Мир Гаора. 5 книга. Ургайя

…надо твёрдо помнить, что именно надо забыть…

Дамхар. Усадьба капитана Корранта

572 год

Зима

4 декада

2 день

Успокоительно потрескивают поленья в камине, на стёклах книжных шкафов багровые, но совсем не страшные, а даже уютные отблески живого огня, где-то далеко звучат голоса, и тоже спокойные, обыденные, домашние. Он дома, его дом – его крепость, родовое гнездо, крепкая, не богатая, а именно крепкая усадьба, всё хорошо… Всё хорошо, что хорошо кончается, и, хотя – если честно – до конца этой дикой истории ещё далеко, но уже ясно, что самое страшное позади. Да, не победа, но и не поражение. Его армия не отступила, а осталась на завоёванных ранее рубежах с минимальными потерями и в глубокой обороне… Аггел, тридцать две тысячи, конечно, сумма весьма солидная, в доме сотки медной не осталось, в буквальном смысле, но… Кладовки и погреба полны, дворовые службы в порядке, скот здоров, рабы сильны и умелы, дети здоровы и даже, спасибо Огню, не простудились, жена и он сам… в порядке. Да, он в полном порядке.

Ридургу Корранту было стыдно и неловко вспоминать, какую безобразную истерику он устроил. Но… ну, сорвался, слетел с катушек, что уж тут, самому себе можно не врать, и если бы не Нянька…

Прибежав на его крик, она сразу, он даже удивиться этому не успел, как говорится, «овладела ситуацией» и стала распоряжаться. Прибежали Милуша с Белёной, стали его обнимать, гладить и успокаивать, с ласковой настойчивостью уводя в дом. Мужики унесли Рыжего на кухню. Сивко и Лузга разметали двор и дорогу за воротами, уничтожая следы колёс странной машины, посыпали разметённое солью и снова разметали, «Чтоб нелюдь дороги обратной не нашла», – мимоходом кто-то объяснил ему. Милуша и Белёна завели его в спальню, раздели, уложили и заставили если не забыть, то хотя бы на время отключиться. А что и как было в это время на кухне… нетрудно представить.

Сбросив первое напряжение, он встал, накинул халат и пошёл на рабскую половину. От него шарахнулись, освобождая проход. Рыжий уже лежал в повалуше, одетый в полотнянку – рубаху и штаны из грубого поселкового полотна. И он, вспомнив, что так в посёлках одевают мёртвых, нахмурился. Рыжий был ещё жив, с трудом, но прощупывался слабый редкий пульс, слегка запотевало поднесённое к губам зеркальце, но… труп трупом. Он стоял и смотрел на неподвижное строго спокойное, как у мертвеца, лицо и старался подавить снова поднимающуюся из глубины нерассуждающую ярость, когда подошёл и встал рядом Джадд. Он покосился на него, и Джадд спокойными уверенными движениями задрал на Рыжем рубаху, спустил до колен штаны и показал ему шрамы, ранки и пятнышки ожогов, приговаривая: «Собаки… ток давно… ток вчера…», – и напоследок, уже оправив на Рыжем одежду, последние два ожога на висках, кивнул и ушёл. А он… последним усилием, чтобы не сорваться в таком же, как у деда, припадке неукротимой ярости – тот из-за разорившего семью карточного проигрыша убил своих рабов: камердинера, горничную и няньку младшего сына, а самого малыша покалечил, выбросив из кроватки в окно – заставил себя отвернуться и уйти. И в коридоре его опять нагнали Милуша с Белёной и увели в спальню.

А потом… он уже совсем успокоился и лежал, отдыхая, когда распахнулась дверь и в спальню вошла Нянька. Лежавшая рядом с ним Милуша – Белёну он отправил за квасом, пересохло горло – ойкнула и спрятала голову под подушку.

– Нянька, – укоризненно сказал он. – Стучаться надо.

– А то я не знаю, какое оно у тебя, – отмахнулась Нянька. – Вставай и в кабинет иди. Поговорить надо, – и не давая ему опомниться, велела Милуше: – А ты убери здесь.

– Ступай, Нянька, – прибавил он строгости.

Но Няньке явно было не до соблюдения формальностей.

– И не копайся, – приказала она, выходя из спальни.

Он покосился на Милушу: не вздумала бы та фыркать и посмеиваться, но Милуша лежала неподвижно, всей позой и даже выпяченной попкой демонстрируя полную покорность, и он уже совсем, ну, почти совсем спокойно встал, надел халат и пошёл в кабинет.

Нянька ждала его, стоя посередине. Высокая, прямая, руки спрятаны под накинутый на плечи платок.

– Ну? – спросил он, проходя к столу, на котором так и остались лежать купчая, карта Рыжего и квитанция об уплате налога. – Что скажешь? Вызывать машину, или пусть он до завтра полежит, чтоб вы его отвыть и обмыть успели.

– Он живой, – разжала губы Нянька. – Нужон он тебе?

– Я за него тридцать две тысячи отдал, сотки медной не осталось. – Он заставил себя усмехнуться, – машину в долг вызывать придётся.

– Тады лечить его надо.

– Чем?

Нянька кивком показала на угловой книжный шкаф.

– Там у тебя бутылка есть. С «Чёрным амператором».

– Что-о?! – вполне искренне изумился он.

– Что слышал. Отпаивать его буду.

– Да ты, Нянька, что? С ума сошла? Отпоить надо, так у тебя что, ни вишнёвки, ни смородиновки, ни водки не осталось? Так всё в Новый год и выхлестали?

– Выпили в плепорцию, – сурово возразила Нянька, – сколь положено, столько и отмерила. А ты не жмись. Нельзя ему водки сейчас, обожжёт душу только, а ему прогрев нужен.

– Может ему ещё устриц с трюфелями подать? – начал он злиться.

– А это чо за гадость? – спросила Нянька и тут же отмахнулась. – Потом расскажешь, недосуг сейчас. Я уж за Мокошихой послала. Отмаливать будем. Давай бутылку-то.

– А без бутылки молиться не можете? – съязвил он.

– Тьфу ты! – сплюнула Нянька. – Сказано же, его поить будем. И не лезь ты, коли без понятия.

– Угу.

Он достал из-за Большой Академической Энциклопедии пузатую бутылку, где на золотой этикетке красовалась чёрная императорская корона. Бутылка была открыта, но оставалось ещё больше половины.

– Так, Нянька, а теперь послушай мои понятия. Сволочь эта, что его привезла, все документы оформила и даже налог уплатила.

– Ну и хорошо, – кивнула Нянька.

– Мало хорошего, Нянька. Такого, чтоб купчую без осмотра и торга оформляли, не бывало. Не по правилам это.

– А раз деньги уплочены, то на правила и накласть можно, – убеждённо сказала Нянька.

Он хмыкнул.

– Это смотря кому, Нянька. Вот захотят зелёные петлицы проверить: за что столько отвалено и почему с нарушением продан, и нагрянут посмотреть на него. А он подыхает. А штраф до двойной продажной цены доходит, если новокупку сразу ухайдакали.

– Вот он и помрёт, пока я тут с тобой лясы точу.

Нянька ловко выхватила у него из рук бутылку и спрятала к себе под платок.

– Всё, иди, ложись, отдыхай, дети в порядке, на усадьбе порядок. Лишь бы он до Мокошихи дотянул.

Про Мокошиху Коррант слышал многое, даже пару раз видел издалека эту высокую худую рабыню с гордой, прямо-таки королевской осанкой. Кто был её владельцем, никто не знал, как и её возраст. За кем-то она, конечно, числилась, в каком-то посёлке или чьей-то усадьбе жила, но все относились к ней с плохо скрытой суеверной опаской. И раз Нянька позвала её лечить Рыжего… то ему и в самом деле нечего соваться. Коньяка, конечно, жалко, но как-то всё остальное ещё дороже. И он вернулся в спальню, где его уже ждали кувшин с квасом, перестеленная кровать и Милуша с Белёной, весёлые, ласковые и услужливые. Он довольно быстро отправил их отдыхать, поспал, встал, совсем успокоившись, и вернувшись в кабинет уже спокойно, на трезвую во всех смыслах голову перечитал оставленные ему заезжей сволочью документы.

