаботное существование.

– Тебе при жизни забыли отсыпать на дорожку извилин? – интересуюсь у этой ненормальной, выскочившей прямо мне под машину, чтоб спасти бездомную собаку.

Не, она не понимает. Черными глазами с короткими ресницами хлопает, открывает и закрывает рот, будто пытается выжать из себя нечто умное. Максимум, что возможно – это несколько лишних килограмм живого веса, судя по размеру ее одежды. На остальное природа не расщедрилась, а жаль. Толстая девица не так страшна, как глупая курица, едва не протаранившая своими ста пятьюдесятью тоннами мой капот.

Ладно, может, я преувеличил. Но ведь никто не просил скакать страусом по дороге, правда?

– Ты слышишь меня? Алло, прием! – щелкаю пальцами перед лицом брюнетки, пихнув ее носком кед под внушительную задницу. – Очнись, слономамонт, иначе общество решит, что я краснокнижного зверя завалил.

Пухлые щеки безбожно розовеют. Ага, стыдно, может, неприятно или злится. Уже хорошо. Оно, конечно, опасно злить бегемота, но я устал и хочу в душ. Мне не улыбается торчать вечно посреди дороги. Где-то сзади истерично бьет по клаксону нервный водила, а рядом уже толпа зевак собралась, и они в предвкушении достают смартфоны.

– Камон, стэнд ап, шнель, шнель! Давай, родственница страуса, шевели крыльями. По-русски понимаешь? – еще одна попытка взбодрить девчонку.

Рядом слышится тихий недовольный ропот. Поколение Тик-Тока нервничает и ждет хлебушка со зрелищем. Бедные голуби, даже приличной драки не снять для истории в Инстаграм. День, считай, зря прошел.

– Д-да, я в порядке, – выдает сдавленно это чудо в розовой толстовке и крепче прижимает к себе дрожащее тельце. – Спасибо, – девчонка опускает голову, закрывая от меня лицо длинными густыми прямыми волосами.

Безродная мелкая псина начинает поскуливать, неимоверно раздражая. Мне его ни капли не жаль. Мы живем в каменных джунглях, и выживает тут сильнейший. Если ты брошен, никому не нужен и не способен себя защитить – это лишь твоя вина. Я бы ее переехал, почти не задумываясь. Сворачивать в сторону, нарушая все правила дорожного движения, посреди оживленного движения на дороге – вверх самоубийства. Это еще хорошо, сегодня достаточно свободно, иначе в бампер уже бы кто-нибудь влетел на всей разрешенной скорости.

Неприязненно скалюсь, глядя в преданные щенячьи глазенки. Одно коричневое ухо печально повисло, а второе стоит торчком. Шерсть засаленная, грязная и в некоторых местах висит клочками, будто свалявшийся старый войлок. Девчонка, решившая самоотверженно спасти ему жизнь, испачкала руки, одежду, однако нисколько этим не смущена. Наоборот, поднялась осторожно на ноги и, придерживая щенка, сделала шаг в сторону с дороги.

«Высокая», – отмечаю будто невзначай про себя, разглядывая ее из-под полуопущенных ресниц. Рост модельный, явно выше ста семидесяти сантиметров. Макушка почти достает моего носа, а ведь девчонка в кроссовках. Не была бы такой грузной, возможно, считалась красивой.

Толпа разочарованно вздохнула. Ой, бедолаги. Лишились возможности поднять свой унылый рейтинг среди таких же недалеких знакомых. Опустили гаджеты, понуро расходясь по своим делам и даже не делая попытки помочь защитнице животных. Она же припадает на одну ногу, хромая, морщась, ища глазами помощи в равнодушных лицах.

Хмыкаю, разворачиваясь к машине и шагаю вперед, жаждая поскорее убраться отсюда.

– Можешь помочь?

Неуверенный хриплый голос за спиной просто игнорирую. Вряд ли она обращалась ко мне, скорей всего, какой-то несчастный на пути попался. Хватаюсь за открытую дверь своей черной «Шкоды» и почти забираюсь в салон подальше от палящего июньского солнца, когда вновь слышу:

– Эй! Слышишь? Помоги, пожалуйста, мне больно идти. Я, кажется, подвернула лодыжку, а ему нужна помощь. У него лапа сломана.

Прикрываю глаза и считаю до пяти. Мой психотерапевт говорил, что это очень помогает вернуться к внутреннему равновесию, если возникает желание кого-нибудь послать. Или морально раскатать на атомы, как сейчас. Поворачиваюсь обратно к девице и вскидываю недоуменно брови, пристально рассматривая с ног до головы. От моего взора эта дурная девчонка с опилками в голове ежится, крепче прижимает тявкнувшего щенка.

– Сейчас, только красную ковровую дорожку из багажника достану, ваше высочество. И отвезу, куда попросите, – всплеснув руками, растягиваю губы в улыбке, вкладывая максимальное количество сарказма в свою интонацию.

Жду истерики с привычными женскими визгами, но ничего подобного. Эта ненормальная радостно улыбается, вздергивает подбородок и выдыхает:

– Спасибочки! Подкинешь нас до ближайшей ветеринарной клиники? Ему правда нужна помощь, – она кивает на пса в своих руках, перебирая пальцами грязную серо-коричневую шерсть, и морщится от боли, делая в мою сторону шаг.

– Не волнуйся, у меня есть деньги. Я заплачу, ты не волнуйся, – уверяет эта комнатная ромашка, спешно расстегивая молнию своей толстовки и кутая щенка.

Челюсть почти встречается с асфальтом. У них нежданно наступившее свидание. Мимо проносятся автомобили, и легкий южный ветер неспешно треплет молодые зеленые листья. Словно в кино: звуки вокруг приглушены, где-то на задворках раздается пение птиц и играет печальная музыка. Дорожная фея хромает в мою сторону, кряхтя и обливаясь потом, спеша забраться в салон машины вместе с собакой на руках.

Новенький, чистый салон, где светло-коричневая мягкая кожа сидений тихонько скрипит от соприкосновения с задницей девчонки.

Дайте мне топор.

– Вышла отсюда! – выдыхаю с трудом, едва справляясь с накатившим приступом ярости. Меня потряхивает, будто в приступе ломки. Пальцы дрожат и самопроизвольно сжимаются в желании сдавить девичью шею.

– Через несколько улиц, на Волгоградском проспекте, есть неплохая клиника, – бормочет смертница, словно не слыша моих слов. Сжимаю пальцы сильнее и с силой ударяю по крыше машины, привлекая внимание.

– Что? – поднимает невинный коровий взгляд, выбешивая сильнее.

– Ты меня слышала, юродивая?! – громко ору, отчего несколько прохожих оборачиваются в нашу сторону. Только мне глубоко наплевать. – Пошла вон из салона!

Давно меня не накрывало так сильно. Почему-то сейчас, глядя в лицо этой девчонки с невозмутимым выражением, хочется сорваться. Может, это вина бессонницы и бесконечная череда кошмаров, не дающих ни вдохнуть, ни выдохнуть спокойно. Напряжение днем перерастало в постоянную ночную панику. Я закрываю глаза и вижу перед собой стену огня. Ко мне тянутся обожжённые до черноты руки, пытающиеся затащить в пекло. В ушах звенит от беспрестанных криков и болезненных воплей, отчего упираюсь ладонями в крышу, наклоняясь над землей, едва к горлу подступает тошнота.

