Сердце зимы

Чувства существ, отрешённых от мира,

сильны и огромны, и слиты воедино с волей.

Энн Райс, «Интервью с вампиром».

Глава 1. Добро пожаловать в Эш-Гроув

1. Я хорошо помню ту осень в Эш-Гроуве – время, когда мы познакомились, – но практически не помню последовавшую за ней зиму. Февраль сломал нас, и весна, в которую он плавно перетёк, превратилась в неостановимый поток разрушительного чувства вины, одиночества и горького отчаяния. А ведь только начало что-то получаться… Мы учились понимать друг друга, смотреть вперёд, строить планы и наслаждаться моментом.

Не знаю, можно ли было что-то изменить.

Смерть осквернила окутавшую нас магию, отравила наше чудесное место. И я чувствую отголосок вины за то, что больше не испытываю боли, которую, как мне казалось, обязана пронести сквозь годы. Скорбь растворилась, жизнь пошла дальше. Временами мы вскользь упоминаем произошедшее, но тут же смолкаем, потому что струна сочувствия давно ослабла и светлой грусти уже не осталось. И это давит. Смерть не изменила нас – не сделала добрее или злее, мягче или жёстче. Но – оставила свой отпечаток. Шрам от раны, которая давным-давно затянулась, но периодически ноет на перемену погоды.

Однако я всё равно люблю Эш-Гроув – город моей вечной осени. В нём я стала настоящей. Научилась жить, пусть для этого и пришлось пройти через смерть. Прикоснулась к тайнам богов – или демонов, или фэйри, или чёрт знает кого ещё. Я до сих пор не знаю, как их правильно называть, а он не говорит, слишком уж ему нравится меня дурачить.

Мы давно не живём в Эш-Гроуве, но ежегодно туда возвращаемся. Полезно обращаться к истокам – вспоминать, с чего всё началось. С чего мы начались. Порой – в конце сентября, чтобы насладиться листопадами, но чаще – на Рождество. Пару раз мы даже побывали в Эш-Гроуве летом, но никогда – в феврале, и никогда – весной.

Моё имя – Амара Драйден. Мне тогда было шестнадцать.

2. В стёкла машины однообразно барабанил дождь. Играли, сменяя одна другую, песни обожаемых отцом «AC/DC», от кошмарного визга которых у меня закладывало уши. В свете фар блестел мокрый асфальт. На фоне выстроившихся вдоль дороги сосен сквозь мутную морось промелькнул знак с надписью: «Добро пожаловать в Эш-Гроув».

– Тебе там понравится, – сообщил отец с заднего сиденья. – Вот увидишь.

«Понравится» – слишком громкое слово. Лишь бы интернет ловил исправно.

Эш-Гроув – это маленький городок, который я видела лишь на фотках и VCS-кассетах отца: серый, унылый, убогий. Почему-то мне казалось, что он совсем не изменился с годами. Всё те же замызганные автобусные остановки и заброшенные дома с криво разрисованными стенами, которые отец в детстве любил фотографировать. Тот же Ясеневый парк, в котором панки били фонари, пока отец снимал это на допотопную камеру. То же почтовое отделение с кусками фанеры вместо стёкол, откуда он каждый месяц забирал свежие журналы по подписке.

Все маленькие города застыли во времени. Совсем как ферма моих бабушки с дедушкой по маминой линии. На стене висел актуальный календарь, но на столе в качестве украшения до сих пор стоял допотопный телефон с дисковым номеронабирателем. У них даже был самый настоящий, вполне рабочий видеомагнитофон! Так много движений требуется, чтобы просто посмотреть кино… Найти кассету, вытряхнуть её из картонной коробки, вставить, перемотать назад, включить, чертыхнуться, когда магнитофон зажуёт плёнку, позвать дедушку, чтобы он взял отвёртку и снял с магнитофона крышку. Процесс спасения кассеты походил на операцию, а дедушка – на врача, сосредоточенно вскрывающего чью-то грудную клетку.

Кино на кассетах я, конечно, не смотрела – к счастью, бабушка с дедушкой были людьми всё-таки современными и с DVD дружили, но вот свои детские видео отец так и не сподобился оцифровать.

Натянув рукава толстовки на ладони, я через зеркало заднего вида взглянула на отца. На старых снимках я с трудом его узнавала. То был сутулый чернокожий ботаник в смешных старомодных очках и дурацких свитерах, долговязый и нескладный, но с широкой белозубой улыбкой, больше подходящей капитану сборной по футболу, и лукавой хитринкой в тёмных глазах. Он и теперь носил очки, но другие – стильные и дорогие. Нелепые свитера сменил на рубашки, а непослушные всклокоченные волосы отрастил и заплёл в дреды. Во всём его облике сквозила лёгкая небрежность, которая очень ему шла. Прямая противоположность моей маме, которая даже на утренних пробежках всегда выглядела настолько идеально, что из её прилизанного конского хвоста не выбивалось ни единого лишнего волоска.

Ещё с возрастом отец раздался в плечах и выправил осанку. Отрастил бороду, которую носил коротко подстриженной и уложенной. Стал крепче, плотнее. Из голоса ушла жизнерадостность, взгляд потух. А ведь я застала то время, когда отец невероятно походил на себя с тех старых фото и видео: бархатными интонациями превосходного чтеца, харизмой души компании и огнём в глазах. Некоторые люди рождаются с червоточиной, которую ничем не заполнить. Я родилась именно такой. Но – не отец. Отец родился другим: полным жизни и энергии. А теперь меня упрекали за беспричинную тоску.

Посмотри, как тяжело отцу.

Прекрати маяться дурью и возьми себя в руки.

Сделай хоть что-нибудь полезное.

Когда там уже закончится твой кошмарный пубертатный период?

– Там неплохо, скажи, Винус? – обратился отец к своей сестре, которая сидела за рулём. Водила Винус намного лучше отца. Он, как ни пытался, не смог подружиться с машиной; его вождение было резким и дёрганным, и ему часто сигналили на дорогах. Чудо, что у отца до сих пор не отобрали права. – Да и, кажется, в Нью-Йорке Амаре было не очень комфортно…

Интересно, с чего он это взял, потому что я такого никогда не говорила. В Нью-Йорке мне было комфортно, точно так же как комфортно было на ферме бабушки с дедушкой, и как будет в любом другом городе. От перемены мест слагаемых сумма не меняется. Я везде буду одинаковой, нравится это моим родителям или нет.

– Я не против переезда, – сказала я в тысячный раз.

Мы переезжали исключительно из-за отца – по рекомендации его лечащего психотерапевта, – и вот, на пути к Эш-Гроуву, в обоих моих родителях взыграло чувство вины. Маме было стыдно за то, что она ни разу не спросила моего мнения о переезде. А отцу было стыдно за то, что мне пришлось сменить школу и оставить друзей. Вслух они оба об этом, конечно, не говорили, но любой ребёнок безошибочно считывает эмоции своих родителей – особенно столь явные.

Однако смена города – последнее, о чём я бы стала переживать. Какая разница, где жить? А что до друзей – найду новых. Тоже мне проблема. Подростки Нью-Йорка вряд ли чем-то принципиально отличаются от подростков Эш-Гроува.