Купчая и квитанция об уплате налога были заполнены с соблюдением всех формальностей и ничего нового не дали. А вот карта… к пометке «шофёр» добавлено «телохранитель», в графу навыков «владеет рукопашным боем», а к трём единичкам категории добавлен плюс. Категория «Экстра». О рабах с такой категорией он только слышал, но ни разу не встречал. Что и понятно: категорию «экстра» не продают. Надо быть сумасшедшим, чтобы продать такую ценность, дважды сумасшедшим, чтобы купить такого раба, беззаветно преданного, готового выполнить любой, но не твой приказ, потому что не ты, а кто-то другой сделал из него «экстру», настроенного на полное подчинение одному единственному человеку, но не тебе, и трижды сумасшедшим, чтобы указывать это в официальной карте. Хотя… чтобы оправдать несуразно высокую цену? Или ещё одна пакость? Будем ориентироваться именно на этот вариант. И тогда сейчас всё зависит от Няньки и таинственной Мокошихи. А ему остаётся только ждать.

…сверкающая холодная белизна вокруг. Он падает, вверх или вниз, хотя падать вверх нельзя. Где он? Он нигде. Это ничто. Он никто, и звать его никак, и вокруг ничто. Его нет, он растворяется в сверкающей обжигающей холодом белизне, ещё немного, ещё чуть-чуть потерпеть, и его не будет, и больше ничего не будет, надо ещё чуть-чуть потерпеть…

Придя на рабскую кухню, Нянька строго посмотрела на сидящих за столом:

– Про Мокошиху что слышно?

– Сказала, не замедлит, – ответила бегавшая за ней Басёна.

Красава вздохнула.

– Мы его напоить хотели. Не принимает нутро, выливается. И не чувствует ничего.

Трёпка шмыгнула носом и повинилась:

– Я лапнула его, а он…

– У тебя одно на уме, – отвесила ей подзатыльник Жданка. – Кирпичи мы к ногам ему приложили, а он…

Мужчины угрюмо молчали. Нянька снова кивнула:

– Так. Я сейчас к себе зайду, а потом у него буду. И не лезьте никто. Сами управляйтесь. Большуха, Тумак, чтоб порядок был, поняли? Недосуг мне сейчас. Мокошиха когда придёт, ну, она сама дорогу найдёт.

И ушла.

Ужин закончился в сосредоточенном строгом молчании. Даже Орешек, как обычно сидевший на коленях Джадда, который кормил его из своей миски, не лепетал и не гукал. Поев, все встали и тихо разошлись по своим повалушам.

Отдав Орешка Цветне, Джадд накинул куртку и вышел покурить на крыльцо. Вскоре к нему присоединились остальные мужчины.

– Как думашь, – негромко спросил Тумак, – выживет?

Джадд пожал плечами.

– Ток плохо, – тронул себя пальцами за висок. – Очень плохо.

– Через голову пропускали? – удивился Тумак и понурился. – Хреново.

– Жалко мужика, – тихо сказал Чубарь.

Помолчали.

– Вызвездило-то как, – вздохнул Лузга.

– К морозу, – кивнул Сивко.

И снова помолчали.

– Быват же такие сволочи, – пыхнул дымом Чубарь.

Джадд молча кивнул, а Тумак припечатал:

– Нелюдь она нелюдь и есть.

– То-то Старшая Мать велела солью присыпать.

– Ну да, чтоб нежитью не перекинулась и не вернулась.

– От нежити да нечисти соль – первое дело.

И вдруг во дворе появилась высокая чёрная фигура замотанной в платки женщины. А как ворота или калитка открылись, никто и не видел. Вот не было её, и вот она. Мужики сразу загасили сигареты и с поклонами расступились, открывая проход. Она ответила им кивком и, проходя мимо, бросила:

– Спать ступайте.

Мужчины дружно потянулись в дом. Только Тумак сначала сходил к воротам, проверил обе щеколды: на больших створках и на калитке. Джадд ждал его на крыльце и, когда Тумак проходил мимо него, сказал:

– Мой пост полночь.

Тумак молча хлопнул его по плечу.

…он падает в пустоту, белую прозрачную темноту, боли нет, потому что тела уже нет и болеть нечему, ни холода, ни жара тоже нет, ничего нет… а он сам есть? Его тоже нет… Полёт, он летит, в никуда, в ничто, он никто и летит в ничто… нет, его нет… пустота… какая она глубокая, пустота…

Нянька обмакнула палец в маленькую рюмку и провела мокрым пальцем по сухим холодным губам, потом осторожно нажав на губы, приоткрыла рот и смазала коньяком язык. Он не пошевельнулся, ресницы не дрогнули, дыхание не сбилось. Тело без души. Что же сотворили с тобой, Рыжий, что решил так уйти? Тогда, прибежав на отчаянный крик Своего Малого, увидев распростёртого на снегу голого мужика, что это Рыжий не поняла, да его и сейчас признать нельзя, а тогда-то она сразу почуяла неладное, но надо было что-то срочно делать, успокаивать, командовать, распоряжаться. Ну, Малого успокоила легко, Милуше с Белёной только мигнула, девки опытные, мужикам работу нашла, бабы тоже все при деле. Но вот когда вошла в кухню, всмотрелась в белое лицо, даже губы в один цвет, пощупала холодное, твердеющее под руками как у мёртвого тело, поняла – без Мокошихи делать нечего, не справиться ей с ним. Рыжий всегда был нравным, решил уйти, так уйдёт. А ведь тоже не сам решил, заставили. Бывает, слышала она ещё девчонкой, что может раб – вот так в побег уйти, живым куда уйдёшь в ошейнике и с клеймом, а вот так, в смерть… случалось, уходили. По-всякому. Шли на управляющего, а то и на хозяина с кулаками, чтоб казнили, а некоторые и вот так: ложились и застывали. И голозадые, редко, но случалось, так же от жизни невыносимой в смерть бежали. И вживую повидать пришлось, даже провожала, принимая решение уходщего, а случалось и останавливать, и возвращать. Всякое бывало. Далеко ты уже, Рыжий, еле дотягиваюсь до тебя, и возвращаться не хочешь. Ох, лишь бы Мокошиха не запоздала.

…белая прозрачная пустота… он летит, и полёт не радует и не опьяняет… летит или падает? В пустоте нет ни верха, ни низа, так не всё ли равно… блаженное чувство равнодушия, всё кончилось, он ни о чём не жалеет, ничего не боится, нет ни боли, ни… ничего нет… пустота, ты совсем не страшная, пустота, я ухожу в тебя, растворяюсь в тебе, ещё немного и меня не будет, совсем, будет только пустота…

Лёгкий шум за дверью, чей-то шёпот.

– Наконец-то, – сказала, не оборачиваясь, Нянька.

– Как уж смогла, – ответил за её спиной немолодой, но исполненный силы голос. – Ну, чего тут? Застыл, мне сказали.

– Уходит он, – ответила, по-прежнему не глядя на вошедшую, Нянька, – еле дотягиваюсь, не слышит он меня.

– Как так? Ты ж не в малых силах, – удивилась Мокошиха, становясь рядом и сверху, не наклоняясь, разглядывая по-мёртвому неподвижное тело. – Ну-ка посмотрю… И впрямь… непросто. Куда же это он?

– Пока до места не дойдёт, – вздохнула Нянька, – не увидим.

– Будем ждать, – кивнула Мокошиха, пододвинула непонятно как оказавшуюся в повалуше вторую табуретку и села рядом. – Поишь чем?

– Глотать не может, – Нянька повторила процедуру смазывания губ и языка коньяком, – смазываю.

Мокошиха кивнула.

– Малого своего этим тогда отпаивала?

– Ну да, ещё от евонного деда знаю. Тот тоже был… с характером.

– Помню, – улыбнулась воспоминаниям Мокошиха, – но понятливый. Ну, давай, придержим хоть малость, чтоб не так быстро бежал.

– Ты дорогу запоминай, – попросила Нянька, – а то ведь… заплутаем, не ровён час.

– Нет, – строго покачала головой Мокошиха, – по этой дороге возврата нет, если и будем выводить, то по другой.

Нянька вздохнула.

– Как знашь.