– …знаешь, «у Господа не забыта даже малая птица», – откуда-то из межпространства доносится голос сквозь плотную вату. Поднимаю голову и тупо смотрю в глаза этой сумасшедшей, пытаясь осознать происходящее.

Чего? Какой Господь? Сектантка, что ли?

Жажда заесть парочкой таблеток временно уступает любопытству и желанию громко засмеяться. Собственно, что я и делаю. Задираю голову, оттягиваю ворот футболки и начинаю смеяться. Не совсем ясно, кто из нас больший псих. Брюнетка смотрит на меня из-под прямой челки, озадаченно переглядываясь с собакой. Пальцем стираю выступившие слезы из глаз, качая головой.

– Аж спать перехотел, – бормочу сам себе, бросая на девчонку взгляд. – Ладно, фея Динь-Динь. Как там тебя?

Мне, собственно, не очень интересно. Но если уж посылать, так хотя бы по имени. Чисто за хорошее настроение.

Сумасшедшая немного замялась, будто я у нее сто долларов в долг попросил. Опустила глаза, рассматривая серый невзрачный асфальт, и печально вздохнула.

– Блажена, – пробурчала под нос, и я ушам своим не поверил.

– Чего? – наклонился, будто с первого не расслышал. – Как, как?

– Блажена!

Разом отпустило, облегченно выдохнул и махнул рукой, проговорив:

– Выметайся из машины, блаженная, – на последнем слове делаю яркий акцент, и Блажена вздрагивает, распахивая без того огромные глаза еще сильнее. – Давай-давай, двигайся в сторону выхода. Я тебе не Яндекс-такси. Как говорится: Бог в помощь!

Терпеливо жду, пока она выкарабкается, прихрамывая, вместе со щенком, наружу и захлопнет дверь. Забираясь в салон со стороны водителя, слышу скулеж щенка и игнорирую ошарашенный взор, направленный в мою сторону.

– Как ты можешь? Это же живое существо! – в отчаянии произносит она, закусывая губу, и, неуверенно покачиваясь, невольно приподнимает больную ногу над землей. Одной кнопкой завожу автомобиль, слыша привычное слуху урчание двигателя.

– Послушай же! Пожалуйста, остановись! – она стучит по стеклу, пытаясь добиться внимания. Бросаю еще один безразличный взгляд в ее сторону.

Щенок печально смотрит на меня. В глубине этих глаз – бесконечное разочарование в человечестве. Ничего, мохнатый брат, ты еще привыкнешь к этому чувству. Люди именно такие: эгоистичные, злые, бессердечные создания, которых заботит только собственное счастье. Даже для этой блаженной Блажены ты тоже временное развлечение на фоне обострившегося чувства жалости к себе из-за явных комплексов. Станет худой, красивой, выйдет замуж да бросит тебя. Променяет на истинное женское счастье, детей с аллергией на собак, борщи и мужа, любящего только гуппи в аквариуме два на два.

Что-то, Никита, ты ударился в философию.

Срываюсь с места, отчего цепляющаяся за машину девчонка едва не падает. Скорость небольшая, но с больной ногой она трусцой пробежала пару метров точно. Скорее на автомате, чем специально. Я даже невольно оглянулся, видя ее стоящую с собакой на руках.

Откидываюсь на спинку сиденья, чувствуя покой и безмятежность, выбрасывая щенячий взор с разочарованным личиком сумасшедшей девчонки из головы. Дома ждет горячий душ да теплый ужин из ресторана перед очередной ночной сменой. Какая она уже по счету? Пятая? Начальник нервно косится каждый раз, явно желая узнать секрет моей работоспособности.

На автомате, будто в полусне, разворачиваюсь. Сигналы клаксонов, вопли водителей машин, которым я перегородил дорогу, нарушил все возможные правила – штрафы наше все. Не знаю, что двигало мною в тот момент. Последний угасающий лучик надежды? Вряд ли, скорее отсутствие нормального сна убивает серые клетки. Потому что я не понимаю, зачем вновь нарушаю правила и останавливаюсь подле медленно бредущей дуры с собакой на руках. Ее глаза вспыхивают очередной надеждой, отчего меня едва не выворачивает на панель.

Опускаю стекло, наклоняясь вперед.

– Эй, ты, – Блажена вздрагивает, щенок издает очередной скулеж. Морщу нос, стоит ей подойти ближе, и тянусь к бардачку.

– Я знала, что ты хороший человек! – выдыхает она прежде, чем я успеваю сунуть ей деньги и забирается обратно в салон. – Видишь, Маркиз, он хороший. Правда, ужасный хам, нельзя так. Да? – обращается к псу, широко улыбаясь.

Хочу ей сказать о том, куда может катиться со своим определением моей личности, однако меня отвлекает смартфон, пискнувший в кармане. Бросаю обратно в бардачок деньги, не захлопнув крышку, и, разблокировав экран, открываю полученное сообщение.

Тим: «Она опять сорвалась. Приедешь?»

– Слушай, недалекая, мне надо… – стук закрываемой двери, и мой взгляд видит перед собой только грязного щенка. Он смотрит все так же преданно: честное собачье, к афере лапы не прикладывал.

– Выкину из машины, если украла деньги, – кривлюсь, разглядывая блохастую псину, сунув руку в открытый бардачок. Наверняка стащила. Не ради собаки же она сюда забралась.

Но когда пальцы нащупывают лежащие поверх пачки сигарет купюры, тяжело вздыхаю, мрачно закатив глаза.

– Съезжу по делам, потом отвезу тебя в приют, – выплескиваю раздражение на завилявшего хвостом щенка. Машина трогается с места. Никакого желания бегать за девчонкой по городу.

– Понял? Я не возьму тебя.

– Гав!

Глава 2

Бесконечная тяга людей к страданиям, как правило, основная причина многочисленных внешних и внутренних конфликтов. Вот сейчас передо мной пример типичной проблемы из «ничего». Воздух, просто растряска кислорода на молекулы ради желания получить определенную выгоду.

Маша устала бороться. Маша жаждет страдать.

– Почему я должна выполнять эти тупые задания?! – визжит на всю комнату Городецкая, едва не вырывая с корнем остатки давным-давно пережженных волос.

Некрасивые соломенные пакли торчат в разные стороны, обрамляя худое болезненное лицо. Девчонке совсем недавно исполнилось двадцать два года, и впервые героин она попробовала на одной из студенческих вечеринок. Хорошая девочка, прекрасная дочь, чья жизнь прошла в мечтах о светлом «завтра» с томиком Гюго подмышкой – теперь просто пародия на некогда пышущую здоровьем девушку. У Маши дала сбой иммунная система, появились проблемы с желудком, а количество потенциально аллергенных для нее продуктов давным-давно превысило допустимую норму.

– Это один из этапов терапии, Маш. Ты прекрасно знала, на что шла, когда записывалась на реабилитацию, – терпеливо объясняет ей вновь и вновь Тимур, в отчаянии проводя ладонью по короткому ежику и устало потирая левый висок. Вытатуированный дракон скукоживается вместе с кожей, однако облегчения не приходит.

Оно не придет – это бесполезно. Люди не меняются. Большинство устраивает сидеть в яме собственных убеждений, и выплывать из уютного болотца готов не каждый.