Скучать по прежней жизни я уж точно не стану, потому что, в сущности, ничего не изменится.

– Город, конечно, небольшой, – проговорила Винус. Несмотря на свой бьющий фонтаном темперамент, за дорогой она следила с серьёзной внимательностью, в отличие от отца, который, сев за руль, принимался рассеянно крутить головой или болтать по телефону. – Приезжих у нас очень мало, но ты отлично впишешься!

– Надеюсь, в вашем городе хорошие школы, – сказала мама.

Она сидела рядом с отцом, сцепив пальцы в замок. Её огненно-рыжие, собранные в высокий хвост волосы чуть покачивались, когда она меняла позу. Маме было скучно, переезд её угнетал, и я малодушно порадовалась присутствию общительной Винус.

– Неплохие. – Винус пожала голыми плечами. Она была в лимонно-жёлтом топе без бретелей, а её джинсовая куртка лежала на коленях. – Мы с Тоби как-то выучились. Вроде людьми выросли. – Она хохотнула, и мама в отражении зеркала поморщилась, всем своим видом демонстрируя сомнение в озвученном тезисе. – У нас даже два кинотеатра есть. Один современный, хороший, а другой очень старый. Там крутят, в основном, совсем древние фильмы: чёрно-белые – по субботам, а среды у них – для вечеров олдскульной фантастики типа «Звёздных войн». Тебе понравится.

Интересно, что именно мне должно было понравиться? «Звёздные войны», как и любую другую олдскульную фантастику, я не смотрела и смотреть не собиралась. Мне становилось плохо от кривой старой графики, от кошмарных кукол, от пластиковых декораций, от устаревших сценариев. К тому же, вряд ли в местном кинотеатре найдётся IMAX-зал для блокбастеров, которые я предпочитала.

На какое-то время разговор свернулся: мать с отцом замолчали, и Винус стала тихо подпевать «AC/DC», не попадая в ноты. Вскоре мы достигли окраины города, миновали заправку, несколько безликих одноэтажных зданий и покатили по центральной улице.

– Вон местная достопримечательность. – Винус махнула унизанной браслетами рукой, указывая направление. – Дом Кри́сталов. Весь бизнес Эш-Гроува под ними, половина города работает на их фабриках.

Дом Кристалов возвышался на пологом холме. Большое строение со светлыми стенами, вишнёвой черепицей, башенками и округлыми арками напоминало кукольный домик. Балконы третьего этажа украшали кадки с ярко-розовыми, сиреневыми и белыми цветами, а лестницу, уходившую от вершины холма вниз, к воротам, освещали уличные фонари, искусно скрытые в зелени. Воздух вокруг фонарей серебрился из-за дождя. В таком игрушечном доме должны жить не просто мальчик либо девочка, а коллекционные куколки с синтетическими кудряшками и в красивых костюмах и платьях.

– Впечатляет, да? – спросила Винус.

Меня впечатляло только одно: то, что я уже несколько часов продержалась без сигарет. И даже без вишнёвых леденцов, которые закончились ещё в самолёте.

– Дом как дом.

– Нет, ну вы слышали? Дом как дом! Кстати, мы почти приехали. На ужин у меня пицца и вчерашний салат… Лилиан, я знаю, ты за такую еду захочешь меня убить, так что, если нужно, я сгоняю в магазин и куплю продуктов, приготовишь что-нибудь. Душу продам за твою лазанью или твою фриттату.

– Сгоняй, – надменно отозвалась мама. Любой человек, послушав хотя бы пять минут их обычных разговоров, сделал бы однозначный вывод: мама Винус на дух не переносит. А ведь на самом деле они были близкими подругами. Винус часто приезжала к нам погостить, и с мамой она проводила в десять раз больше времени, чем с отцом или со мной. Такова уж мама: сдержанная и вежливая с посторонними и невыносимая – с близкими.

Машина свернула, потом ещё раз и остановилась. Ванильно-белый и окружённый кустами дом Винус располагался на пригорке. Не заглушая мотор, Винус порылась в карманах куртки в поисках ключей. Искоса рассматривая своё вынужденное жилище, я заправила гриву спутанных кудрявых волос под воротник толстовки, чтобы не намочить.

– Беги, открой дверь, – попросила мама, когда ключи перекочевали мне в руку, – чтобы мы сразу занесли вещи.

Распахнув дверцу, я помедлила мгновение и выскочила под проливной дождь. Считая про себя шаги вверх по пригорку, я подбежала к дому, отперла дверь – ключ скользил в мокрых руках, – и влетела внутрь.

Взять с собой в дорогу хоть один зонт мы не додумались.

Тянуло холодом, и я, поёжившись, обняла себя руками. Толстовка и джинсы промокли насквозь и теперь липли к телу. Прислонившись плечом к стене, я наступила носком кроссовки на задник другой, избавляясь от туго зашнурованной обуви.

– Посторонись-ка!

Отец, тяжело пыхтя, втащил в коридор багаж. Его лицо влажно блестело от дождя, на стёклах очков-клабмастеров тоже красовались капли воды. Следом чинно вошла мама – бежать по пригорку в своих лаковых бежевых туфлях на высоком каблуке она не рискнула, предпочтя вымокнуть, но сохранить шею целой, однако волосы всё-таки прикрыла снятым жакетом.

Винус высунулась из окна машины и помахала. Я махнула ей в ответ и закрыла дверь, отрезая тепло дома от промозглой сырости улицы.

– Я в душ, – объявила мама, вешая мокрый жакет на крючок для верхней одежды. Кончики её волос слиплись и висели огненными сосульками, а нежно-голубая ткань блузки потемнела и казалась теперь грязно-серой. – Милая, тебе точно будет нормально в гостиной? Мы с отцом можем…

Я перебила её, поспешив уверить:

– Всё нормально. Тем более что это всего на две недели.

– Ну, на две или не две – это ещё неизвестно, – отозвалась она, открывая один из чемоданов в поисках банных принадлежностей. – Ремонт в нашем новом доме требуется капитальный. Возьми из сумки чистое полотенце, просуши волосы, а то простудишься. Нет, не это, а под ним… Да, оно.

Мама ушла, бросив нас с отцом неловко топтаться в коридоре. Оставшись без руководства, он будто сдулся. Он растерянно оглядел вещи и взялся за них, лишь когда я, покачивая руками в попытке придать себе непринуждённый вид (вовсе я не спешу от него избавиться, вовсе мне не хочется курить), попросила отнести мою сумку в гостиную, а их собственные чемоданы – наверх, в гостевую спальню.

Из ванной комнаты донёсся шум льющейся воды, переплетаясь с шелестом дождя за окном. Я проскользнула в гостиную, которая ближайшие недели будет служить мне спальней. Всё внимание приковывал к себе большой аквариум, заполненный белоснежными рыбками. Подсветка аквариума давала достаточно освещения, но я всё равно включила верхний свет. Телевизора у Винус не было – его заменял ноутбук, небрежно оставленный на краю журнального столика. Все горизонтальные поверхности занимали слепки костей. На полках узкого стеллажа вразнобой стояли книги по палеонтологии, антропологии и зоологии, справочники по палеоботанике, несколько путеводителей в ярких обложках. Художественной литературы я не обнаружила.