Мокошиха достала из лежащего у стены узла маленькую глиняную плошку, налила в неё тягучей как масло, но тёмной, почти чёрной жидкости из маленькой тоже глиняной бутылки, поставила плошку на тумбочку у изголовья и спрятала бутылку. Нянька кивнула. И почти одновременно в плошке засветился жёлтый огонёк и погас верхний, электрический свет. Теперь они сидели молча и неподвижно. Чуть потрескивал огонёк в плошке, и его отсветы играли на их грибатках.

…Падение прекратилось так внезапно, что он даже удивился, ощутив вдруг удар о холодную твердь. Как с парашютом – успел он подумать, падая набок и почему-то в темноту…

Мигнув, громко затрещал огонёк в плошке, но тут же пламя выровнялось, правда, став чуть красноватым.

…Темнота была прозрачной. Да, не серая пустота, не слепящая белизна, а темнота. Где он? Он лежит на твёрдом гладком и холодном. Что это? Это… он осторожно повёл руками, ощупывая… что? Похоже, лёд. Лёд? Страшная догадка мгновенно обдала тело ознобом, собрав кожу пупырышками. Коргцит?! Мрак вечного Огня, ледяное озеро клятвопреступников, отце- и братоубийц, палачей… Так оно… оно есть?! И это его судьба?! «Огонь Великий, – беззвучно шевельнул он губами, – за что?» И ответный хохот, оглушительно грянувший со всех сторон.

– Он не знает!

– Он не помнит!

– Он ещё спрашивает!

Они смеялись над ним, хохотали. Медленно, с трудом, он перевернулся на живот, подтянул под себя руки и, как когда-то в пресс-камере, оттолкнулся, отжался от холодной тверди, и встал. На четвереньки, на колени, во весь рост. Огляделся. Прозрачная темнота вокруг, прозрачный чёрный лёд под ногами. Сквозь черноту смутно просвечивали какие-то голые фигуры. Их было много, они лежали, сидели, стояли, там, в ледяной толще, теряясь в его глубинах. Они видели его сквозь лёд и, гримасничая, строя рожи, хохотали над ним.

– Кто там?

– Ещё один Юрденал.

– Слышали, Юрденалы? Принимайте родича!

– Он полукровка!

– Но достоин Коргцита!

Он слышал их голоса и смех. Они были повсюду, со всех сторон. Он со стоном заставил себя поднять руки и зажать уши. Но голоса продолжали звучать где-то внутри, под черепом. Он шёл по гладкому чёрному льду, по их гримасничающим кривляющимся лицам, а вокруг чёрная прозрачная темнота и голоса, и смех…

– Дошёл? – встрепенулась Мокошиха и подалась вперёд.

– Ох ты, – Нянька досадливо покачала головой. – Ну и занесло ж его.

– Совсем чужое место, – недоумевала Мокошиха, – не место ему там, и как попал?

Нянька вздохнула.

– Он говорил, отец у него… вот по крови и дорога вышла.

– Нехорошо, – покачала головой Мокошиха, – не хватит силы нашей, боюсь. Там чужие силы, не отдадут его.

– Попробуем? – предложила Нянька.

– Надо, – вздохнула Мокошиха, – нельзя им победу давать, – и заговорила тихим монотонным речитативом. – Матери-миродержицы, Матери-владычицы, вас зовём, вы одни опора нам…

– Матери набольшие, – вступила Нянька, – Мать-Вода, Мать-Земля, Мать-Луна, силы земные и небесные вам подвластны, вас зовём, вас о помощи просим…

Затрещал, взметнулся красными искрами огонёк в плошке и снова припал к чёрной ровной глади, стал маленьким и ровным.

– Ох, Рыжий, – вздохнула Нянька, – угораздило же тебя крови своей поддаться.

– Совсем чужое место, – вздохнула и Мокошиха. – Матерям чужое, нету у них там силы.

– Ну, давай ещё, – попросила Нянька, – нельзя, чтоб пересилили Матерей.

– А то не знаю, – сердито отмахнулась Мокошиха. – Да Золотой Князь на отдыхе, тёмное время сейчас.

– Не его время, – кивнула Нянька, – а Ветер звать не с руки, закрыто всё. Ну, давай ещё.

И они снова зашептали, зовя Матерей и Судьбу-Сестру.

…Он брёл по чёрному гладкому и холодному льду, из-под которого скалились лица, неразличимые, странно знакомые. Сколько же их?

– Зря ты это.

Он вздрогнул и обернулся. Голый, чёрно-прозрачный человек, сидел на ледяной и тоже чёрной прозрачной глыбе в трёх шагах от него и разглядывал его жгуче чёрными, холодно блестящими глазами.

– Что зря?

– Убегаешь. Из Коргцита не уйдёшь, – и усмехнулся, блеснув белыми, но тоже прозрачными зубами. – Бегай, не бегай, ляжешь и вмёрзнешь.

– А ты?

– И я. Как пролежишь тысячу лет, научишься, вылезать, – и снова жуткая усмешка, – новичков встречать и к порядкам приучать.

– Кто ты?

И в ответ странное прищёлкивающее слово.

– Что? – удивился он. – Как это?

Прозрачный рассмеялся, запрокидывая голову странно знакомым движением.

– Не помнят! Уже не помнят! – веселился Прозрачный.

– Кто ты? – повторил он.

– Тебя встречаю, – продолжал смеяться Прозрачный, – и знаешь почему? Нет, – тут же поправил сам себя, – хочешь знать, почему?

– Хочу, – кивнул он, уже начиная смутно догадываться.

– Хоти, не хоти, – стал серьёзным Прозрачный, – раз сюда попал, так будешь знать. С меня Юрденалы начались, это раз. И был я младшим из младших и захотел стать первым. А чтобы младшему стать первым, он должен стать единственным, это два. Правда, не думал я, что ты отца опередишь. Тот бы меня понял, сам такой же. А ты…

– Я не Юрденал, – твёрдо ответил он. – Я Юрд.

Прозрачный снова закатился смехом.

– А мы все такие! Бьём в спину и руками разводим, дескать, не хотел, копьё само из руки выскочило. Убивать любим, а как отвечать, всегда найдём на кого свалить. Ты скольких убил?

– Я убивал на войне! – крикнул он. – Я выполнял приказ!

Ему ответил дружный многоголосый хохот. И с хохотом, кривляясь, разламываясь на осколки, Прозрачный исчез вместе с ледяной глыбой, на которой сидел. Он попытался повернуться и уйти, но не смог. Опустил глаза и увидел, что его ноги по щиколотку погрузились в лёд. Он рванулся и, не удержав равновесия, полетел вниз в чёрный, заполненный просвечивающими телами лёд…

Мокошиха покачала головой и решительно встала.

– Нет, не могу. Нет у нас там силы.

– Не хотят Матери туда идти, – вздохнула Нянька. – Что делать будем?

– Что-что, – Мокошиха сверху вниз с необидной насмешкой более сильной и старшей посмотрела на Няньку. – Ты давай пои его, держи, сколько можешь. А я буду, – она вздохнула, – Древнюю Силу звать.

Нянька охнула и вскинула руку защищающим лицо жестом.

– Боишься, так уйди, – даже не спокойно, а равнодушно сказала Мокошиха и стала искать что-то в своём узле.

Нянька, стараясь сдерживать дрожь внезапно захолодевших рук, достала из-под платка бутылку коньяка и рюмку, налила, обмакнула палец, смазала Рыжему губы и язык. За её спиной что-то вроде как звенело, но она не оборачивалась. Про Древнюю Силу она слышала, но что её можно позвать… Сильна Мокошиха, да Древняя Сила может прийти, а подчиниться не захочет, Древняя Сила Матерей старше, нет над ней старших, она всему начало. Ох, как же это? А ну как рассердится, что по пустякам беспокоят? Ей ведь люди, что комары летом, не заступилась за склавинов, позволила роды-племена вырезать да выжечь. Что ей Рыжий? А рассердится – так всем конец, вырвется из Глуби – так не удержишь. Ей ни Матери наши, ни Огонь ихний не указ, по своей воле творит, как создала, так и прахом созданное рассыплет. Всему тогда конец. Было же уже. Жили за Валсой люди, плохо ли, хорошо ли, да прогневали Древнюю Силу, и нет теперь там никого и ничего, только полоса вдоль Валсы уцелела, да жить там нельзя, так походить чуток, но по делу и сразу назад, а уж дальше вглубь никому и никак, без возврата дорога.