– Не делай, – равнодушно бросаю, устало укладывая голову обратно на руки. – Всем все равно на тебя насрать, Городецкая. На тебя, твои унылые сиськи минус первого размера. Бесполезного члена общества спасать за просто так никто не станет. Даже собственным родителям – в состоянии вечно ноющего, ворующего деньги говна – не нужна.

На меня смотрит с десяток пар глаз, и выражения разнятся в зависимости от возраста да количества дней в завязке. «Старички» – из тех, что давно в завязке – чуть-чуть укоризненно. Позиция невмешательства, по их мнению, очень опасна на первых этапах становления жизни без наркотиков.

Дерзкий молодняк восхищен: любое противопоставление обществу вызывает у них истинный кайф, немного схожий с действием хорошей травки. Половину сюда притащили родственники, друзья, так что можно с уверенностью сказать, что стоит им выйти за порог завтра – увидим через пару месяцев снова. Если не загнутся от очередной дозы где-нибудь под забором. Другие более перспективны. Но и им хочется бунтовать. Гормоны, натура, жажда жизни – это когда любые рамки бесят.

– Что? – Городецкая прекращает истерить, и ее глаза становятся больше. Губы приоткрываются, зато Тим, сжимая найденную у нее упаковку с белым порошком, шипит мне:

– Ник, завались. Ты не помогаешь ни разу.

– Херня через плечо, Машуля, – фыркаю я, показывая средний палец Тимуру, и утыкаюсь взглядом в экран смартфона. Вокруг слышится недовольный ропот. – Хочешь валить – вали. Никто не держит. Ручки в ножки – и вперед в светлое будущее к вялым стручкам за дозу в подворотне.

Ее сухие, потрескавшиеся губы дрожат. Обхватив тоненькими ручонками собственные костлявые плечи, Маша всхлипывает и опускает голову. Любые напоминания о прошлой жизни всегда болезненны. Они точно клещ впиваются намертво и высасывают твою кровь постепенно, впрыскивая токсины. Организм пытается побороть болезнь, но все бессмысленно, если не уничтожить источник проблемы.

Перекидываю ногу, поднимаясь со стула, и шагаю в сторону выхода. На стенах грамоты, фотографии тех, кто справился и поборол зависимость. Останавливаюсь у очередного стенда, рассматривая счастливые, безмятежные лица. Несколько трещин тянутся по белой штукатурке до самого потолка, словно сеть переплетенных линий жизни. Одни короче, другие гораздо длиннее – прямо как в нашем маленьком клубе неудачников.

За год, что я здесь, мы потеряли десять человек. Самому младшему было всего семнадцать: вон он, красиво улыбается, стоя рядом со своим куратором. Сжимает жетон с цифрами «Триста шестьдесят пять» – дни без наркотиков. Целый год, отделявший его старую жизнь от новой. Макс вышел отсюда полный жажды деятельности, а затем, спустя всего пару месяцев, его нашли у клуба с использованным шприцом в крепко сжатых пальцах.

Некрасивая правда – изнанка внешней любого бывшего наркомана. Мы лечимся, сбегаем, возвращаемся, снова лечимся, теряемся. И так по кругу, пока не разорвешь его на части.

– Ник?

Собственное отражение за стеклом стенда отражает вполне приличного парня. Хорошая одежда из брендовых тканей, густые русые волосы и прямой нос. Греческий нос, римский профиль обычно отмечают фанатки мажоров и историй любви с богатыми. Только в глазах – ни хрена, ни одной эмоции.

– Хорошие мальчики не должны плакать. Ты разве не знаешь? Маму очень раздражает твой голос, пожалуйста, будь тише. Разве я уже не просила тебя?

Удар ладони по щеке обжигает кожу. Затем еще один, и еще. Мне всего пять лет, такие вещи вообще не должны запоминаться и откладываться в памяти. Однако мой мозг сканирует каждую деталь: перекошенное лицо матери, удушливый аромат ландыша, заполняющий мои легкие. Кажется, я всегда буду ненавидеть его, но точно знаю, что нет смысла – мама всегда пахнет по-разному.

Теплая кровь от раны на щеке из-за многочисленных маминых колец стекает на шею. Молчу. Поджимая губы и чуть вздрагивая от разрывающих рыданий. Мне больно, я разбил колени, упав на скользкой лестнице. Противная злобная тетка в переднике вечно натирает ее вонючей тряпкой. У нее мерзкая коричневая бородавка над губой, морщинистые руки и кривой нос. Вечно злобно шипит, стоит мне пару раз попрыгать по ступеням.

Наверное, она сделала это специально, чтобы я упал.

Мама кричит, хочется зажать уши и трясти головой, сжавшись в клубок в темном чулане. Ее трясет, лицо покрывается пятнами. Дедушка меня снова накажет – я опять довел мамочку.

– Не запарывайся с ней, Тим. У нас есть более перспективные ребята, чем эта шобла из Зажопинска, – машу рукой, убирая одновременно липкую паутину воспоминаний с глаз, и отворачиваюсь, слыша вопль в спину:

– Тупой мажор! Я из Красноярска вообще-то!

– Хоть из Бобруйска. Один черт провинция, – отвечаю равнодушно, сунув руки в карманы джинсов и выходя из комнаты.

Унылые больничные цвета на стенах: голубой и мятный. Практически в любой клинике можно встретить нечто подобное наряду с широкими стендами на полстены, где обрисованы последствия болезней. Точно такие же висят и тут. Жизнеутверждающие плакаты с кошмарными картинками – это последствие употребление наркотических и алкогольных веществ. На них люди, страдающие анорексией, а с ней и сопутствующими проблемами. Впалые глаза, потухший, стеклянный взор, направленный в самую душу. Я никогда не употреблял героин или ЛСД, но совсем другое дело – психотропные. Каждый приступ паники, психоз сопровождался немедленной тягой съесть горсть-другую таблеток из волшебной упаковки.

Она говорила, что это делает меня нормальным.

Она клялась, что так будет правильно.

Ты довольна, дрянь? Я больше не могу нормально спать, ведь каждую ночь возвращаюсь в один и тот же сон. По словам психотерапевта, это последствия пережитой травмы. Знать бы еще какой. Ведь у меня их тысяча и одна.

Надеюсь, ты горишь в Аду, Лена, со всей нашей семьей. Отдельный котел для тебя слишком мал, я бы выделил целый круг с чередой непрерывных страданий. Взял бы цепь и самолично выстегал до кровавых ошметков. Ненавижу тебя, ненавижу их.

Кулак со всей силы врезается в пластик. Боли почти не чувствую, однако след крови на поверхности меж трещин приносит облегчение. Еще раз и снова. Смартфон бренчит привычным писком, напоминая о пришедшем сообщении в личку Ватсап. Зачем я включил уведомления? Надо будет исправить это упущение.

СтариКАКАшка: «Завтра в галерее благотворительная акция. Ты помнишь?»

Нет, и мне как-то все равно. Веселить кучку вшивых сироток из приюта? Делать мне больше нечего, как их каракули с претензией на искусство за живопись выдавать. Если ты нарисовал зеленый шарик с фиолетовыми ушами, это еще не делает его бегемотом.

СтариКАКАшка: «Я знаю, что ты прочитал предыдущее сообщение».

Рома Сташенко доконает своим нытьем даже мертвого. Меня он любит доводить особенно. Следом за прошлыми двумя сообщениями еще пять новых.