Кухня была смежной с гостиной: располагалась слева от двери и отделялась ступенькой, а также столом-стойкой и высокими, обитыми зелёной кожей барными стульями. Возле раковины стояли грязные чашки, пара тарелок с крошками и бутылка недопитой колы. Колу я убрала в холодильник, а чашки с тарелками вымыла и выставила на сушилку, пока не увидела мама. Неряшливость Винус была одним из тех качеств, что мама в ней терпеть не могла. Винус ходила в мятых футболках, не убирала за собой посуду – страшный сон мамы. Даже цветные афрокосы Винус приводили её в ужас – она не понимала, как можно добровольно сотворить такое с волосами (к отцу и его дредам у мамы претензий не возникало – он-то не вплетал в них цветной канекалон). Ещё её раздражал акцент Винус, музыкальный вкус Винус, бесполезная профессия, яркая одежда, – бесконечный список. Удивительно, что при таком раскладе они действительно были подругами.

Я приоткрыла окно и высунулась из него. В лицо мне хлестнуло дождём. Я торопливо выкурила сигарету, пряча её в ладонях, и избавилась от улик, выбросив окурок в куст отцветающих рододендронов. После этого я успела обойти гостиную и кухню, присматриваясь к окружающей обстановке, прежде чем мама вышла из душа и пустила туда меня. Наконец я смогла смыть с себя усталость после долгой дороги и переодеться в чистую сухую одежду – джинсы и свежую толстовку грязно-коричневого цвета. Вымытые волосы страшно путались, и я, вооружившись расчёской, сражалась с кудрями, когда Винус вернулась с пакетом продуктов, напевая себе под нос песню Рианны.

– Давненько такого ливня не было, – сказала она, передавая продукты маме. С её красно-оранжево-жёлтых афрокос, заплетённых в одну огромную толстую косу, похожую на креветку-переростка, капала вода. – Ещё и ветер поднялся… Мечтаю о душе.

– Мам, – вклинилась я, – тебе помочь?

– Нет, милая.

Она всегда отказывалась от помощи на кухне, отчего-то полагая, что я одним своим присутствием заставлю овощи криво нарезаться, суп – выкипеть, а мясо – подгореть. Пожав плечами, я достала из сумки телефон и забралась с ногами в единственное кресло, расположенное прямо возле окна. Рядом негромко гудел аквариум, булькало устройство для насыщения воды кислородом. Мама – с убранными под ободок влажными волосами, в мягком домашнем костюме фисташкового цвета и в носках, – деловито хозяйничала на кухне. Под шипение масла на сковороде и дробный стук ножа о доску я с наслаждением погрузилась в бесцельное перелистывание ленты, как жвачное животное, дорвавшееся до свежей травы.

Мимо несколько раз прошла Винус, которая хаотично блуждала по дому и никак не могла добраться до душа, обильно орошая пол капающей с косы и с джинсов водой. Вооружившись, наконец, чистым полотенцем, Винус сказала:

– Если тебе нечем заняться, можешь залезть на чердак. – Накинув полотенце на плечи, как шаль, она добавила: – Там куча наших с Тоби вещей.

– Я думала, ты всё выбросила.

– Что-то выбросила, что-то продала, а от чего-то стало жалко избавляться. Наверху чёрт ногу сломит, но, если покопаться, можно много интересного найти. Даже бабушкина швейная машинка есть! Вряд ли тебя заинтересуют книжки и кассеты, но старые фотки – отличный способ для шантажа. Просто пригрози продать их журналистам, и твой отец станет шёлковым.

Подмигнув, Винус удалилась в душ, а я от нечего делать пошла посмотреть на эти залежи гипотетического компромата.

3. Лестница на второй этаж страшно скрипела, и, поднимаясь, я мысленно прикинула, какое звуковое сопровождение ждёт меня ночью, особенно в грозу, когда дом начнёт скрипеть не только ступенями. Хорошо, что я не боялась темноты, странных звуков и прочих атрибутов стандартного фильма ужасов. Странно бояться таких банальных вещей. Отец, любитель мистики, частенько насмехался над моим чрезмерным, по его мнению, материализмом. «Однажды какой-нибудь призрак напугает тебе до чёртиков, и ты поймёшь, что в мире всё не так уж однозначно», – говорил он. Я просила показать мне хоть одного призрака, клятвенно обещая испугаться, но даже в старом доме бабушки с дедушкой вместо сверхъестественных явлений обитали лишь мыши да сверчки.

Я осторожно заглянула в одну из комнат и увидела отца, лежащего поперёк постели. Обувь он скинул и небрежно бросил у порога, мокрый джемпер повесил сушиться на спинку стула и теперь дремал, зарывшись лицом в чистые простыни и свесив с края кровати свои огромные ступни в чёрных носках. Из съехавших на затылок наушников орали «AC/DC», а голая спина размеренно вздымалась в такт спокойному дыханию спящего человека.

Мимолётное желание разбудить отца, чтобы попросить залезть на чердак вместе со мной, исчезло так же быстро, как появилось.

Оставив его спать, я взобралась на чердак и оказалась в царстве пыли, ненужных вещей, льющегося в слуховое окно серого света и шороха ливня по ту сторону стен.

Чердак был столь плотно заставлен мебелью и коробками, что напоминал лабиринт, перемещаться по которому приходилось боком и с большой осторожностью. Единственный пятачок пустого пространства располагался прямо под слуховым окном, туда я и направилась, предварительно потянув за свисающий с балки шнур и засветив одинокую, тусклую от пыли лампу накаливания. Вещей было слишком много. Какое-то время я просто стояла в окружении покрытых простынями коробок, не зная, за что хвататься и как при этом избежать участи быть погребённой, если вдруг какая-нибудь потревоженная вешалка опрокинется, и всё остальное посыплется, как домино.

В деревянных ящиках лежали пластинки, каждая бережно завёрнутая в целлофан. Исполнителей я не знала и, без особого интереса перебрав пластинки, вернула простыню обратно на ящики. В одной из коробок обнаружилась батарея аудиокассет. На некоторых красовались надписи, сделанные не читаемым скачущим почерком Винус. В неустойчиво качающемся от каждого прикосновения шкафу лежал пропахший нафталином и ещё какой-то дрянью свёрнутый матрас. На комоде, ящики которого были битком забиты аккуратно сложенными брюками, блузками и прочими тряпками, стояла увесистая винтажная шкатулка. Я взяла её, повертела в руках и открыла дверцы. Внутри обнаружилась балерина, выкрашенная в нежно-розовый цвет и вытянувшаяся в арабеске. Заиграла музыка – «Танец феи Драже» Чайковского.

Захотелось отшвырнуть шкатулку, но я сдержала свой порыв – вдруг она дорога Винус, как память. Поэтому я закрыла дверцы, открыла верхний ящик комода и запихала шкатулку туда.

Под деревянным столом с красивой резьбой я нашла кипу журналов, датированных 1993 и 1994 годами. Журналы были в таком плохом состоянии, что их давно стоило выбросить. А вот книги – несколько коробок – сохранились лучше: их, как и пластинки, заботливо закрыли целлофаном.