Откуда-то сзади потянуло холодом, огонёк в плошке задрожал и испуганно прижался к чёрной глади, темнота в повалуше стала синей, странно светящейся. И окутанная этим синим светом как туманным платком, из-под которого тускло просвечивала грибатка и ярко светились ажурные шарики на височных кольцах, ставшая необычно высокой – головой под потолок – с неразличимым бледным лицом выпрямилась Мокошиха, заполнив собой повалушу. Задрожали, заструились туманными дымными струйками брёвна стен, распахиваясь в синюю равнину, где колыхались тоже синие, светящиеся и просвечивающие клубы то ли дыма, то ли тумана… Камни, деревья, рыбы, птицы, странные звери, и всё сразу, меняющееся, плывущее ничто.

Мокошиха что-то говорила, но… голос был не её, и слова непонятны… И вдруг прорвалось:

– Не прошу многого, не прошу невозможного.

И глухой далёкий голос, чужая, но почему-то понятная речь.

– Ну чего тебе?

– Открой Двери. Ты их закрыла, только тебе и открыть.

– Зачем тебе?

– Помощь позвать.

– Кому помощь?

– Ему. Не по праву он место занял. Не по вине осудил себя.

– Нет. Сам решал, сам пусть и отвечает.

– Не виноват он в бедах своих.

– Нет виноватых. Все виновны.

– Свою вину я знаю. За неё и отвечу. А он чужую вину на себя принял.

– А мне-то что?

– Открой Двери, дальше я сама.

– Надоели вы мне, – совсем по-человечески вздохнул далёкий голос. – Иди. Не успеешь вернуться, сама там останешься.

– На сколько открываешь?

– А не скажу. Сама угадай. Иди, коль просилась.

Синие изменчивые глыбы задвигались быстрее, струясь и расплываясь отражениями в бегущей воде. И окружённая сиянием грибатки и блеском шариков на височных кольцах, ставшая сама сгустком синего тумана Мокошиха шагнула туда. Нянька невольно зажмурилась, догадываясь, что смотреть туда ей, младшей и недопущенной, нельзя, смертельно опасно.

…Он лежит на гладком, скользком и холодном, как кафельный пол в пресс-камере. Но это не кафель, а лёд, чёрный лёд Коргцита. Но… но он не вмерзает, лёд под ним, а не вокруг. Даже Коргцит – скривились в горькой насмешке губы – его не принимает, и здесь чужой. Он открыл глаза и увидел глубоко под собой бледное лицо, незнакомое и в то же время кого-то смутно напоминающее. Где-то он его видел. В учебнике истории, на фронтовой дороге… не всё ли равно. Неизвестный обитатель Коргцита смотрел на него серьёзно и шевелил губами, но он ничего не слышал. Зовёт, просит о чём-то? Он уже привычно оттолкнулся ото льда и встал, огляделся. Куда ему теперь? Где здесь его место? Он попробовал шагнуть и обнаружил, что может идти, ноги уже не утопали во льду, а скользили по нему, как и положено. Он пошёл наугад, потому что тьма была прозрачной, но рассмотреть ничего нельзя, даже горизонта. Он шёл прямо по телам, по лицам вмёрзших в чёрный лёд людей, и они смотрели на него, шевелили губами, но уже ни одного звука не пробивалось к нему. Была тишина, холодное равнодушное безмолвие. И он, медленно передвигая ноги, скользя ступнями по гладкому твёрдому льду, шёл по этим лицам в никуда. А ведь это уже было с ним. Там тоже был лёд, засыпанный пеплом, почерневший от пороховой гари лёд с вмёрзшими в него трупами, он так же брёл между превратившимися в ледяные глыбы айгринами и ургорами, неразличимо схожими в общем ледяном саркофаге. Они – остатком двух рот, неполным отделением – уходили, шли, неся бесполезное, потому что патроны кончились, оружие, но за его утрату положен трибунал. И мертвецы во льду так же из последних сил сжимали оружие. И было тихо, потому что после контузии он опять оглох, и уже не было ни страха, ни боли, ни злости на врагов и дураков-командиров, только усталость и желание лечь, закрыть глаза, и чтоб уже ничего не было. Тогда… тогда они всё-таки выбрались к своим, а сейчас… «Ну, и к кому ты думаешь прийти?» – спросил он сам себя. И ответил: «Всё, добегался. Ляг, закрой глаза и жди». Из Коргцита как из «Орлиного Гнезда» выхода нет…

Нянька вздрогнула и открыла глаза. Мокошиха, уже обычная, только одежда и платок на плечах чуть синим отсвечивают, стояла рядом и смотрела на Рыжего.

– Ну…? – тихо вздохнула Нянька.

– Видишь, успела, – качнула головой Мокошиха, звякнув шариками на височных кольцах. – Везучий он, нашлись заступники, пошли уж к нему. А как его в нашу волю выведут, там и мы поможем. Ты попои его, а я передохну малость, а то побегать пришлось.

Нянька кивнула и наклонилась над Рыжим, уже привычно смазала ему губы и язык коньяком. Мокошиха за её спиной чем-то звенела и шуршала.

– Глотнёшь? – спросила, не оборачиваясь, Нянька.

– Потом, – Мокошиха шумно, как после бега, перевела дыхание и уже спокойно села на своё место. – Крепкий парень, хорошо держится.

– Нравный он. И упрямый, – Нянька вздохнула, – злой крови.

– На доброй земле и злое семя хороший росток даёт, – усмехнулась Мокошиха.

Теперь они обе сидели молча и ждали.

…Он брёл наугад, и ему всё чаще казалось, что его, как говорят в посёлках, кружит, держит на одном месте, как на невидимой привязи. Всё та же прозрачная темнота вокруг, всё тот же чёрный лёд с вмёрзшими в него неразличимо схожими человеческими телами. Куда он идёт? Зачем? Ему некуда идти. Так стоит ли? Может, лечь, закрыть глаза и ждать, пока лёд нарастёт? Он скривил губы в горькой усмешке. Коргцит не принимает. И не отпускает. И жить не дают, и умереть не разрешают. Умереть? А разве ты не умер? «Дурак!» – выругал он сам себя. Конечно же, умер, а то как бы ещё попал в Коргцит. Так что хватит трепыхаться по-пустому. В каком полку служишь, по тому Уставу и живёшь. Ложись и замерзай, как положено по здешнему Уставу. Он медленно опустился на гладкий холодный лёд, лёг ничком, распластался и закрыл глаза. Вот и всё, вот и всё, вот и всё…

– Ну и где они? – вздохнула Нянька.

– Заступники? – Мокошиха покачала головой, вглядываясь в видимое только ей. – Ищут, видно. Там свои законы. Давай пока руки ему разотрём.

– Ну да, – Нянька решительно встала. – И кирпичи сменю, остыли уже.

Она взяла завёрнутые в войлок кирпичи и вышла. Мокошиха передвинула табуретку ближе к нарам и стала растирать его большие костистые кисти с вдавленными на запястьях полосами-браслетами, что-то тихо неразборчиво приговаривая. Лицо его оставалось неподвижным, но пальцы послушно гнулись.

Вошла Нянька, неся перед собой завёрнутые в войлок раскалённые кирпичи. Бережно приложила их к его босым ступням.

– Ну как?

– Живой пока, – ответила Мокошиха. – Ждать надо. Проси, не проси, там своё время.

…Он лежал, закрыв глаза, и было тихо и спокойно. И хорошо. Ему никогда ещё не было так хорошо. Ну да, всё, это конец, он сам этого захотел, вот и сталось… по желанию. Он ушёл, как бы эта сволочь ни старалась, здесь ей его не достать. Вот так лежать, закрыв глаза, и ничего не видеть, не слышать, чтобы ничего не было. Только почему так холодно? Да, это же Коргцит, мрак и холод Вечного Огня. Он полукровка, раб, Коргцит не принимает его, но и не отпускает, и ему некуда идти, здесь его место…

– Вот он!

– А ну вставай!

– Нашёл, где спать!

– Давай, вставай!

– Ну же!

Чьи-то мужские голоса звучат над ним. Горячие, обжигающие кожу, чужие руки дёргают его за плечи, пытаются поднять. Что это? Он не хочет, нет, он будет спать, долго спать, пока не врастёт в лёд, а они, кто они, кто это?!