«Тебе все равно не спрятаться».

«Хватит играть в ребенка!»

«Ты был у Григория на сеансе? Имей в виду, я проверю».

«Никита, тебе двенадцать? И смени это идиотское прозвище в контактах!»

Показываю экрану средний палец и, отключив телефон, двигаюсь к выходу. Пинком открываю дверь и с тоской смотрю на угасающее оранжевое солнце. Весь день насмарку из-за парочки дур.

Собака. Вот черт, его же надо куда-то деть…

– Мы его искупали и накормили. Он такой милый, – две светловолосые девчонки – дочери нашего директора – улыбаются и играют с довольным щенком. Тот кружит на парковке у самых ног, преданно заглядывая в глаза и виляя хвостом. Естественно, ничего у него не сломано, все та коза наврала ради чувства жалости. Однако этот факт почему-то приносит облегчение – хоть вести никуда не придется.

– Так забирайте, – отмахиваюсь, глядя большие и удивленные глаза. – Только безвозвратно и без «он вырос большой, выкинем его на улицу».

– Не-е-е, – мотают головами близняшки, и одна из них – Арина вроде – подхватывает псеныша на руки, прижимая к себе крепче. – Мы у папы уже спросили, он не против.

Хмыкаю, невольно представляя себе эту картину. Поди наверняка на жалость надавили. Все-таки дети – удивительные создания. При нормальных условиях они похожи на цветы в поле: радуют глаз, приятно пахнут и всегда красивы. Даже самые обычные. А еще они умеют любить, разумеется. Пока не повзрослеют.

– Вот и круто, – иду к машине, слыша позади окрик:

– А ты точно не против? Он же твой друг!

Резко оборачиваюсь, разглядывая вначале неуверенные лица девочек, затем морду счастливого чистого пса. О как, это по виду овчарка. Маркиз или как его, жмурит глаза, высунув язык.

– Вот именно поэтому лучше пусть живет с вами, – отзываюсь, отворачиваясь обратно к машине.

У меня сегодня был плохой день, поэтому нужна хорошая ночь. Одна зависимость сменяет другую, и сегодня я хочу ее прочувствовать.

Глава 3

– Фу, ты видела эти убогие шмотки? Явно подделка, мне одного взгляда достаточно.

– Да потому что нищая. Я ее из жалости позвала. Раньше мы дружили, конечно, но сейчас, Кать, говорю тебе: Леська испортилась. Бесит, что я удачно замуж вышла. Подсирает постоянно.

Стою, курю и наслаждаюсь. Рядом дымят молодые девицы в коротких платьях, и яркий свет от лампы отражается блеском ткани. Не особо разбираюсь в бабских нарядах, но, вспоминая Ленкин гардероб, могу сказать, что это пара-тройка средних зарплат обычного офисного планктона. Они богаты или мужья – значения не имеет. Говно потоком льется из уст каждой. Леська только что вышла в туалет, пока ее подруги в курилке обсуждают внешние данные, последние события из жизни и всевозможные сплетни, касающиеся дорогой подруги.

Ай, люблю. Эх, молодцы.

Красотки просто, всю подноготную наружу без прикрытия.

– Ну и дрянь, – выдыхаю сигаретный дым, рассматривая черные панели на стенах. Обе дамочки резко оборачиваются. Под их задницами скрипит черная кожа удобного диванчика, и рука одной замирает над хрустальной пепельницей на столе. Тоненькая струйка дыма поднимается выше к зеркальному потолку, пока на кончике тлеет сигарета.

– Простите, что?

– Я говорю: в десны после вылитых помоев тоже сосаться будете или совесть не даст присосаться губешками щечка к щечке? – ехидно интересуюсь, стряхивая пепел в урну, стоящую рядом. Обе девушки раскрывают рты, ошарашенные донельзя.

Особенно блондинка. Всего час назад в туалете она рухнула на колени в грязной кабинке туалета и, забыв о кольце на пальце и муже с детишками, принялась за работу ртом. Не сказать, что очень успешно. Пить надо было меньше, нюхать всякую химическую дрянь со столика тоже не стоило. Пока ее каблуки упирались в облеванный кем-то унитаз, Марина или Светлана активно двигала головой, пытаясь заглотить глубже.

Блонди сглатывает, давится воздухом и отчаянно пытается вдохнуть хотя бы немного кислорода в накуренном помещении. У меня в заднем кармане портянка с контактными данными, по взгляду вижу, как ей страшно.

Дверь открывается, и в курилку вплывает третья подружка. Она неуверенно оглядывается, затем улыбается, увидев подружек, и спешит прямо к ним. Взор ее синих глаз проходится по мне без интереса, скорее просто по людской привычке осматриваться. Сегодня на входе один из охранников потребовал у нее документы, посчитав слишком молодой и не достигшей восемнадцатилетнего возраста. Олеся долго смеялась у стойки администратора, ожидая, пока ей поставят голографическую печать с названием клуба на запястье, дабы пройти дальше. Им было по-настоящему весело, будто настоящие друзья пришли отдохнуть в компании. И хотя моя туалетная подружка довольно быстро убежала на танцпол, где мы и столкнулись в толпе, ничего не предвещало подобного разговора.

Пока, спустя час после минета и откровенных взглядов через два стола, мы дружно не отправились на перекур.

– Я бы на твоем месте развернулся на сто восемьдесят градусов и бежал в сторону выхода сайгаком на своих ходулях, – говорю удивленной девушке, бросая сигарету точно в пепельницу.

Две идиотки на диване поднимают отчаянный визг, подскакивая на ноги. Блондинку все еще шатает. Смотря на меня немного расфокусированным взглядом с ненавистью и, стряхнув в шевелюры не видимый никому пепел, она рычит:

– Мудозвон! Скотина! Ты что творишь?! Хоть знаешь, сколько стоит это платье? А если бы бычок на ткань попал?!

– Кукареку-у, – с хохотом передразниваю ее. Машу рукой на прощание и у двери, обхватив ручку, громко произношу, заметив толпу молодых парней в приоткрывшейся щели:

– А в туалете не жаль? Когда задом обтиралась о стены или коленками елозила по напольной плитке, преданно заглядывая мне в глаза, – подружки шокированы. Вторая, шатенка, ничего не понимает и хлопает ресницами, сжимая маленькую сумочку.

– Эй, что ты несешь? – возмущается Олеся, делая шаг в мою сторону.

– А-а-а, нищая подружка, которую взяли из жалости, – подмигиваю ей, цокнув языком. – Тебе стоит тщательнее отбирать круг друзей. Иначе стоит выйти на пару минут, потом не отмоешься от грязи.

– Что он несет, Свет?

– Да кого ты слушаешь!

– Девочки, что происходит?

– Катя, о чем говорил этот парень?

– Да мы…

Захлопываю дверь за собой и оглядываю стоящую компанию. На лице каждого плохо скрываемое любопытство. Да, парни тоже любят сплетни. Правда, чаще всего они касаются секса и бывших подружек в постели.

– Чего стоим, молодчики? – киваю в сторону курилки, проходя мимо и хлопнув одного из них по плечу. – Вам не обломится. Там дают только тем, у кого есть платиновая карта.