Я осторожно вытащила из шкафа матрас и разложила его под слуховым окном. Туда же я подтащила коробки с книгами и ещё одну – с фотоальбомами. Названия произведений были мне незнакомы. Наверное, что-то на языке умных. Мама неизменно требовала от меня увлечения глубокой серьёзной литературой – она-то в моём возрасте зачитывалась Маргарет Митчелл, Теодором Драйзером и Фёдором Достоевским. Скука смертная. Ей казалось, что стоит только открыть одну из этих книг, и мне станут доступны все тайны бытия. Я же не могла взять в толк, зачем мне издеваться над собой и пытаться казаться умнее, чем есть. Меня угнетали эти поиски глубокого смысла. Ведь ничего не изменится, если человек станет чуть умнее или чуть глупее.

Я вынула из коробки несколько детективов в мягких обложках, потом красивое издание «Хроник Нарнии», «Бесконечную историю», сборник сказок братьев Гримм с роскошными, зловещими иллюстрациями, том в переплёте под кожу благородного «королевского синего» цвета и несколько многостраничных кирпичей со звездолётами на корешках. Каждую книгу я перелистывала и откладывала рядом с собой на матрас. Я успела перебрать почти всю коробку, когда завибрировал телефон, оповещая о входящем сообщении: «Ужин готов, спускайся».

Уходить не хотелось. Несмотря на полную чужеродность всех этих вещей – незнакомые имена, незнакомые названия, незнакомая техника (в дальнем углу я приметила даже кассетный аудиомагнитофон), – на чердаке было… комфортно. Словно я очутилась в уютной колыбели. Можно будет постелить на матрас чистое бельё, добавить к сухим шершавым запахам немного свежести…

На ферме дедушки и бабушки, где я ежегодно проводила летние каникулы, царила похожая атмосфера уюта. По утрам пахло выпечкой и свежесрезанными цветами, а по вечерам монотонно бубнил телевизор, перед которым бабушка вязала бесконечные кружевные салфетки, а дедушка разгадывал кроссворды или читал статьи о сельском хозяйстве с подаренного мамой планшета. На чердаке стоял лишь старый диван да забитый книгами стеллаж. Я часами валялась на этом жёстком диване с выцветшей, местами разошедшейся обивкой, слушала музыку или смотрела видеоролики, курила (дедушка дымил, как паровоз, поэтому бабушка была уверена, что сигаретами от меня несёт из-за него) и таращилась в потолок. Иногда я занимала кресло-качалку на веранде и читала свои «книжки-пустышки», как их называла мама, или просто наблюдала за тем, как по небу плывут облака.

Именно на ферме я пересмотрела все старые видеокассеты отца. Он привёз целый пакет этих кассет, взяв с меня слово не показывать «родителям жены» содержимое. Разумеется, слово я не сдержала, и дедушка до сих пор припоминал разные смешные видео вроде того, на котором отец попытался пройтись на руках, но вместо этого под ишачий гогот друзей смачно плюхнулся в лужу и сломал очки.

4. Прихватив с собой стопку первых попавшихся книг, я спустилась вниз и заглянула в гостевую комнату, которая временно стала комнатой моих родителей.

– Пап, – позвала я так и лежащего ничком отца, – ужин.

Он не ответил, даже не шелохнулся, и мне ничего не оставалось, кроме как уйти.

– Это же книжки Тоби! – обрадовалась Винус.

Она, в оранжевом махровом халате и полотенце, обёрнутом вокруг головы, безапелляционно забрала у меня из рук всю стопку и присела на подлокотник дивана.

– Он обожал страшные сказки. Да и просто сказки. Зачитывался «Хоббитом», «Алисой в Стране Чудес», историями про фейри и великанов, страшилками вроде баек у костра…

Она открыла и закрыла книгу в синем переплёте, повертела её в руках. «Сердце зимы» – единственная надпись, красовавшаяся на строгой, приятной на ощупь обложке. Серебряное тиснение местами стёрлось, его остатки тускло переливались в электрическом свете.

– Винус, – сказала мама, – будь добра, позови Тоби, желательно три раза, иначе он не спустится. Амара, милая, помоги мне накрыть на стол.

Ноутбук Винус перекочевал на пол, блокноты и россыпь разноцветных стикеров, испещрённых неразборчивыми записями Винус, – туда же. Освободившийся журнальный столик мы заставили посудой.

Забрав свою тарелку, я устроилась в кресле. Повозившись и, наконец, удобно усевшись, я сдвинула в сторону занавеску и выглянула наружу. Холодная ливневая ярость утихла, и теперь дождь мягко, будто бы осторожно стучал в окна. Моё отражение в сверкающем от капель стекле казалось расплывчатым, каким-то потусторонним. На подоконнике блестели лужицы воды, а в них плавали хлопья пепла, и я украдкой вытерла всё это рукавом.

Вскоре спустился сонный отец в сопровождении Винус. Ужинали мы молча, только Винус изредка рассыпалась в комплиментах маминому кулинарному таланту. Я, честно говоря, не отказалась бы от пиццы, которая дожидалась своего часа в холодильнике, но мама на дух не переносила вредную пищу и следила за моими калориями (до сих пор, хотя в этом уже года два как не было необходимости) и количеством потребляемых специй. Жирное, острое или излишне солёное готовилось исключительно для гостей либо на праздники, а в обычные дни мне это есть не разрешалось – ну, мама так думала. В школьном кафетерии я ни в чём себе не отказывала, хотя и там преобладала отвратительно-полезная еда.

– Уже поздно, – сказала мама, глядя на фитнес-трекер у себя на левом запястье. Всего десять часов вечера, но она всегда отходила ко сну именно в это время, если позволяла работа. Час просто лежала в постели, читая или просматривая новости, после чего засыпала – чётко в одиннадцать. Правда, в последние недели ей приходилось ложиться далеко за полночь – горели сроки на работе, да и переезд съедал много времени, – так что я почти физически ощущала её усталость. – Пойду спать.

– Я помою посуду, – быстро сказала я, пока она не нашла себе какое-нибудь занятие, способное помешать её планам на отдых.

– Спасибо, милая. Долго не засиживайся – скоро в школу, а твой режим и так оставляет желать лучшего.

– И я, пожалуй, спать. – Отец поднялся с дивана вместе с мамой, сдвинув очки на лоб и потирая пальцем глаз. – Лучше бы я не ложился подремать, теперь никак не могу проснуться.

Винус тоже встала. Она была на полголовы выше мамы, поджарая, с крепкими руками и ногами, с высушенной солнцем и ветром чёрной кожей и глубоко посаженными карими глазами. В Винус всегда чувствовалась энергия, будто в любую минуту она может сорваться с места и пуститься в пляс. Улыбчивая, говорливая, лишённая и тени обидчивости или злобы, но при этом способная быть собранной и серьёзной, если того требовала ситуация, она была невероятно лёгкой в общении. А её искренняя влюблённость в свою работу была до того заразительной, что я, признаться, порой завидовала и задавалась вопросом: смогу ли я когда-нибудь найти то, что захватит меня с головой, и чему я буду готова подарить всю себя, без остатка?

Ленивым бездельем денег не заработать.