– Ну же, Отчаюга! Очнись!

Нет! Этого не может быть, нет!! Он со стоном открыл глаза и попытался сесть. С третьей попытки получилось. И он увидел двоих, возвышающихся над ним, призрачно-серых, чуть светлее окружающей темноты.

– Наконец-то, – сказал мучительно знакомый голос. – Тебя что, выживать не учили? Не знаешь, что голым на льду не спят?

– Жук?! – потрясённо выдохнул он. – Это ты?! Откуда?!

– Оттуда, – кратко и достаточно язвительно ответил, поправляя очки, Стиг. – Мы тут бегаем, орём, ищем его, беспокоим предков, а он дрыхнет и слышать ничего не хочет.

– А меня и узнавать не хочет, – подхватил второй.

– Кервин? – неуверенно спросил он. – Ты-то как сюда попал?

– За тобой пришли, – ответил Кервин. – Давай, Адвокат, бери его.

– Не командуй, Редактор, не впервой.

Они склоняются к нему, и горячие, твёрдые руки с двух сторон подхватывают его и рывком ставят на ноги.

– Ребята, – трясёт он головой, – откуда вы? Вас за что сюда? Это я…

– Ты, ты… Пошли.

– Ну же, Гаор, переставляй ноги…

Нянька и Мокошиха одновременно вздрогнули и подались вперёд. Еле заметно дрогнули веки, как лёгкая рябь пробежала по неподвижному лицу.

– Ну, началось, – вздохнула Нянька.

– Нашли они его, – кивнула Мокошиха.

– Далеко он ещё.

– Подождём, пока к черте доведут.

…Он никак не мог поверить, что Кервин и Стиг рядом, но… да, они умерли, понятно, что они за Огнём, но не место им в Коргците, они-то… да, праведники, им место в Эрлирзии – саду праведников, и почему они такие горячие, живые… Живые?!

– Ребята…

– Ты шагай, давай.

– Жук, прости меня, это я виноват.

– Заткнись, мозги в заднице.

– Всегда знал, что ты дурак, но чтоб до такого… Нашёл, где спать.

– Кервин, я не спал, я… я предатель, стукач…

– Адвокат, он ещё и психом стал.

– Он всегда им был. Давай, шевелись, дохлятина строевая.

Лёд под ногами. Там, в его глубине, кривятся, гримасничают утрамбованные чужие и в то же время знакомые лица. И он вдруг ощущает, как ему холодно, как он промёрз. Как тогда, в пресс-камере, когда отключили отопление, и они грелись общей свалкой, а его положили вниз, подо всех, чтобы согреть своими телами, своим теплом.

– Ребята, как вы сюда? Вам же нельзя…

– Когда нельзя, но очень нужно… – смеётся Кервин. – Как там дальше, Адвокат?

– Причинение вреда для предотвращения большего вреда входит в пределы необходимой самообороны, – смеётся Стиг.

– Ребята…

– Очухался? – подчёркнуто заботливо спрашивает Стиг. – Может, сам пойдёшь?

– Нет, – сразу вмешивается Кервин, – сам он не дойдёт.

Он идёт между ними, закинув руки на их плечи, на подгибающихся ногах, временами бессильно повисая, и их руки, сильные и горячие, поддерживают его, не давая упасть. Он плачет, чувствуя, как обмерзает лицо, плачет от боли, стыда и… и радости.

– Ребята, простите меня, это я… я подставил вас…

– Бредит? – озабоченно спрашивает Кервин.

– Возможно, – кивает Стиг. – Но ты его пьяного не слушал, он такое выдавал… уши вяли. Сейчас ещё ничего.

– Ребята, я не пьяный.

– Не знаю, не знаю. Спиртным от тебя несёт. Редактор, чувствуешь?

– Чувствую. Немного, но его развезло.

– Сажай его, я ему уши натру.

Они останавливаются, и его сажают на лёд, нестерпимо, обжигающе холодный, и горячие, ставшие необычно сильными руки Жука трут ему уши. Но у Жука никогда не было таких рук.

– Жук, это ты?

– А кто же ещё. Ну, очнулся? Вставай и пошли.

Он встаёт сам, ну, почти сам, и они идут дальше. И он уже может их разглядеть. Они… они совсем такие, как раньше. Кервин в своём неизменном костюме, без галстука, в вязаном жилете под распахнутым пиджаком. А Жук… в костюме, адвокатском, с галстуком, и… и никаких следов… Так что… как же это?

– И что на мне нарисовано? – интересуется Стиг.

– Жук, а как же…

– А, ты вот о чём, – смеётся Стиг. – А просто.

– Ты что, – смеётся и Кервин, – думал, я так и буду с дыркой в затылке ходить?

– Как это?

– Умрёшь, сам узнаешь.

– Я уже умер! – кричит он.

– Не выдумывай, – отвечает Кервин. – Это твои субъективные ощущения. А объективно ты жив, и делать тебе здесь нечего.

– Классно завернул, – одобряет Стиг.

Мучительный подъём по почти отвесной ледяной стене, темнота вокруг редеет и одновременно наливается розовым, красным светом, а под ногами уже не лёд, а жёсткий колючий песок, обломки камней. Стало заметно теплее…

Мелкие частые судороги пробегали по его лицу и телу, заставляя дрожать пальцы и дёргаться гримасой губы.

Нянька достала бутылку, налила коньяка в рюмочку и обмакнула палец.

– Осторожней, – предупредила Мокошиха, – захлебнётся ненароком.

– Знаю, – кивнула Нянька, смазывая ему губы и язык.

Показалось им или нет, но у него дёрнулся кадык.

– Сглотнул никак? – обрадовалась Нянька.

– Не спеши, – остановила её Мокошиха, – там ещё далеко.

…Чёрная спёкшаяся земля, оплавленные камни под ногами, сзади в спину бьёт твёрдый холодный ветер, и в лицо такой же твёрдый, только горячий.

– Ну, вот и дошли, – улыбнулся Стиг. – Стоять можешь?

– Да, – выдохнул он, потрясённо оглядываясь.

Впереди красное, багровое зарево, стеной, от чёрной земли до… он закинул голову и не увидел верхней границы огненной стены. Огонь? Так это и есть ты, Великий Огонь?! Справа… ощутимо тянет гарью, запахом горелого, нет, горящего мяса.

– Правильно, – кивнул Кервин, – там Тарктар.

Тарктар – огненные ямы с грешниками, а тогда…

– И опять правильно, – поправил очки Стиг. – А там Рлиймб, а за ним Эрлирзий.

– Нам пора, – извиняющимся тоном сказал Кервин. – Понимаешь, нельзя уходить далеко и надолго.

– За самоволку помнишь, что бывает? – рассмеялся Стиг.

– Нет, это не совсем самоволка, – поправил его Кервин. – Нас отпустили, но мы уже должны вернуться. Дальше тебе придётся самому. Справишься?

– Справится, – ответил за него Стиг.

Он молча смотрел на них, освещённых багровыми отсветами, совсем таких, как раньше, нет, всё-таки других, он только не может понять, что в них изменилось, но это они, они вывели его из Коргцита, а теперь…

– И не вздумай здесь оставаться, – строго сказал Стиг. – Скатишься опять туда, а во второй раз не вытащим.

– Он прав, Гаор, – кивнул Кервин, – такое бывает только раз. Конечно, я понимаю, тебе хочется…

– Мало ли чего ему хочется! – перебил его Стиг. – Не вздумай, понял? Ты нужен там. Это тоже дезертирство, понял?

Он кивнул.

– Всё, Адвокат, – Кервин нервно оглянулся на слышимый только ему зов и кивнул. – Да-да, идём.

– Да, пора, – Стиг поправил очки. – Давай прощаться, Отчаюга. Там не получилось, так хоть здесь. Удачи тебе.

Он беззвучно и бессмысленно шевельнул губами…

Трещавший метавшийся в плошке огонёк успокоился и стоял неподвижным жёлтым лепестком, отражаясь в чёрной густой жидкости. Мокошиха покачала головой.

– Не спешит, – кивнула Нянька. – Я же говорю, упрямый.

– Пойдёт, – возразила Мокошиха, – куда он денется. Ослабеет только сильно, потом тяжко придётся.

– Пусть выйдет, – вздохнула Нянька, – дальше уже мы поможем.