Стоит только выйти в душный зал, как меня со всех сторон обволакивают долбящие по ушам басы музыки и запах пускаемого со сцены дыма. Спецэффекты – это одна из составляющих любой вечеринки в клубе. Вчера был «пенный» день, сегодня – бесплатные коктейли «Маргарита» после двенадцати всем девушкам. Женская половина уже оккупировала бар, отчего бармен не успевает даже принять обычные заказы. Халява манит, поэтому сейчас танцпол почти пустует.

– Хэй, девчонки и мальчишки! Сегодня у нас специальная программа для дам. Успейте за своей «Маргаритой», а затем отрывайтесь с нами. Парни, почему скромно жмемся у стенок? Раскачивайте атмосферу, не дадим заплесневеть нашему полу! – орет в микрофон диджей, размахивая руками, усиливая громкость колонок.

Одна из них расположена совсем рядом, отчего вибрирующий воздух отлично ощущается ладонью, если поднести ее к динамику. Разноцветные лазерные лучи отражаются от всех поверхностей, теряясь в клубящемся по полу дыму. В середине зала несколько человек вяло двигаются и топчутся на месте. Крайне удручающая картина, учитывая, что в начале вечера народу тут было больше.

Парочка парней тоскливо косится в сторону бара, куда сейчас не пробиться. Прохожу мимо них, подергивая головой, чуть прикрыв глаза. Отмечаю усталый взгляд танцовщицы за прозрачным стеклом куба, где они находятся не только для красоты, но и своей же безопасности. Она устала, ей на все плевать и хочется просто снять эти ужасные каблуки да полупрозрачное платье, едва прикрывающее бедра. Мало кто замечает усталость и скуку. За столиками веселятся компании: сегодня они пьют друг с другом на брудершафт, а завтра обсуждают собственных друзей на работе с коллегами. Смеются над тем, как один из них падает с диванчика на пол, обливая себя из бокала с пивом.

Эти люди – они такие одинаковые. Никто не учится на своих ошибках. Каждый второй продаст с потрохами своего друга или родственника, при этом даже не посчитает, что поступил неправильно. Нет, для большинства сплетни, грязь и малодушие – норма. Настоящие, нормальные здоровые отношения – красивая ложь.

– Потанцуем? – крик раздается совсем рядом, и я оборачиваюсь, натыкаясь на молодую девчонку.

Та же короткая юбка, яркий макияж и полное отсутствие осознания собственных действий в глазах. Она делает неуверенный шаг ко мне и обвивает руками шею, пока диджей переключает трек. Меня мгновенно окутывает аромат пряной вишни вместе с запахом шампуня, которым пахнут ее цветные волосы. Мои руки скользят вдоль ее тела, а она откидывает голову назад и двигается согласно заданному ритму. Чем быстрее трек, тем хаотичнее и откровеннее движения. Наклоняю голову, пройдясь губами по мочке уха, задевая длинную сережку, и чувствую пальцами, что касаются груди, отрывистый вздох. Народу вокруг становится больше, где-то уже слышатся веселые голоса, и громкий крик раздается совсем рядом.

– Сука!

Краем глаза замечаю неподалеку пару. Женщина в черном платье с длинным рукавом и до колен – такой непривычный наряд для клуба – дает пощечину своему партнеру по танцу. Она показывает ему средний палец, пиная по голени.

– Пошел ты, урод! Я не просила меня лапать!

Нафиг приходить тогда в клуб?

– Эй, ты скажешь свое имя? – вновь возвращает мое внимание партнерша. Она трется об меня, хлопая длинными накрашенными ресницами.

«За одинокими днями следуют одинокие ночи, когда ты далеко от меня. Я хочу быть с тобой. Я пропадаю без твоей любви».

Песня – откровенная сопливая гадость с привкусом горклой ванили.

– Иди сюда, стерва. Я заплатил за твой коктейль!

Они реально бесят. Нельзя выяснять свои отношения на улице или дома в постели?

– Мне же твое не интересно, – равнодушно отвечаю и отталкиваю девчонку от себя прямо в руки какого-то парня. Тот быстро сориентировался, увлекая ее за собой в пляшущую толпу. Хочу уйти, но женский визг рядом останавливает. Не знаю, зачем я обернулся, наверное, обычное человеческое любопытство.

Я не вижу ее глаз, да и лица толком не рассмотреть в бесконечно сменяющих друг друга вспышках лазера. Мне кажется, что она старше, чем весь местный контингент девчонок и парней. По тому, как уверенно ведет себя с каким-то навязчивым мудаком. Просто ударяет его сумочкой, заставляя отпустить свое тонкое запястье, и шагает через толпящихся зевак в сторону выхода.

– Тупая овца! Все вы бабы шлюхи, только ломаетесь, – сыплет оскорблениями лысый, чья честь задета, и перед объективами многочисленных смартфонов пытается выглядеть лучше. Усмехаюсь, собравшись уже уйти, как дама останавливается, снимает туфлю и бросает ею в обидчика.

Черт, это, наверное, больно. Особенно прямо в лоб.

– Мнения недомужика никто не спрашивал! – отвечает со смехом, игнорируя разъярённый рев. Только сбрасывает вторую туфельку и готовится к атаке.

Не, не, красотка. Дважды этот трюк не прокатит, и, кажется, воительница это уже поняла. Особенно когда в сторону обиженного урода двинулись его друзья на разборки.

– Костян, че такое?

– Вот блядь!

– Ой, Костя, у тебя кровь. Она разбила тебе лоб, – пищит рядом случайно затесавшаяся в эту быдло-компанию девица.

Если же женщина и растерялась, то не показала этого явно. Она бросила последний снаряд в компанию, после чего метнулась в сторону. Я даже понять не успел, в какой момент мы столкнулись взглядами, а затем ее пальцы крепко обхватили мое запястье.

– Привет, милашка, – выдыхает шатенка, потянув за собой, и я почему-то начинаю двигаться на автомате. – Помоги-ка Золушке свалить с этого скучного бала.

Оказывается, от разъяренной кучки идиотов очень весело убегать. Особенно когда они мечутся по танцполу, пытаясь нас окружить. Орут, тычут пальцем, пытаясь привлечь внимание веселящихся людей вокруг и равнодушного персонала. Забудьте, ребята, в этом месте охрана всегда выбирает политику невмешательства, пока внутри никто не бьет посуду и не ломает столы. Да и в этом случае тебе просто выставят счет за причиненный ущерб клубу.

Мы пробегаем мимо обкуренной парочки на лестнице, едва не столкнувшись с одним из администраторов. Кто кого держит за руку, непонятно, но мне, в сущности, все равно. Впервые за долгое время ощущаю дикий азарт от происходящего. Даже если быстро погаснет, плевать, что позже будет скучно, и, возможно, мне набьют морду.

Сейчас-то весело.

– Я на машине и не пил, – говорю почему-то этой ненормальной, стоит нам вырваться из душных стен здания, оставляя позади многочисленные запахи, долбящую музыку и наших – теперь общих – врагов.

– Тогда увези даму в закат, – выдыхает она, дернув на себя футболку и приподнимаясь, дабы коснуться губами моих губ.

Да, сегодняшний вечер мне определенно нравится.

Глава 4

– К тебе или ко мне?

Тупой вопрос, но он должен быть озвучен вслух. Бросаю косой взгляд на незнакомку, которая расслабилась в кресле напротив и чему-то улыбается. Возможно, совершенной авантюрой, а может, моим резким предложением. С другой стороны, я же в спасители не нанимался. Назвалась груздем – лезь в ведро.