Палеонтология была жизнью Винус, её страстью. У мамы тоже была страсть, которая закончилась неудачей и принесла ей несчастье. А что до отца… Последние годы он просто делал то, что у него хорошо получалось, но не горел своими идеями, не болел за них душой. Будто потерял вдохновение. Может, поэтому он теперь пребывал в болезненной прострации, выпадая из реальности и окунаясь в глубины депрессии. Я много думала об этом, пытаясь понять, куда мне стоит двигаться дальше и что делать после окончания школы, прокручивала в голове разговоры с отцом о его творческом пути, вспоминала, как начинали сиять глаза матери, когда она заговаривала о начале своей былой карьеры, и как потухали, когда речь заходила о нынешней работе – хорошей и высоко оплачиваемой, но не снискавшей в ней особого отклика, – но так ни к чему и не пришла. Пока одни сверстники зажигали на тусовках, а другие занимались учёбой и хобби, я просто ничего не делала. Гуляла, сидела дома, бесцельно ходила по вечеринкам, не приносящим мне особой радости. Головокружительный досуг. И, в общем-то, меня всё устраивало, однако это не могло длиться вечно.

Отец с мамой ушли наверх. Винус выключила свет на кухонной половине, оставив лишь подсветку вытяжки над плитой, достала из навесного шкафчика большой пузатый бокал и открыла бутылку вина. Я наблюдала за ней из кресла.

Налив вино, Винус пальцем поманила меня к себе.

– В сентябре я уеду по работе, – проговорила она, подхватывая бокал и принюхиваясь к его содержимому. – Присмотришь за моими моллинезиями? Это во-он те снежные крошки. – Она указала пальцем на аквариум. – Ничего сложного, они неприхотливы. Да и жить вы будете недалеко, можно пешком дойти. Машину, уж извини, не оставлю, а то мне влетит от твоей матери. Вот если получишь права…

– Присмотрю, – ответила я. – У меня есть велосипед, придёт вместе с вещами.

– Хорошо. Води друзей, берите всё, что нужно: постельное бельё, шмотки и прочее. И ещё, – Винус полезла в карман халата и извлекла небольшой мешочек из органзы, – у меня для тебя подарок.

Распустив развязки, я вытряхнула себе на ладонь браслет из бледно-малиновой каменной крошки. Внутри, как вспыхнувший в сухостое огонь, взвился восторг.

– Это родохрозит. Давай-ка руку.

Винус надела браслет мне на запястье и застегнула. «Как пёрышки фламинго», – подумала я и поддёрнула рукав толстовки, чтобы лучше рассмотреть подарок. Разномастные бусины приятно холодили кожу.

– Роза инков, – сказала Винус, глотнув вина. – Из Колорадо.

– Спасибо, – искренне поблагодарила я. Украшения, подаренные Винус, я хранила в большой деревянной шкатулке: браслеты, серьги, ожерелья, несколько колец, – всё из разных камней. Мне доставляло удовольствие перебирать их и мерить, но вне дома я ничего не носила. Бусы из горного хрусталя или яшмовый браслет смотрелись бы странно и нелепо в сочетании с худи или толстовками, из которых я не вылезала.

Винус вооружилась бутылкой и ушла, напевая себе под нос песню Рианны и вихляя под неё бёдрами. Облокотившись о стойку, я вслушивалась в её удаляющееся пение и шлёпанье босых ног по скрипучим ступеням. Вскоре раздался негромкий хлопок дверью, и в доме воцарилось безмолвие.

Не снимая браслета, я взялась за мытьё посуды. Телефон пару раз завибрировал, но сообщения от нью-йоркских приятелей я проигнорировала. Какая им разница, нормально ли я добралась, хорошая ли в Эш-Гроуве погода, классный ли у Винус дом? Мы всё равно больше никогда не увидимся, а значит, и не было смысла тратить время друг друга из банальной вежливости.

Маму мой пофигизм раздражал (хотя что её не раздражало?). Сама она тоже не была болтушкой, но легко поддерживала разговоры на любые, даже неинтересные ей темы и умела перетянуть внимание на себя. Она запоминала случайно оброненную информацию и при разговоре непременно интересовалась не абстрактными делами собеседника, а здоровьем его детей, о которых он говорил в прошлый раз, или тем важным проектом на работе, о проблемах с которым человек вскользь упомянул месяц назад.

Лучше бы она так запоминала то, что касалось меня. Спроси я её прямо сейчас о моём любимом фильме, и она не сможет ответить.

Отец был куда более рассеянным: не запоминал важных дат, не знал, как зовут родителей и супругов близких друзей. Но ему всегда делали скидку: он же творческий и компанейский человек, что с него взять, невозможно помнить абсолютно всё. Мне вот таких поблажек не давали, и я давно привыкла к постоянным обидам от людей, которые почему-то думали, что я обязана запомнить кличку их любимой собаки или своевременно поздравить с днём рождения.

Перемыв посуду, я разложила диван и застелила его. Свет я погасила, и аквариум остался сиять большим прямоугольником. В поисках майки и шорт для сна пришлось перерыть всю сумку; переодевшись, я забралась под покрывало и уставилась в потолок. Мне не нравилось засыпать сразу. Быстрое погружение в дрёму напоминает падение в бездну небытия, летаргию, выбраться из которой можно только с помощью святого будильника. Абсолютная чернота, и ничего больше – сны-то мне никогда не снились.

5. Со дня нашего прибытия в Эш-Гроув и вплоть до начала учебного года шли дожди, однако даже две недели промозглого холода и сырости не были способны удержать маму – робота с вечным аккумулятором – в четырёх стенах. В семь утра – пробежка, затем завтрак, разумеется, на кухне, работа, снова на кухне, вечерняя пробежка, и так до позднего вечера.

Обстановка в доме была неоднозначная. От энергичности мамы воздух буквально искрился, но от бесцветного уныния отца он сгущался, становился неприятно-вязким. Я не находила себе места в этой биполярной атмосфере. Всё чаще я оставалась ночевать на чердаке: забивалась в свой угол под слуховым окном, заворачивалась в тёплый плед, слушала, как скрипят старые балки, как ветер шумит по ту сторону стен, как деревья скребут ветвями по крыше, и ни о чём не думала. Здесь царила моя собственная промежуточная атмосфера спокойствия и лености. Царство амёб, в котором я была воплощённой царицей безмятежности.

Днём же, спасаясь от разрушительного столкновения вихревых энергий мамы и Винус, я вооружалась зонтом, натягивала на голову капюшон худи и шла гулять. Дождь барабанил по серому куполу зонта, оседал на волосах мелкими, принесёнными ветром брызгами, расплывался на джинсах крупными пятнами. Я бродила по узким, хитро переплетённым улицам Эш-Гроува, дышала запахами мокрого асфальта и мокрой земли, и чувствовала себя заключённой в хрустальный шар. И внутри этого шара – вакуум. Пространство, из которого выкачаны все мысли и чувства. Да, я слонялась по городу от нечего делать, катастрофически не умея занимать сама себя, и здесь нечем гордиться, но, по крайней мере, я постоянно находилась в движении. Мышцы начинало ломить, если я, поддавшись меланхолии, оставалась дома и продавливала собой диван. Это сущая пытка – когда хочешь просто полежать, растворившись в безмолвии, и не можешь, потому что некая неуловимая сила тянет тебя вперёд, заставляет переставлять ноги, считая шаги и подчиняя их ритму играющего в наушниках фанка.