– Надо ждать, – Мокошиха поправила на плечах платок и строго посмотрела на плошку с огоньком.

…Он стоял и медленно озирался по сторонам. Что же ему теперь делать? Куда идти? В Огонь? Направо, к ямам, откуда несёт тошнотворным запахом горящих человеческих тел и слышится тоскливый стонущий вой – так кричат только от неизбывной, непрекращающейся боли? Нет, туда ему… незачем. Налево, следом, за ушедшими, растаявшими в красном тумане Кервином и Жуком? Он попробовал. И даже увидел. Поле оранжевых, как языки огня, лилий и колышущиеся над ними полупрозрачные то ли облака, то ли струи, слабо напоминающие человеческие фигуры. И даже вспомнил название огненных лилий – асфоделии. Но подойти поближе не смог. Воздух стал плотным и не пустил его, а от душного цветочного запаха запершило в горле и заслезились глаза. И он вернулся на холмик спёкшейся горячей земли, где в последний раз обнялся с друзьями. Они пожелали ему удачи и велели идти. Но куда? И назад нельзя. Сзади Коргцит, огромное ледяное озеро с крутыми скользкими склонами, если бы не Жук с Кервином он, даже и дойдя до берега, не смог бы выбраться. Это они своими горячими руками вытаяли для него ступеньки и помогли подняться. Нет, туда нельзя, в одиночку ему… нет, не сможет и… и он устал. Сейчас посидит, отдохнёт, соберётся с мыслями и силами и уж тогда… Он сел на колючую твёрдую землю, горячую, но терпеть можно, обхватил руками колени и уткнулся в них лбом. Вот посидит, совсем немного, ну хоть чуть-чуть…

– Опять трусишь? – строго сказал над ним знакомый голос.

Он вскинул голову, и оторопело заморгал.

– Сержант? Ты?!

– А кто же ещё?

Сержант возвышался над ним, не старый ещё, и уставной «ёжик» на голове чёрный, только слегка тронутый сединой на висках, и в кулаке зажата трубка, пуговицы и поясная пряжка блестят, только сапоги чуть присыпаны серым пеплом и оранжевой пылью, нет, пыльцой… пыльцой?

– Ты шёл через… лилии?

– Наблюдателен, молодец, – одобрительно кивнул Сержант. – Это ты правильно, без этого солдату не выжить. А вот что на вопрос не ответил, за это врезать тебе надо. И что приказ не выполнил, врезать вдвойне.

– Ну, так врежь, – устало ответил он, опуская голову. – В первый раз тебе, что ли?

– Дурак, – вздохнул над ним Сержант. – Рано, видно, я тебя сделанным посчитал. Как был разгильдяем, таким и остался.

– Я не разгильдяй, – угрюмо буркнул он, не поднимая головы. – Я лохмач.

– Нашёл чем хвастаться. Тебе что было приказано? Ну, так выполняй.

– Отдохну и пойду, – нехотя ответил он.

– Опять ты дурак. На марше сидеть, только дыхание сбивать. Давай вставай, ритм потеряешь, на марше тяжело будет.

Он помотал головой, стряхивая с волос чёрные чешуйки и ледяные, почему-то не растаявшие крошки, и встал, оказавшись лицом к лицу с Сержантом.

– Я звал тебя, помнишь? Ты не пришёл. Почему? Побрезговал, – он скривил губы, – на рабский голос отозваться, так?

Сержант вздохнул, но глаз не отвёл.

– Приходил я, а что молчал… А что я бы тебе сказал? Ты и так на него злобишься. Как привезли тебя, так и держишь. И на меня… а что я мог? Ты пойми.

– Ну да, ты выполнял приказ, понятно. А что он и тебе жизнь сломал, это ты понимаешь? Теперь-то… Простил его?

– Ты отца не суди, у него своё, а так-то… – Сержант по-прежнему не отводил глаз. – Брат он мне, понимаешь. Двое нас, против всех. А ты похож на него, такой же… злопамятный, зло лучше добра помнишь.

– А иначе солдату не выжить, – он насмешливо скопировал интонацию Сержанта. – Ладно, с ним ты сам рассчитываться будешь, когда он сюда придёт, может, и до Коргцита проводишь. Да, – вдруг спохватился он, – а ты что, свободно здесь ходишь?

Сержант отвернулся и ответил уклончиво.

– Ну… здесь свои Уставы.

– Так, – он вдруг задохнулся догадкой, – ты… отверженный?

Хрясь! Резкая пощёчина обожгла ему лицо.

– Ты это дяде родному?! Такое?! – заорал Сержант. – Да я тебя…

Он пощупал щёку и челюсть.

– Однако, – насмешливо сказал он, – что умеешь, то умеешь. Так, где тебе место определили? Здесь? Или в Тарктаре, но с прогулками.

– Да всюду помаленьку, – ответил, по-прежнему глядя в сторону, Сержант. – Далеко не захожу, на краю постою и обратно. Да что ты ко мне с расспросами лезешь? Я тебя как учил? А ну повтори!

– Смотри, слушай, и сам соображай, – привычно отбарабанил он памятную с далёкого детства фразу и посмотрел на Сержанта.

И опять удивился. Сержант вдруг стал маленьким, в какой-то грязно-серой рубахе, сморщенный и совсем седой, и трубка исчезла.

– Сержант, ты чего? – неуверенно, даже робко спросил он.

Сержант запрокинул голову, снизу вверх вглядываясь в него слезящимися глазами.

– А каким ты помнишь меня, я и такой, – и вздохнул. – И всегда так. Каким видели меня, таким и был. Сказали, ты – дурак, ну, значит, и так. Сказали, что старший, я и не спорил. Думал, не буду спорить – будут любить. Это вы вот, что Яржанг, что ты… всегда наперекор шли, а я… послушный был. Вот и решили, что бастардом мне быть… А ты иди, иди, не стой, ослабеешь – не пройдёшь, а тебе не место здесь, ты там нужен…

Смотреть на него, маленького и старого, не было сил, и он отвернулся, шагнул к огненной стене. И сзади отчаянный захлёбывающийся крик:

– Выживи! Кто выжил, тот и победил! Выживи-и-и!

– Спасибо, Сержант, – прохрипел он, не оборачиваясь и осторожно спускаясь по горячему неровному склону…

Огненная завеса, казавшаяся издали сплошной, и вблизи была такой же. Пламя стояло стеной, не перепрыгнуть, не обойти. На прорыв? Какой тут на хрен прорыв, он ещё вплотную не подошёл, а волосы на голове и лице уже трещат и скручиваются, вот-вот загорятся. И сколько шагов там в глубину, тоже неясно. Пламя сплошняком, и за ним ничего не просматривается, значит… значит больше двух и даже трёх шагов. Он сделал ещё шаг вперёд и невольно отшатнулся от ударившего в лицо и грудь горячего ветра, попятился, оказавшись на прежнем пригорке, где смог перевести дыхание. Ощупал себе лицо и грудь. Нет, вроде не обожгло. Так, лобовой атакой не пройдёшь, придётся поискать слабое место. Где можно прорваться? Вряд ли у Тарктара, попробуем взять левее, ближе к Рлиймбу, полю невинных так припекать не должно…

Огонёк в плошке метался и трещал, заставляя метаться и корчиться на стенах тени неподвижно сидящих Мокошихи и Няньки.

– Бьётся, – обронила Нянька.

– Вижу, – кивнула Мокошиха, – только не дотянуться сейчас.

И снова тишина, только треск огонька в плошке и частое неровное дыхание неподвижно распростёртого на нарах человека.

Нянька снова смазала ему губы и язык коньяком, погладила часто дрожащую грудь, потрогала казавшиеся сейчас красноватыми пряди волос.

– Вспотел? – спросила Мокошиха.

– Ещё нет, – покачала головой Нянька. – Гореть начал. Кирпичи убрать?

– Оставь, сейчас остановится если, застынет без них.

Нянька кивнула.

…Он уже долго шёл вдоль огненной стены, спотыкаясь на горячих неровных буграх и даже каких-то обломках, и ничего не менялось. Справа обжигающий жар, а слева ледяное дыхание Коргцита. А Рлиймб продолжал маячить где-то впереди. Опять кружит? Похоже, что так, и надеяться уже не на кого, через Огонь тебя никто не проведёт, сам трепыхайся. Так, что же делать? И сам себе ответил: остановиться и подумать. И вспомнить, чему учили на уроках Закона Огненного. Раз и Рлиймб, и Тарктар, и Коргцит оказались правдой, то и остальное тоже может быть в наличии.