Ладно, меня просто давно не вставляло настолько от одного поцелуя. Хотя, казалось бы, обычный обмен микробами. Не больше. К тому же глаза у нее красивые, такие серо-зеленые. Похожи на болото, затянутое тиной. Сравнение так себе, однако меня устраивает.

За всеми этими мыслями пропустил момент, когда моя невольная попутчица чуть сползла по спинке кресла и двинула рукой, устроив свою ладонь на моем колене. Вверх по джинсовой ткани ее пальцы медленно поднимаются к ремню, а взгляд из-под полуопущенных ресниц направлен перед собой. Будто она не осознает своих действий. Или специально играет, пока, не понимая, с кем связалась.

– Серьезно, да? – усмехаюсь и резко жму по тормозам, отчего нас обоих резко бросает вперед.

Ремни срабатывают четко, и лямка впивается в грудь, удерживая от удара. Позади раздаются звуки клаксона – задолбали, блин, – в нас кто-то чуть не въехал. Не обращаю на это никакого внимания. Плевать на крики, потому что мои пальцы уже освобождают меня из плена ремня, давая возможность нормально двигаться. Только моя незнакомка оказывается ловчее. Она перебирается на мою половину и за секунду оказывается на коленях, задирая платье бедер.

Так.

Детка. Секс в машине – это неудобно. Твоя голова будет биться о потолок. А спина станет черной от руля. Хотя мне пофиг.

– А-а-а, мальчик мой, куда торопишься, – машет перед моим лицом указательным пальцем и подносит руку к лицу, оттягивая большим пальцем мою нижнюю губу.

Наши носы соприкасаются, стоит ей наклонить голову. В серо-зеленых глазах мелькает странное выражение легкого безумия: оно отталкивает и одновременно дико заводит. Стоит ей просто сделать движение бедрами, хочется вжать в руль ее спину, наплевав на всякие сопливые прелюдии. Мы даже не трахаемся, а у меня уже башню сорвало слегка чисто на бушующем в крови адреналине. Гормоны, будь они неладны. В двадцать два года – это нормальное явление, только ощущая мою эрекцию, эта чокнутая расплывается в довольной улыбке.

Всего на секунду. На одну гребаную долю меня выбрасывает из реальности обратно в воспоминания. Я снова вижу перед собой Лену. Эти длинные темные волосы, которые хочется намотать на кулак и как следует приложить стерву лицом о любую доступную поверхность. Раз, два, три, чтобы услышать хруст лицевых костей. Смотреть, как эта гадина захлебывается в собственной крови. Моя мать была просто ненормальной, а эта прекрасно осознавала свои поступки и ничуть не чуралась этого.

– Мне больно, малыш. Ты слишком сильно сжал руки, – голос своей незнакомки я слышу сквозь вату пережитых эмоций и, очнувшись, разжимаю пальцы на ее шее.

Твою мать.

Это снова происходит. Каждую встречу с женщиной, которая вызывает во мне интерес чуть больше, чем ничего, я срываюсь. Они с Леной даже не имеют ничего общего, за исключением, может, возраста. Моей попутчице лет тридцать, и это уже взрослая, явно состоявшаяся дама. Каштановые волосы ближе к русому, не такие темные, как у моей тетки. Скулы острее, рост ниже, глаза глубоко посажены и губы – на них нет уродской алой помады.

– Такой красивый и абсолютно разрушенный, – выдыхает тем временем моя попутчица. Мне должно быть наплевать, обычно я никогда спрашиваю имен. Однако сейчас мне почему-то важно его услышать.

– Лучше имя назови, а не затирай мне о психологии, – огрызаюсь в ответ, пытаясь отдернуть голову в сторону, едва ее пальцы касаются моей щеки. По моей шее, ниже к вороту футболки и дальше опять к ремню – она четко знает, что делает.

– Если так интересно: Диана, – поднимает взгляд и усмехается краем губ, стоит мне осознать, что стерва расстегнула ширинку и скользнула кончиками пальцев по ткани боксеров. Нажимая, надавливая и заставляя дернуться, схватившись позади нее за руль.

– Диана… Как богиня охоты? – голос срывается на хрип и в голове возникают дурацкие ассоциации с мифической женщиной.

Знаете, у парней помимо органа ниже есть мозги. Почему-то все дамочки про это забывают, считая, что достаточно красивой внешности и парочки волшебных трюков в стиле Гарри Гудини. Они и рассуждают подобным образом: мол, чем парням думать – весь мозг по бубенчикам растекся, как мороженое по формочкам.

С Дианой, я думал, будет так же. Ну, уверена в себе тридцатилетняя профурсетка, бывает. Когда ее рука пробралась под резинку, задевая член и сжимая его пальцами, на секунду эндорфин вспрыснулся в кровь невероятным количеством. Она просто прошлась вдоль, немного оттягивая кожицу – ерунда, но столько эмоций за раз.

Один прием героина похож на нереальный оргазм. Цитатники из ванильных пабликов ВК в чем-то правы: только сортом этого наркотика является не женщина, а ее умения. В данном случае мне досталась невероятно опытная партнерша. Диана божественно целовалась, не пытаясь вылизать мне до блеска десны, и знала точную грань между «пожамкать» и «приласкать». Я задрал повыше юбку ее платья, радуясь тому, что оно так легко поддается. Кружево белья под пальцами достаточно немного поддеть и потянуть вниз, чтобы освободить нас обоих от лишней одежды.

Уже настроился, герой. Чуть подбросил Диану, и ее макушка встретилась с потолком машины. Хоть трактор покупай, честное слово.

А затем вспышка боли заставила разжать пальцы, прекратить стягивать кружевные трусы с задницы моей подруги на ночь и выругаться полным словарным с цензом для взрослых. Женское колено попало прямо по разбухшему возбужденному члену, и это было больно. Очень, очень больно. Настолько, что несколько минут мне понадобилось, дабы прийти в себя и отдышаться, пока Диана благополучно перебралась обратно на пассажирское сиденье, затем поправила одежду, волосы и даже макияж. Вот так просто, не особо огорчаясь сексуальному облому и открывая дверцу, чтобы выбраться наружу.

– Сука, – выдыхаю, глядя на нее и сжимая руль в попытке унять дрожь. Если мне придется потом в больнице лечить собственный ЧТО, хочу хотя бы знать, за что. – Обязательно было это делать?!

– Иногда, мой милый мальчик, победа остается не за сильнейшим, – подмигивает стерва, захлопывая дверь, крикнув напоследок:

– Заставь меня запомнить твое имя, если хочешь большего!

Мы не в дешевом бульварном романе, где идиот с разжижением мозга бегает за объектом страсти. Именно поэтому, когда схлынул приступ, я просто выдохнул, поправил одежду и тронулся с места. В конце концов, стоять посреди дороги было глупо. Пока ночной город с яркими огнями смазывался в некрасивое пятно за окнами, я раздумывал о произошедшем.

Неужели она хотела, чтобы я бросился за ней? Или ей тоже было скучно?

Наш секс закончился бы через час с учетом прелюдий. Мне нужно на работу, а ей, возможно, домой к мужу, детям, сорока котам или любимому вибратору. Хотя – кто знает этих женщин. Может фетиш у нее такой: молодых парней дергать за половые органы.