Унылый август плавно перетёк в сентябрь. Начало занятий ознаменовалось штилем, пустым синим небом и по-летнему палящим солнцем.

Первым, что я выучила в новой школе, был путь в обход школьного здания – за старый, заброшенный спортзал, который собирались перестраивать, да так и не собрались. Туда бегали покурить. Всюду валялись окурки, смятые жестяные банки из-под газировки, а в зарослях лопухов можно было наткнуться даже на использованные тампоны. Кирпичную стену украшали уродливые кривые граффити. Я торчала там на переменах, составляя компанию другим парням и девчонкам. Когда мы толпились кучкой у стены, дым серой паутинкой витал у нас над головами.

Не могу сказать, что меня легко приняли. Ко мне присматривались, как к бешеной собаке, которая пока не проявляет признаков агрессии, но в любой момент может кинуться, однако моя непосредственность, о которой я знала и которой пользовалась, располагала к себе людей. Впрочем, «пользовалась» – слишком громкое слово. Я откровенно ленилась сколько-нибудь стараться для того, чтобы произвести впечатление, поэтому то, что люди тянулись ко мне сами, играло мне на руку. Я не была изгоем в своей старой школе, не стала и в этой.

– Ни в коем случае не кури в туалете, – наставляла меня Марго. – Даже если на улице очень холодно и мерзко. И в раздевалке тоже, их постоянно проверяют.

– Всё равно кругом датчики дыма, – равнодушно отозвалась я.

– И что? – ответила Марго. – В прошлом году один умник пытался покурить, высунувшись в окно. Так его застукали, он с перепугу упал с подоконника, на котором стоял, и сломал себе руку.

Она куталась в красный кардиган, который надевала по средам. Это была нервная девушка в очках с ярко-красной оправой – староста, чей отец занимал в школе директорское кресло, а мать работала при нём психологом. Марго считала, что обязана быть идеальной дочерью и образцовой ученицей, но ей так отчаянно не хотелось этого, что она, как репей, цеплялась за любого, кто позволял себе нарушать правила. Нет, я вовсе не тонкий чтец человеческих душ, просто всё это у неё на лбу было написано во-от такими буквами: ХОЧУ ДРУЖИТЬ ХОЧУ ДЕЛАТЬ ГЛУПОСТИ НЕ ХОЧУ ИДТИ ДОМОЙ. Она никогда ни на кого не стучала, хотя отец, по словам самой Марго, ждал от неё этого. Но ей быть стукачкой незачем – такую к себе в компанию никто не возьмёт. Стукачке не будут рады на вечеринках, а разговоры за старым спортзалом станут стихать, едва она появится поблизости.

Этого Марго бы не вынесла.

Частенько к стайке курильщиков прибивалась Карла Огуст. Мини-юбки в школе были запрещены, но Карла всё равно их носила – из голубой, часто замызганной джинсы. Она была крайне неопрятна и постоянно что-то на себя роняла или проливала, так что не удивлюсь, если одежду она вообще не стирала, махнув на неё рукой. Всё равно, мол, испачкается. Грязные волосы Карлы, на концах окрашенные в почти вымывшийся фиолетовый цвет, свисали ей на лицо, и виднелась только бровь, проколотая в двух местах. Покурив, Карла закидывалась таблетками из пузырька без опознавательных знаков и несколькими пластинками жвачки. Жуя жвачку, при этом активно двигая челюстями, она уходила обратно в школу нетвёрдой походкой человека, с трудом соображающего, кто он и где находится.

– Брат Карлы – дилер, – рассказала как-то Марго. – Она сама толкает дурь, которую у него ворует, но обычно полную дрянь, отъехать можно. Ничего у неё не покупай. Девчонки как-то взяли на пробу… это был кошмар. С тех пор они с Карлой на ножах.

Под «девчонками» она подразумевала Дайану Кристал из игрушечного домика на холме и парочку её подружек. Дайана фанатела по корейской попсе, от которой у меня болела голова, а ещё постоянно сидела в телефоне: делала бесконечные селфи, снимала себя и окружающих на видео, строчила посты. Понятия не имею, о чём был её блог – я редко заходила в Instagram, а смотреть её канал на YouTube мне просто было лень.

Сигарету Дайана держала как-то странно, будто бы неумело; чаще она курила мерзко пахнущий Iqos. Волосы у неё, как мне и представлялось, были светлыми, разве что не завитыми в мелкие кукольные кудряшки – роскошная волна тяжёлых, идеально прямых, ухоженных волос цвета льна. Мы с ней практически не общались. Рядом с её компанией шумных, манерных девчонок я чувствовала себя неуютно, а мне самой было совершенно нечем её заинтересовать. В первые дни она немного поспрашивала меня о Нью-Йорке, но не встретив отклика (отвечала я односложно) быстро забыла о моём существовании.

6. Там же, за старым спортзалом, я познакомилась с Ронни.

В прошлой школе (и вообще по жизни) я была лишь сторонним наблюдателем, охваченным невыразимой, всепоглощающей скукой. Я вовсе не была отшельницей, чурающейся любого общества, да и общество меня не отторгало, но научиться получать удовольствие от социального взаимодействия у меня не получалось. Поэтому, когда Ронни, пришедший покурить, молча предложил мне один наушник, я взяла его рефлекторно, а не из желания приобщиться к чужим интересам.

Музыка Ронни оказалась отвратительной. Мрачная, густая и липкая, она затекала в ухо, расплывалась по плечам непонятной тяжестью и оставляла после себя странное чувство опустошённости.

– Это The Cure, – сказал он, когда я, вздёрнув брови, поинтересовалась, что за аудио-изнасилование только что пережила. – Ничего, со временем дорастёшь до них.

– Или деградирую до них.

Ронни не обиделся. Напротив: будто бы воодушевился моим отвращением. И с тех пор мы часто курили вдвоём под заунывно-истеричные стенания Роберта Смита.

– Твой отец работает сейчас над чем-нибудь? – спросил как-то Ронни, прикрывая от ветра огонёк зажигалки в попытке закурить. Долговязый и широкоплечий, весь одетый в чёрное, с чёрными же волосами, неаккуратно падающими на лицо и плечи, с крупным, похожим на клюв носом, Ронни напоминал грача, который стащил где-то сигарету и держал её теперь в длинных костистых пальцах.

– Нет, – ответила я. Прошёл ровно месяц с момента нашего переезда, а отец всё так же прорастал корнями в кровать, по ночам меняющуюся на кухонный стул. – Он типа в депрессии.

– Жаль. Я все его фильмы смотрел. Последний – раз пятнадцать.

– Ты про ту хрень, что с треском провалилась в прокате?

Вообще-то, все отцовские фильмы казались мне хренью, но говорить об этом вслух у нас в семье не разрешалось. Для меня мама была самым жёстким и беспощадным критиком, однако хрупкую самооценку отца она самоотверженно берегла.

– Да не, – ответил Ронни. – Фильм крутой. То есть, вот прям реально крутой. Ну да, я знаю, что критики засрали, но этих чаек хлебом не корми, дай заклевать. Когда мы состаримся, именно этот фильм станет культовым, вот увидишь.

