Шуньята под соусом демиглас

© Мира Тернёва, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Выпуск первый

Жить мёртвым

Дико извиняюсь, конечно, ребятки, но я не сдох. Вот так досада, правда?

Это, если хотите, краткий пересказ всех выпусков предыдущего сезона. Дальше можно не смотреть. Вы не потеряете ровным счётом ничего, так что давайте, переключайте канал и продолжайте заниматься своими делами. Набивать кишки, гонять лысого, спрашивать у детишек, как прошёл день в школе, – или чем вы там, ублюдки, обычно развлекаетесь, хрен вас знает. Возражать не буду.

Самым стойким и преданным фанатам, вытерпевшим миллиард выпусков нашей тягомотины и оставшимся в добром здравии, – привет.

Те, кто смотрел прошлые серии, в курсе, чем кончилась моя затея. Всем остальным с прискорбием сообщаю: ничего не вышло. Меня скрутили охранники, выбили из рук нож, дали пинка под зад и вышвырнули обратно в светлое будущее, в смысле, на улицу, куда ж ещё? Кстати, получилось странно: я думал, они вызовут полицию или бригаду санитаров. Был готов к тому, что меня затолкают в машину скорой помощи, врубят мигалки – потребуют объяснить, какого чёрта произошло, почему мне вдруг понадобилась смерть, да ещё и такая паршивая.

Тогда я сказал бы им:

– Рейтинги могли взлететь до небес. Каждый раз, когда кто‐то подыхает в прямом эфире, любое, даже самое унылое, реалити-шоу поднимается на первые места в топ-чарте.

И ещё:

– Ничто так не будоражит зрительский интерес, как чьи‐то кишки, намотанные на люстру. Или расколотый надвое череп, из которого на кухонную плиту вытекают мозги. Это гениально простое, первобытно примитивное искусство наглядно демонстрирует потаённую суть человека, его подлинную глубину, и оттого оно ценится так высоко.

И ещё:

– Передавайте привет Майе,fils de pute[1].

Я столько раз прокручивал эту эффектную речь в уме, что, думаю, вышло бы впечатляюще. Вы, ребята, оценили бы. Но вот незадача: никто не захотел меня слушать. Возможно, все попросту растерялись, чего уж там. Сценарий не предполагал, что я узнаю правду, пойму, что тут происходит на самом деле. Пока я жил в неведении, всё было зашибись. И мне хлеб, и вам зрелище – чётенько, как в методичке.

Ну ладно, с хлебом был напряг, но зрелище выходило каждый день, строго по расписанию, в двадцать один ноль-ноль. Тогда я ещё этого не знал, даже предположить не мог, что представляет собой моя нелепая жизнь.

Вам когда‐нибудь казалось, что само ваше существование подозрительно похоже на дерьмово срежиссированное реалити-шоу? Если да, знайте: вы недалеки от правды. Извиняйте, ребятки, но замалчивать её я не стану. Кто сказал, что на пути к просветлению должно быть хорошо? Хорошо будет потом, а сейчас будет плохо.

Начнём, пожалуй, с главного, чего ходить вокруг да около. Кто там отвечает за монтаж, пустите картинку. Да нет, кретины, не эту, бродяга пришёл позже. Кстати, ребятки, помните его? Ну да, забудешь такое, ха-ха.

А, ну, собственно, вот. Наслаждайтесь. Можете ещё попкорна сходить навалить – или что вы там любите, – только слушайте закадровый голос.

Внимательно слушайте, мать вашу! Второй раз повторять не буду. Вы меня знаете, я никогда не отличался терпением.

И в тот злополучный день тоже. Вообще‐то именно с этого места стоило начать рассказ, но вы же понимаете, если заведусь, потом хрен заткнёшь.

Так вот, день выдался крайне паршивым, из тех, про которые говорят: «Всё было ужасно, а потом стало ещё хуже». Или как‐то иначе? Ладно, не суть. Я сидел на асфальте у входа в забегаловку, голодный и злой, как побитая псина. А надо мной возвышалась старая вьетнамская сука и, размахивая руками, продолжала нести свою тарабарщину, не затыкаясь ни на секунду. Уверенная в том, что, если у меня разрез глаз точно такой же, как у неё, я обязан понимать каждое слово. Ага, разбежалась!