У круглого старого здания рядом с радиотелевизионной башней останавливаюсь и пару минут просто вглядываюсь в темноту парковки, освещенной лишь несколькими фонарями. Возле черного входа курит «Айкос» охранник Гоша, желтый свет лампы падает на его голубую форменную рубашку. Прикасаюсь к бардачку, открывая его, и достаю белую в синюю полоску упаковку «Диазепама» с пачкой сигарет. По сравнению с «Барбамилом» просто аскорбиновая кислота для ребенка, но ничего сильнее мне нельзя. А ночью чувство тревожности усиливается, особенно когда я знаю, что мне нужно быть в форме. Сейчас в таблетке нет необходимости, однако скоро схлынет возбуждение и меня вновь накроет с головой.

«Ты же любишь меня? Да? Так, как я тебя, Никита».

От горечи таблетки все вязнет во рту, а сигаретный дым, которым я пытаюсь вытравить неприятные ощущения, заполняет легкие. Я все еще ощущаю ее руки на своей груди. Иногда кажется, что это Лена обнимает меня со стороны и шепчет привычные слова в ухо. Она мертва уже три года, однако никуда не делись воспоминания. Они сильнее тех, что мне оставили после себя родители, родной дед и даже двуличные друзья. Сжимая пальцами сигарету, пытаюсь сдерживаться, однако, пока не подействуют лекарства, мне это не поможет.

Меня трясет, и, хватая ртом воздух, сквозь слезы смеюсь, ударяя по рулю раз, другой и третий. Гоша не реагирует на звуки клаксона. За время моей работы на радио в «Часе правды» он настолько привык к моим приступам, что больше не пытается помочь. Ни секс, ни терапия, ни нормальная жизнь не могут вытравить всю грязь из моей головы.

Моя мать была шизофреничкой, и приступы агрессии сменялись безудержной любовью. Мой отец – слабовольный, меланхоличный раб собственного отца, ни разу за всю жизнь он не попытался меня защитить. Просто сдался одним прекрасным днем, оставив после себя запах пороха, мамину кровь на моих руках и свою собственную по стенам большого, празднично украшенного зала. Дед считал, что лучше всего детей воспитывают подвал, хлеб с водой и купленные, лживые друзья, которые за моей спиной тыкали пальцем, смеясь над каждой неудачей.

Собственным поступкам я не нахожу оправданий. Я поступал часто как настоящий подонок и давно осознал, что это было моим собственным решением. Хоть Гриша называл это «стокгольмским синдромом», я никогда не делал попыток вырваться из порочного круга. Возможно, мне было не дано. А может, просто не хотел.

Захлопнув двери, иду в сторону входа. Достаю карту-ключ и киваю Георгию, заметив его внимательный взгляд, направленный на меня.

– Сегодня пятнадцать минут, – равнодушно бросает он, отворачиваясь.

Господи, кто считает время этих приступов слабости?

– Да насрать, – отвечаю, входя внутрь светлого холла со светлой плиткой на полу, и здороваюсь с администратором.

Редкие работники – из тех, что работают в ночную смену – попадаются мне на пути до лифта. Наташа Погребняк, Глеб Лосев, Макс Панкеев – они идут домой отсыпаться, привычно бросая слова приветствия и прощания. За год работы мы не стали друзьями, даже приятелями. От каждой вечеринки я отказывался, не ходил на корпоративы, и конце концов меня перестали куда-то звать.

Я знал, что им нужно. Никита Воронцов – из тех самых Воронцовых. Его сумасшедшая тетка, которая подожгла собственный дом с заложниками и собственным племянником да мужем. Ах, это ведь дико интересно! СМИ с большим удовольствием обсуждали этот случай, штурмуя клинику, где я находился на лечении. Они пытались добраться до всех, кто был очевидцем произошедшего, но даже наша горничная, вызвавшая тогда полицию, ничего не рассказала. Просто собрала вещи, едва улеглись страсти, и уехала, ни разу не оглянувшись.

Никита Воронцов – наркоман, мажор, наследник большого состояния, несмотря на то, что большая часть ушла на благотворительность. Им не нужен я. Им нужно мое грязное белье, хоть многие и пытались выдать это за попытку помощи.

Вранье. Они всегда лгут. Это же люди.

В кабинке лифта жму нужную кнопку и слышу звонок. Достаю смартфон, нисколько не удивившись тому, что стоило его включить, как меня тут же атаковал звонками Сташенко. Не знаю, почему он до сих пор возится со мной. В отличие от меня, своих демонов Рома полностью преодолел.

«Ты на работе?»

Делаю вдох полной грудью, прислоняясь спиной к задней стенке, разглядывая плакат с номерами горячей линии в случае остановки лифта или пожара.

– Ага. Три ночи, дети должны спать. Анька не одобрит, – отвечаю спокойно, потому что таблетка наконец-то начала действовать.

«Это я просила тебе позвонить. Он собирался искать тебя по городу».

Женский голос с интонацией возмущения вызывает кривую улыбку. Они еще даже не съехались, а она уже там командует. Какой из нее будет психотерапевт?

«Ты правда думал, что можно выключить телефон и забить хрен?»

Двери со скрежетом раскрываются, а мой взгляд устремлен на стоящую впереди парочку. Опускаю руку со смартфоном, потому что нет смысла разговаривать с парой, которая стоит перед тобой у двери студии. В синих глазах Ромы Сташенко, помимо раздражения, настоящее беспокойство. Он наклоняет голову набок, ожидая моих действий, и готовый при случае меня встряхнуть. Рядом Аня смотрит с любопытством, ободряюще улыбается, но за рукав своего мужчины держится крепко.

Раскрываю объятия и делаю шаг вперед, притворно веселым голос крича на весь этаж:

– Я приехал, зайки! Где красная дорожка? А фанфары? Рома, не дыши так тяжело, ты уже старый и тебе вредно волноваться. Просто подумай о риске инфаркта после тридцати…

Глава 5

Самое главное для радио – его слушатели. Знай врага в лицо, даже если это часовое радиошоу с откровениями из жизни участников. «Час правды» – это возможность открыто высказать всю накопившуюся боль в эфире, не боясь увидеть или услышать осуждения в ответ. В маленькой студии со звукоизоляцией, наушниками, микрофоном и компьютером я словно нахожусь по ту сторону жизни. Наблюдаю за тем, как проживает свои мгновения каждый позвонивший и попавший к нам в эфир через строгий отбор редактора.

«Я долго не мог понять, что меня мучает. Знаете, это настоящий отстой. Ну типа ты живешь, радуешься вроде, а на душе тоска. Иногда я вижу размытый образ у кровати. Мама снова приходит, гладит по голове, утешает…»

Нытье. Нытье. Нытье.

Люди плачутся о проблемах. Вот сейчас анонимный слушатель рассказывает нам про свою мать. Добрую, всепрощающую женщину, которая совсем недавно ушла из жизни после тяжелой болезни. Радоваться бы, что отмучилась. А он ревет в эфире в три ручья и вспоминает, как мамочка учила его третью бывшую жену варить борщ. Подозреваю, две первые тоже ушли не в самоволку.

– Сергей, я думаю, ваша мама сейчас наблюдает за вами с небес и очень огорчается тому, что вы никак не решитесь получить помощь. Ведь вам тяжело, вы очень страдаете.