– «Когда»? – Налетел ветер, и я отвернулась к стене, чтобы пыль и пепел не попали в лицо. – Для того, кто выглядит так, словно сбежал с похорон, ты слишком оптимистичен. Я бы сказала: «если».

– Это всё стереотипы, – отмахнулся Ронни. – Лично я собираюсь бесить людей своим существованием как можно дольше. Тот свет подождёт.

Он хрипло засмеялся. У него был интересный, по-своему красивый голос, но вот смех напоминал грачиное карканье.

Тучи тянулись от самого горизонта и наползали на здание школы, сквозь редкие прорехи сочился солнечный свет. Лопухи и трава между ними были влажными от росы, кое-где виднелись первые опавшие листья. Было сыро и душно, пахло осенью. Накрапывал мелкий дождь.

– У вас репетиция в пять? – спросил Ронни, резко меняя тему.

– Репетиция? – переспросила я, а потом вспомнила: – А, да. Откуда ты знаешь?

Ронни неопределённо пожал плечами.

– Зачем ты туда ходишь? Там же сплошные снобы.

– Ты тоже сноб.

– У меня есть повод быть снобом – мой идеальный музыкальный вкус. Но серьёзно – на фига? У тебя радости на лице – ноль.

– Маме нужно, чтобы я имела хоть какое-то отношение к театру. Любое. Это мамина Идея-Фикс.

Школьный театр – неизбежное зло, за которым стояла мама. «Ты непременно должна записаться», – настаивала она каждое утро и каждый вечер с таким упорством, словно от этого зависело будущее нашей семьи. А потом, поняв, что никуда я записываться не собираюсь, пришла в школу и, отыскав руководителя кружка, сделала это сама. Мне она сообщила об этом за ужином.

Школьный театр был ужасен. Девочки и мальчики, преисполненные вдохновения и чувства собственной значимости, разучивали пьесы Шекспира, шили костюмы, мастерили декорации, выпендривались и шумно бесились, и на этом празднике деятельности я была лишней, будто бы заглянувшей по ошибке в чужой мир. В предыдущей школе мне тоже приходилось посещать театральный кружок, и это был сущий кошмар. В табуретке больше актёрского таланта, чем во мне, но маме было приятно, что её дочь приобщается к искусству – хотя бы таким способом. И она искренне верила, что однажды я раскроюсь и заблистаю на сцене.

Смешно.

Наверное, будь во мне хоть капля интереса, хоть толика фантазии, ради мамы я могла бы постараться. Но проблема заключалась в том, что, надевая костюмы, сшитые из дешёвых тканей, я видела в себе Амару Драйден в костюмах из дешёвых тканей. «Волшебство перевоплощения» было нудным, унылым времяпрепровождением. Вырядившись в цветастые тряпки и выучив несколько реплик, я не становилась леди Макбет. Да и не хотела я быть ни этой леди Макбет, ни любым другим героем классических пьес. Я хотела быть собой. Но какой именно – это мне тоже было недоступно.

– Твои предки к тебе не лезут с таким? – спросила я, туша сигарету о выщербленный кирпич в стене.

– Не-а. Они нормальные. Нет, серьёзно, – добавил Ронни, заметив мой скептический взгляд. – Прям нормальные. Отец знает, что я курю, знает, чем занимаюсь после школы. Всё разрешает. И его жена тоже не особо ко мне лезет – ворчит из-за не помытой посуды, а в остальном ей всё равно.

– Приходи на спектакль в декабре. Ударная доза животворящего кринжа гарантирована.

– А вот приду, – ответил он, следом за мной избавляясь от сигареты. – Буду хвататься за сердце и громко причитать, что в тебе невероятный драматический талант. – И прежде, чем я успела ответить, он спросил: – Ты уже была в Ясеневом парке?

Как всегда – внезапно и без перехода. Теперь-то я привыкла к этой его манере разговора зигзагом, но в первые дни мне становилось немного неловко. На самом деле Ронни просто всегда был полон мыслей, идей и стремлений, и этот магический суп плескался из него во все стороны. Где уж тут довести разговор до логического завершения, если мысли ускакали на миллион световых лет вперёд? Кажется, он и сам за собой порой не поспевал.

– Нет. Только видела на старых папиных фотографиях.

– Как так? Сколько ты тут уже живёшь, и не сходила посмотреть на главную достопримечательность Эш-Гроува?

Я неопределённо хмыкнула.

– На что смотреть-то? На разбитые фонари? Папа сказал, он уже много лет как заброшен.

– Да, заброшен. Но в этом-то и суть! Ты просто не представляешь, что это за место. Поверь: оно тебя сожрёт. Поглотит всю, без остатка, и ты не сможешь без него жить.

Я покачала головой, но спорить не стала.

Наша дружба – то, как она складывалась, – напоминала каток, настолько плавно и легко происходили любые повороты. Ронни не навязывался, однако каким-то неведомым образом постоянно оказывался рядом. Мы сталкивались в коридорах, в спортзале, в столовой, и он просто ни с того ни с сего начинал говорить в этой своей странной манере, будто бы продолжая прерванный ранее диалог. Говорил он преимущественно о музыке и кино, то есть, о том, в чём я совершенно не разбиралась. Я не знала старых готик-рок-групп, по которым фанател Ронни, не знала фильмов восьмидесятых и девяностых, которые он боготворил. Общих тем для разговоров у нас практически не было – школа, разве что, – и друг для друга мы должны были быть скорее скучны, чем интересны, однако Ронни будто не замечал, насколько параллельны наши миры. Ещё у него была привычка непредсказуемо замолкать, обрывая себя на полуслове, и тогда повисала пауза, которую Ронни заполнял музыкой, безапелляционно протягивая мне наушник.

– Надеюсь, ты не занята в пятницу, – сказал он, вырывая меня из раздумий.

– А что?

Но Ронни, уже не слушая, направился прочь через море мшисто-зелёных листьев репейника.

Я щелчком пальцев отправила затушенный окурок в полёт и взяла в рот пару вишнёвых леденцов, которые всегда таскала с собой в кармане. Этим вечером Винус уезжает, и между мной и родителями не останется никакого буфера. Маме будет не на ком срывать своё недовольство, некому будет тормошить отца.

Он совсем ушёл в себя и ни с кем не общался, а все его занятия крутились вокруг ноутбука, с которого он смотрел бесконечные видеоролики, нацепив большие наушники с синей подсветкой. Спускаться к завтраку, обеду и ужину он перестал, и маме приходилось относить еду наверх. Он ел, не вставая с постели, а я забирала грязные тарелки. Иногда мне начинало казаться, что отец не выберется из этого состояния и навсегда останется безынициативным овощем. Иногда во мне крепла уверенность, что он просто придуривается и ищет способы избежать очередных карьерных неудач.

А может, верны были оба варианта, и он навсегда останется безынициативным овощем, ищущим способы избежать очередных карьерных неудач, и всё, что мне останется – это бесконечное мытьё чёртовых тарелок.

Частенько я пыталась представить, каково это – быть замужем за таким человеком, как отец: тащить на себе всю семью, стойко сносить перепады чужого настроения, терпеть творческие кризисы и нежелание с ними бороться. Потом я начинала представлять, каково это – быть женатым на такой женщине, как мама: слушать бесконечные упрёки, делать всё в строгом согласовании с её желаниями, подчиняться её распорядкам и не иметь права шагнуть в ту или иную сторону.