Он остановился на подходящем бугорке, вполне возможно, всё том же, где он говорил с Сержантом, и огляделся, пытаясь сообразить, что же делать дальше. Ладно, сядь и подумай. Горячо, конечно, как на сковородке, но терпеть можно. Итак, Огненная черта, за ней направо асфоделиевые поля Рлиймба и сады Эрлирзия, налево огненные ямы Тарктара и за ними ледяное озеро Коргцита, но… но, во-первых, от Коргцита, оказывается, есть прямой проход к Огню, а… а во-вторых, ты дурак. Чтоб было озеро, должна быть река, больше льду неоткуда взяться. И втекает она откуда-то извне, своей воды у Огня нет. Так что надо искать реку. Стоп, помню, говорили. Три реки, Архегрон, Стиркс и Ферлегрон. Две из них огненные, а третья вытекает из Коргцита, вроде бы так. Или втекает? Ладно, на месте разберёмся. Найти бугорок повыше и оглядеться…

Чуть потрескивая, успокоившийся огонёк покачивался над гладкой чёрной поверхностью. Выровнялось и успокоилось дыхание лежавшего. Мокошиха и Нянька переглянулись.

– Поможем? – спросила Нянька.

– Пока он кровь свою не пересилит, – вздохнула Мокошиха, – нам делать нечего.

– Так и будем ждать?

– Так и будем, – жёстко ответила Мокошиха. – Устала? Так пойди, сосни, я с ним посижу. Крепкий парень.

– Курешанского корня, – кивнула Нянька.

– Кто ему только про курешан сказал? – покачала головой Мокошиха. – Вот не думала, что кто ещё их помнит.

– Рассыпали утробу, вот и разошлось.

– Видно, что так. А у твоего Малого семя хорошее.

– Видела евонных? – живо спросила Нянька.

– Поселковых-то? Видела. Крепкие, хоть и в него вылились.

– Значит, в «галчата», – вздохнула Нянька.

– Там ещё года два, а то и три ждать, всякое может быть, – успокаивающе сказала Мокошиха.

– Думашь, отмолим? – с надеждой спросила Нянька.

– Посмотрим. Девка там хороша, мальчонка-то обычный, а девку жалко терять, – и заключила. – Посмотрим.

Нянька кивнула.

– Шумнём, чтоб высветлили.

– И то дело, – согласилась Мокошиха. – Ты смотри, что удумал. Ну, как есть гридин.

– Такому и воеводой не зазорно, – гордо сказала Нянька.

Мокошиха задумчиво кивнула.

…Пока искал бугорок и проводил рекогносцировку, вспомнил про реки. Точно, три реки. Ферлегрон – огненная, круговая, Архегрон – смоляная из Коргцита дальше в Бездну, и Стиркс – кровавая от Огня к Коргциту. Ну, ни по огненной, ни по смоляной не выплыть, а вот Стиркс… можно попробовать. Кровь не вода, конечно, но откуда за Огнём взяться воде. И лёд, значит, в Коргците такой тёмный потому, что не вода там, а смола замёрзшая. Ладно, это сейчас побоку, хотя побродить по Коргциту и поговорить… Жук же обмолвился, что они, пока искали его, предков потревожили, да и сам он сподобился беседы с первым Юрденалом, так что… взять интервью было бы весьма занимательно, Кервин сразу понял его, но и Жук прав. Мало ли чего хочется, надо выбираться отсюда. Все ему говорят, что его место там, так что… аггел, где же здесь Стиркс?

Земля всё больше напоминала городские развалины после бомбёжки и хорошей артподготовки, он спотыкался о какие-то твёрдые и даже острые обломки и осколки, и самое неприятное, что все они горячие. Вполне ощутимо припекало ступни и вообще… И только сознание, что, скатившись на дно Коргцита, самостоятельно он обратно не выберется, останавливало его от попытки свернуть туда, чтобы охладить раскалившиеся, а может, и обожжённое тело.

Сколько он так метался между Огненной чертой и Коргцитом, опасаясь сильно приближаться к Тарктау, там было слишком горячо ногам, и останавливаемый воздушной стеной на подходах к Рлиймбу? Наверное, долго, но… но он всё-таки нашёл их! Рыже-золотистый с дрожащим над ним горячим воздухом Ферлегрон, чёрный густой, кажущийся стоячим Архегрон, и, наконец, тёмно-красный, багровый Стиркс. Кровь в Стирксе была горячей, но не обжигала, так что это он вытерпит, но самое неприятное, что Стиркс протекал от Черты к Коргциту, и придётся плыть против течения, а он уже здорово устал, бегая по горячей земле, и очень хотелось пить. По берегу Стиркса он подошёл к границе Коргцита, осторожно, стараясь не оступиться, накрошил подобранным тут же обломком от чего-то деревянного, но спёкшегося и затвердевшего как железо, немного чёрного льда и натёрся ледяной крошкой, чтобы хоть так охладить тело, вернулся к Огненной черте, насколько она подпустила его, с мгновение, не больше, помедлил на берегу и прыгнул в казавшуюся почти чёрной кровавую реку.

Прыгнул по-солдатски, стоя, и тут же ухнул с головой, оттолкнулся от скользкого, как развороченное человеческое тело, дна, всплыл, плотно сжав губы, чтобы даже случайно не хлебнуть, и его властно поволокло назад, к Коргциту. Ну, Валсу ты переплывал, а она и шире, и ты в полном вооружении, и с берега по тебе стреляли, так что, давай вперёд, по-другому тебе за Черту не выбраться, плыви теперь… до упора. Либо выплывешь, либо отнесёт тебя в Коргцит, и тогда всё напрасно и всё зря…

Мокошиха и Нянька пристально смотрели на заметавшийся в плошке огонёк, не замечая тяжело задышавшего, судорожно дёргающегося тела.

– Пошёл? – недоверчиво спросила Нянька.

– Пошёл, – кивнула Мокошиха. И строго добавила: – Пока сам не выйдет, и мы не поможем.

– Знаю, – кивнула Нянька. – Как бы не упал, привязать его, что ли?

– Зачем? Сильно биться начнёт, и так удержим. Ну, кровь не вода, а плыть можно.

– Лишь бы не нахлебался, – озабоченно сказала Нянька, с мягкой, но властной силой придерживая молотящие воздух кулаки.

Плыть было тяжело, он не мог ни на мгновение остановиться передохнуть: сразу сносило назад. И он упрямо, то и дело окуная лицо в густую горячую жидкость, потому что Огненная черта уже была совсем близко, плыл вперёд. И даже не увидев, почувствовав, что вот он – заветный рубеж, набрал полную грудь горячего дымного воздуха, нырнул и, как когда-то на Валсе под горящей нефтью, поплыл в глубине Стиркса, упрямо пробиваясь против течения и стараясь не думать о том, что русло может оказаться слишком узким для него.

Трещал и метался в плошке огонёк, дёргались на стенах чёрные причудливо изломанные тени трёх сцепившихся в схватке тел. Судороги, выгибавшие, сотрясавшие его тело, были настолько сильны, что Нянька с Мокошихой вдвоём еле удерживали, не давая упасть или разбиться о стену. Его лицо налилось кровью, стало багровым, вздёрнулась, собралась к носу верхняя губа, обнажив белые острые зубы, дыхание стало громким и хриплым, стон прорывался воем…

… нет, он не сдастся, нет, он выдержит, надо выдержать, кровь горячая, как кипяток, значит, он как раз под Огнём, нет, ну же, давай, слабак, мозгляк, сумел вляпаться, сумей и выбраться, ну же, не сдавайся, нет, нет, не-ет…

– Ну, давай, парень, – еле слышно приговаривала Мокошиха. – Держись, держи человека в себе.

– Ещё и это, – вздохнула Нянька.

– Раньше… бывало… с ним?

Мокошиха говорила медленно, разделяя слова, потому что все силы уходили сейчас на то, чтобы удержать его.

– Чтоб… перекидывался… не… видела, – так же раздельно ответила Нянька.