Ее голос чуть хрипловатый, размеренный и в то же время твердый. Она знает, о чем говорит и всегда находит нужные слова для слушателей. Пока я тут играю роль диджея, периодически отвлекаясь на пару язвительных шуток в адрес очередного нытика – моя коллега вывозит очередную тонну грязи из души маменькиного соплежуя.

Вот как оно у нее получается?

– Слышали, Сергей? Страдания – путь в никуда. Больше пользы обществу, дружочек. И, в конце концов, у тебя остался рецепт маминого борща! – шипение по ту сторону матового темного стекла не скрывает ни шумы в наушниках, ни удивленный возглас Сереженьки.

Если серьезно, я здесь работаю столько времени, а все еще не понял чудотворный принцип работы чувства солидарности. Оно во мне умерло давно и безвозвратно. Солнышко, недовольно пыхтя, проговоривает:

– А сейчас мы прослушаем новый хит Брати Брайта и вернемся к вам совсем скоро с новой историей…

Сейчас она меня снова отчитает. Рома бы порадовался, потому что Солнышко – самый глупый псевдоним у ведущей на радио – делает это куда лучше и профессиональнее. О, какие у нее эпитеты, метафоры и художественные обороты. Иногда мне почти стыдно. Самую малость, но пробирает аж до души.

– Никита!

Хмыкаю и стягиваю наушники, привычно поднимаясь с кресла. Нас отделяет тонкая перегородка из стекла и вечно запертая дверь. Это условие, которого мы придерживаемся с начала нашей совместной работы: никакого личного общения, никаких контактов. Она – Солнышко, я – Эгоист. И хотя я давно назвал свое имя, девушка по ту сторону студии по-прежнему свое не назвала. Не настаиваю, атмосфера тайны придает некую пикантность нашим полудружеским отношениям, если их так можно назвать.

Ведь пока ты не видишь и не знаешь человека, ему можно сказать все что угодно. Верно?

– Ты снова это делаешь, – ворчит Солнышко, явно пристраиваясь спиной с другой стороны двери.

Сажусь прямо на холодный паркетный пол, разглядывая рассеяно стены, увешанные старыми плакатами из гламурных журналов о знаменитостях. Ощущаю твердость перегородки, отделяющей нас друг от друга, и достаю пачку сигарет, прикуривая одну и игнорируя плакатик о пожарной безопасности.

– Нарушаешь правила, – бурчит она. По тихому звуку понимаю, что она вновь открыла пачку с чем-то вкусненьким.

– А ты все ешь. Будешь столько потреблять – станешь толстой и некрасивой, – хмыкаю в ответ, выдыхая облачко дыма, наблюдая за тем, как он рассеивается в воздухе.

– Ха-ха, как смешно, – фыркает Солнышко, набивая рот не то чипсами, не то сухариками. – Сколько сегодня? – от этого вопроса немного вздрагиваю, сквозь полуопущенные ресницы наблюдая за тлеющей между пальцами сигаретой.

– Пятнадцать минут, – говорю ровно, будто веду речь о покупке гречки.

Она знает так много, хоть и малую толику правды. Часть того, что я говорил Грише на сеансах, делился с Романом – все это полуправда. Два раза лгу, один раз говорю правду – старый принцип, по которому мне живется легче. Запутывая все больше, я ничего не приукрашиваю. Технически – просто иногда не договариваю.

Так проще и легче. Никто тебя не жалеет, не пытается забраться в самые темные уголки, выворачивая их наизнанку. И только Солнышко с упрямством робота-пылесоса бьется в дверь чулана, постепенно вытягивая всю мерзость через узкие щели.

– А я сегодня идиота встретила, – меняет она тему и за это мне хочется ее обнять. Знает, когда нужно остановиться.

– Ты пригласила его на свидание? – подкалываю, ибо знаю, что у Солнышка все очень кисло на личном фронте.

Нестандартным девочкам живется сложно. Особенно тем, у кого нарушение пищевого поведения.

– Еще чего, он меня жирной обозвал!

– Надо было дать ему в глаз, – хмыкаю, стряхивая пепел на пол, и вытягиваю устало ноги, бросив взор на часы. Хватит еще на одного балбеса в эфире, затем домой. Возможно, сегодня я посплю. Но оно не точно.

– Зачем? Возможно, у него в жизни тоже не сложилось. Надо уметь прощать людей. Ведь иногда они удивляют, – прикрываю глаза, вслушиваясь в эти хрипловатые нотки.

Ее голос кажется знакомым. Может, это потому, что я слышу его каждый четверг по ночам в наушниках. Здесь нет никакой романтики, просто она умеет быть гибкой и понимающей одновременно. Солнышко ничего не ждет взамен на свои действия – она просто такая… добрая, что ли? Не знаю, может, этот мир еще не рухнул благодаря им.

Девочка, простившая своих обидчиков, что травили ее всю жизнь. Ни на кого не держит зла и всегда находит слова утешения. Кто ты такая? Святая или просто блаженная?

– …И я подкинула ему подарок!

– Бомбу замедленного действия? Солнышко, да ты жестока, – хохочу, слыша удар ноги по двери и рычание:

– Все, песня заканчивается. Вставай, и завяжи наконец свой длинный язык. Или найди ему хорошее применение!

– Какая ты пошлая… Раз так ставишь вопрос…

– Никита!

Машина гонит по проспекту, а из динамика доносится унылая музыка. Не то Моцарт, не то Шопен – у Ромы просто кошмарный вкус, нафталином попахивает. Бла-бла-бла, это же классика. Бла-бла-бла, Никита, приобщайся к прекрасному.

– Знаешь, ты мог хотя бы предупредить. Представляешь, как я волновался? Позвонил Грише, разбудил Илью, а ему сегодня на смену…

Сташенко продолжает читать нотации, внимательно следя за дорогой. Аня – его единственная слушательница. После второго круга о моем непомерном эгоизме перестал его слушать и разлегся на заднем сидении: ноги в открытое окно, под головой – пакет с какими-то шмотками. Наконец Рома смотрит в зеркало заднего вида и заводится вновь, как трактор «Беларусь».

– Вытащи ноги из окна!

– Ага, – лениво отзываюсь, продолжая отвечать на кучу нервных сообщений Тима в ВК.

Тим: «Маша пропала. Не можем ее найти».

Откинулась поди или в ломке бьется. Зачем ее искать, сама приползет. Или нет, если дойдет до ближайшей станции «Смерть» без пробок и приключений.

– Никита!

– Слушаю тебя, дорогой, – продолжаю игнорировать вопли Ромы.

Хочу спать, пару таблеток и хотя бы пять часов провала в памяти без привычных кошмаров. Не хочу ничего решать – я сегодня безответственная скотина. Впрочем, я всегда такой, не вижу поводов меняться. Солнышко перед уходом попросила быть добрее: никому не вреда ни приношу – делаю доброе дело.

– Никита, – рычит сквозь зубы Сташенко, и в нашу «милую» беседу вмешивается Аня. Она приподнимается, удерживая ремень безопасности, и шепчет что-то на ухо Роме. Ее прикосновения – магия. Он затихает, нервно дергает головой и шипит:

– Ладно, говори с ним сама. Меня он вообще не слушает!

Ничего, я никого не слушаю. Кредо у меня такое.

– Никит, – мягким голосом зовет Филатова, и я поднимаю голову. – Пожалуйста, убери �