Вывод напрашивался сам собой: мать с отцом были друг с другом абсолютно несовместимы.

7. Дождь быстро перестал, но к вечеру на Эш-Гроув опустилось плотное покрывало тумана. До отъезда Винус оставалось немного времени, и мы с ней поднялись на чердак, чтобы не мешать болтовнёй работающей на кухне маме. Матрас под слуховым окном был устлан простынёй, свежей и приятно пахнущей стиральным порошком, и завален горой пёстрых подушек, которые я натаскала из гостиной. В мягкой уютной тишине Винус разглядывала аудиокассеты с выцветшими вкладышами, а я бесцельно листала журнал с каким-то мужчиной на обложке. Надпись утверждала, что его зовут Дэвид Боуи, и я не видела причин ей не верить.

– Тебе что, совсем тут не страшно? – спросила Винус, откидываясь на матрас и укладываясь спиной на подушки. Её распущенные цветные афрокосы рассыпались по плечам. Пальцы босых ног подёргивались, будто бы в такт играющей у Винус в голове музыке.

– Почему мне должно быть страшно? – не поняла я.

– Ну… – Она хмыкнула. – Темнота, чердак, знаешь… В фильмах ужасов всё самое дурное обычно происходит на чердаке. Либо в подвале.

– Да брось. Самое страшное, что может со мной здесь случиться – это атака пылевых клещей.

– Какой же ты скучный ребёнок! – со смехом ответила Винус. – А вот твой отец в детстве до одури боялся чердаков и подвалов.

– Мне нравятся подвалы, – ответила я, закидывая в рот вишнёвый леденец. – Там хорошо пахнет.

– Запах сырости – фу! – Винус карикатурно передёрнулась и полезла ко мне в карман толстовки, чтобы тоже взять леденец. – Ты не только скучный ребёнок, но ещё и жуткий! Надеюсь, ты не призовешь однажды какого-нибудь демона просто потому, что от него хорошо пахнет. – Похрустывая леденцом, она развернула перед собой сложенный вдвое вкладыш. Внутри оказалось чьё-то лицо, пересечённое линией сгиба. – Как дела в школе?

– О, нет! – Я закатила глаза. – Хоть ты не доставай меня с этим. Я же не спрашиваю, как дела на работе.

– А могла бы и спросить! Мне было бы приятно. Как тебя приняли?

Я пожала плечами.

– Нормально.

– Ох уж это твоё «нормально». Показали школу?

– Показали старый спортзал.

– Когда-то мы бегали туда покурить, – мечтательно ответила Винус. – Ну, Тоби не бегал – он не курил, да и друзья у нас были разные. Наши компании друг друга не переваривали, и мы с ним часто ссорились. Дети! Однажды я заперла Тоби на чердаке, прямо здесь. Ты бы видела его лицо спустя несколько часов!

– За что?

– М-м?

– За что ты его заперла?

– А разве нужна причина, чтобы посмеяться над тем, как кому-то плохо? Особенно если этот кто-то – твой родной брат? – Повисла пауза, и Винус, не выдержав, пихнула меня в плечо. – Не смотри на меня так осуждающе! Тупая я была. Не понимала, что он не шутит, и ему действительно офигеть как страшно. Хорошо, что Лилиан не родила тебе братика или сестричку. Поверь: младшие – зло во плоти. Просто посмотри на меня.

И осклабилась, строя жуткую рожу.

Вскоре, оставив меня валяться на матрасе, она спустилась, чтобы проверить, не забыла ли чего-нибудь важного. Дом будто жил своей жизнью: скрипел ступенями от суетливой беготни Винус вверх-вниз по лестнице, грохотал посудой на кухне, где мама, закончив рабочий день, готовила ужин, разговаривал голосом Леонардо ди Каприо в фильме с выкрученным на полную громкость звуком. Под эту какофонию я задремала.

Наконец, снизу донёсся окрик, и я, сонная, плохо соображающая, выползла на улицу, чтобы попрощаться. Ёжась от вечерней прохлады, я смотрела, как Винус укладывает сумки в багажник такси. Над землёй стелился туман, отчего силуэт Винус казался слегка размытым – как будто она стояла по ту сторону мутного стекла.

– Присмотри за моим непутёвым брательником, ладно? – сказала она, поднимаясь по ступеням и широко раскидывая руки.

«Непутёвый брательник» даже не вышел её проводить.

– Это бесполезно, – ответила я, обнимая Винус. – Лучше я присмотрю за твоими моллинезиями.

Дверь открылась, и на крыльцо в сопровождении доносящихся с кухни аппетитных запахов вышла мама – отвратительно-бодрая, в спортивном костюме и белых кроссовках. На запястье у неё красовался фитнес-трекер, а волосы она убрала в идеально собранный пучок.

– Ну, – проговорила мама, не глядя на Винус. Дисплей трекера был ей явно интереснее. – Хорошего пути.

Та сгребла её в крепкие объятия.

– Твоя дочь не хочет присматривать за моим братом, – сообщила Винус. – Так что возлагаю эту почётную обязанность на тебя.

Выпустив маму из захвата и помахав нам обеим рукой, она сбежала вниз по пригорку и запрыгнула в машину.

– Выбиваюсь из графика, – пробормотала мама.

И, не дожидаясь отъезда Винус, ушла на пробежку. Вскоре раздался гул мотора, колёса зашуршали по асфальту, и машина растворилась в тумане. Я осталась одна.

Привалившись плечом к стене, то и дело зевая, я смотрела на пустынную дорогу. Идти спать ещё не имело смысла, но и уходить с улицы обратно наверх не хотелось тоже. Сухое тепло чердака и его мягкое безвременье убаюкают меня, и я проснусь часа в два ночи, осоловелая и не понимающая, куда деться и чем себя занять.

Я вернулась в дом, взяла полосатый плед, лежавший аккуратно сложенным в изножье дивана, наугад вытянула из стопки с книгами первую попавшуюся и снова вышла на крыльцо.

Вечер был приятным: тихим, сумрачным, пурпурно-серым. Голову кружило от сырого воздуха. Крыльцо влажно поблескивало в свете уличного фонаря. Завернувшись в плед, я села на холодные ступени, вытянула ноги и раскрыла книгу. Это оказалось «Сердце зимы»; кожаный переплёт приятно ощущался под подушечками пальцев. Страницы были хрусткими, волнистыми, пожелтевшими от времени. От бумаги пахло старостью. Мне больше нравились новые книги, только из магазина, пахнущие типографской краской, желательно – с красивыми цветастыми обложками, изображавшими героев или что-то, так или иначе соотносящееся с текстом. Сдержанные однотонные обложки ни о чём не говорят, не дают никакой визуальной информации о содержимом книги, а читать аннотации я не люблю. И как тогда выбирать?

«Сердце зимы» я бы никогда себе не купила.

Хлопнула входная дверь – чудовищно громко, вдребезги разбив гнетущую тишину книжной зимней ночи. Я вздрогнула от неожиданности и обернулась. У порога стоял отец с двумя исходящими паром кружками в руках. Потянуло