– Эк в нём злая кровь бушует, – Мокошиха ловко перехватила его запястья, сжала их, прижимая к дрожащей частым дыханием груди. – Да ещё в крови плывёт.

– Лишь бы выплыл, а порчу снимем.

– Наведённое снимем, а это родовое, видать.

– Ну, так силу дадим, чтоб владел, да по пустякам не выпускал.

– Это потом. Сейчас пускай, она силу ему даёт, пускай.

…Грудь сдавливает, нечем дышать, глаза щиплет солёным, он зажмурился и плывёт, плывёт, бросая тело вперёд и с ужасом, нет, со злостью ощущая, как между бросками его стаскивает назад. Нет, он не сдастся, нет…

Когда, в какой момент, как ощутил, что черта позади и можно всплыть? Или просто уже не хватало дыхания, но он всплыл, высунул голову, жадно глотнул горячий, но уже… да, другой воздух, открыл глаза.

Стиркс стал шире, течение медленнее, и впереди… то ли островок, то ли топляк. И он поплыл уже поверху не к берегу – до него далеко, а силы на исходе, надо передохнуть – а к этому островку. Доплыл, цепляясь за обломки, осколки, обугленные брёвна, выполз, вытащил себя из кровавого потока и замер не в силах шевелиться, уткнувшись лицом в липкую чёрную грязь.

Он так внезапно обмяк тряпочной куклой, что Нянька и Мокошиха чуть не столкнулись головами.

– Прошёл? – удивлённо спросила Нянька, выпрямляясь.

– Первую дверь только, – кивнула Мокошиха. – Ещё две надо. Пусть отдохнёт.

– Глотнёшь? – предложила Нянька, заправляя под головной платок выбившиеся пряди.

– Давай, – согласилась на этот раз Мокошиха. – И его попоим.

– И оботрём заодно.

– Рано. Ему ещё идти.

– Ну, как скажешь.

Нянька достала из-под платка бутылку и рюмочку, налила до половины тёмно-золотистой жидкости и протянула Мокошихе. Та, кивнув, взяла рюмочку и долгим медленным глотком осушила её.

– Хороша.

– И забористо, и не жжёт, – согласилась Нянька, принимая рюмку и наливая себе.

Огонёк в плошке стоял ровным высоким язычком, переливаясь жёлто-красным светом.

Отдышавшись, он осторожно приподнял голову и огляделся. Вроде всё спокойно? Тёмно-красный, местами алый Стиркс, чёрные угрюмые берега, горячий ветер сзади… И тут же бешено выругался, сообразив, что пока он лежал, островок поплыл по течению назад к Огню. Вот уж и впрямь: ты от Огня, а Огонь к тебе. Ну, нет, хватит лежать: принесёт обратно к черте, а сил совсем мало осталось. Надо пробиваться к берегу, и дальше пешком. К какому тут поближе?

Он встал, примериваясь, и островок качнулся под ним, ускоряя ход. И уже не выбирая – куда вынесет, туда и вынесет – он сильно оттолкнулся и прыгнул вперёд и вбок, стараясь хоть на этой малости выиграть расстояние, и поплыл наискосок к чёрному, как обугленному, крутому, но не отвесному обрыву ближнего берега.

Огонёк встрепенулся, затрещал и снова застыл неподвижным высоким лепестком. Нянька удовлетворённо кивнула.

– Пошёл, – согласилась с ней Мокошиха.

– Ну, в удачу ему. Нелёгкий путь выбрал.

– Видно не нашёл другого. Да здесь, – Мокошиха вздохнула, – здесь мы ему не советчицы.

– Лишь бы не нахлебался, – озабоченно сказала Нянька.

– Наведённое снимем, – отмахнулась Мокошиха. – Ну, давай, готовься, сейчас биться начнёт.

По его телу прошла медленная, выгибающая дугой, судорога, взметнулись сжатые кулаки.

Он не ждал, что течение окажется таким сильным. Или это он так ослабел? Но надо пробиться. А его не сильно, но властно и вполне ощутимо сносило назад, к горячей, нет, жаркой огненной стене. На броски уже не было сил, и он, жадно хватая ртом горячий, перемешанный с солёной кровью воздух упрямо пробивался к берегу. Лишь бы там не отвес, как в Чёрном Ущелье, голый и ослабевший, он не выберется, и его понесёт обратно, к Огню, а второй раз Кервина и Жука ему на помощь не отпустят. Нет, он не сдастся, нет, нет, не-ет!…

И снова в тесной повалуше корчащиеся на стенах тени и тяжёлое хриплое дыхание, но теперь сквозь него прорываются не обрывки воя, а слова. Безобразная злая ругань, но это человеческая речь, а не звериный рёв. И Нянька с Мокошихой, удерживая мечущееся, бьющееся в судорожных бросках и выпадах большое и горячее мужское тело, всё чаще переглядываются и на их губах мелькают радостные, нет, торжествующие улыбки.

На его счастье обрыва не было. Вернее, между вздымающимся до неба чёрным, блестящим от засохшей крови обрывом и стремниной Стиркса была узкая полоса мелкой, где по щиколотку, где по колено… нет, не воды, а крови, холодной, остывающей, вязкой. Он шёл, скользя и спотыкаясь, хватаясь рукой за скользкую холодную стену обрыва, но шёл. Течение здесь было совсем слабое, и он позволял себе время от времени остановиться и передохнуть, держась рукой за берег и не боясь, что его собьёт с ног и потащит обратно. Под ногами хлюпала противная донная гуща, на теле высыхала, неприятно холодя, плёнка крови. Вот значит, как оно, в крови купаться. Противно, что и говорить. По колено в крови… кровавая река… нет, реки крови… кровь не вода, огня не тушит, грязи не смывает… праведная кровь… горячая кровь… Аггел, мысли стали путаться… рот горит, а телу холодно… хорошо, что холодно, значит Огонь уже далеко, не достаёт его своим дыханием… дыхание Огня… аггел, как хочется пить… как тогда, в ящике у Сторрама… пить… наклониться, зачерпнуть и… нет, что-то, какое-то смутное опасение, он не помнит почему, но пить нельзя, это кровь, кровь мёртвых, мёртвая кровь… вода живая и вода мёртвая… вода, всё равно какая, пить… ноги подкашиваются, пальцы вцепляются в холодный скользкий камень, нет, если он упадёт, всё напрасно, его утащит обратно, нет, пить, пить, пить…

– Пить, – слабо, выдохнул он, обмякая и бессильно валясь на постель.

Нянька вопросительно посмотрела на Мокошиху. Та строго покачала головой, выпрямляясь.

– Воду ему ещё рано. Вторую дверь не прошёл. Ихнего дай.

Нянька кивнула, достала бутылку и рюмку.

– Может, схлебнёт?

– Попробуй, – согласилась Мокошиха.

Нянька убрала под платок рюмку и достала оттуда маленькую ложечку. Налила в неё коньяка и поднесла к его рту, мягко краем ложки раздвинула ему губы, надавила на стиснутые зубы, и когда они поддались нажиму, влила коньяк ему в рот. Дёрнулся кадык, обозначив глоток.

– Вот и ладно, – улыбнулась Мокошиха.

Он вздохнул, как всхлипнул, вытянулся на постели, беззвучно шевельнул губами. И почти сразу же новая судорога.

– Ну, давай, парень, – одобрительно кивнула, склоняясь над ним, Мокошиха, – дальше легче будет.

…шаг, ещё шаг и ещё… От тяжёлого кровяного запаха кружится голова, контузия аггелова, так и не залечил тогда, признали годным к строю, а вторая декада в санатории уже за свой счёт, а на его счету сотки медной не было, ладно, было – не было, забудь, как не было, пошёл, не останавливайся, когда идёшь, легче. А аггел, что это?!

Он остановился, изумлённо глядя на внезапно распахнувшийся перед ним створ реки. Стиркс – кровавая река – дальше, нет, это уже не Стиркс, это… Бурая, серая, а местами и голубая, широкая полноводная река раздваивалась на красный, кровавый Стиркс и другую, голубую, серебристую… нет, как это? Что это?! Но… да по хрену ему что это, это вода!

Он с силой оттолкнулся от покрытого липкой кровяной коркой берега и побежал, поплыл, отчаянно рубя руками густую багровую жиж