– Да ты, блядь, издеваешься, – пришлось перейти на французский, в прямом и переносном смысле. Исключительно для того, чтобы до неё быстрее дошло: мы разные,merde[2]! Я, конечно, ненавидел этот язык, но знал его очень хорошо – почти так же, как родной. Спасибо мамаше, грезившей о Париже. Всякий раз, когда я приходил домой, она неизменно спрашивала:

–Comment ça va, Rémy?[3]

Ну, вы понимаете, какое у неё было чувство юмора, да? Она настолько удачно двинулась башкой, что дала мне, единственному сыну, французское имя. Видимо, для того, чтобы в течение следующих двадцати с лишним лет каждая собака спрашивала, как там погодка в Ницце. Это ведь очень смешно, а главное – оригинально, обоссаться можно.

Словом, я продолжал материть старую вьетнамскую стерву на изысканном языке Флобера и Мопассана, а ей хоть бы хрен. Она визжала как резаная, ничуть не меняясь в лице. Мы даже не пытались сделать вид, что понимаем друг друга, хотя со стороны могли бы сойти за родственников, и я запоздало осознал смысл притчи про Вавилонскую башню. Прочувствовал печенью, что называется.

Мне стало очень плохо, к горлу подступила тошнота. Может, причиной тому был отвратительный запах прогорклого масла и специй, раздражавший ноздри и оседавший не в лёгких, а в желудке, но какая разница? Я с отчётливой ясностью ощутил, что люди похожи на молекулы, которые находятся в бесконечном хаотическом движении, бьются друг о друга и отскакивают, никогда не соприкасаясь по-настоящему. Не знаю, правильное ли это объяснение с точки зрения физики и всего такого, но тогда мне, измотанному и обессилевшему, пришло на ум именно оно. На пустой желудок я становлюсь крайне сентиментальным, вы меня знаете. А поскольку пуст он почти всегда, сентиментальности во мне столько, что ею можно осчастливить маленькую африканскую страну и пару индийских деревень в придачу.

Думаю, это хорошая вещь. С точки зрения гуманизма и всего такого. Нет, я не имею в виду, что люди должны голодать, дабы преисполниться благодати, блаженства и прочего бла-бла-бла. Но когда человек сыт – во всех, если угодно, смыслах, – он туп, глух и равнодушен, как последняя эгоистичная мразь.

О чём была речь, напомните? Ах да!

В общем, я почувствовал, что вот-вот потеряю сознание – от духоты, отчаяния и голода. Упаду и ударюсь головой об асфальт. В конце концов, сколько я уже не ел? Неделю? Дней десять? Мне было тяжело ходить, думать, говорить. Напрасная болтовня наряду с жарой истощала силы. С каждым произнесённым словом из тела понемногу утекала жизнь. Я выдыхал её, ощущая, как она жжёт лёгкие и язык, горячая, словно кровь. Вместе с ней выходили злоба и раздражение, и в конце концов не осталось ничего – только отрешённое спокойствие мудреца в нирване. Или висельника в петле, что вероятнее.

– Мира тебе, пизда ты тупая, и гармонии с собой и со всем сущим, – из последних сил пробормотал я, не стараясь перекричать полоумную вьетнамку. Чего она хотела – понятия не имею. Может, пыталась меня прогнать, а может, поведать о бессмысленности жизни. Оба варианта казались одинаково правдоподобными.

Я знал, что на кухне у них полно объедков. И она могла бы по доброте душевной вынести мне лапшу или какой‐нибудь бульон – сошло бы что угодно, я был неприхотлив и смирен, будто дитя. Но слово «милосердие», видимо, на вьетнамском звучало как «иди на хуй, шмара», поэтому мы немножко недопоняли друг друга.

Собрав волосы в хвост, чтобы подставить ветру взмокшую от пота шею, я закрыл глаза. Плевать, подумалось мне, делайте что хотите: соскребайте меня с асфальта, тащите на задний двор, кидайте в мусорный бак, но сам я никуда не уйду. Если такова судьба, сдохну прямо здесь под аккомпанемент вьетнамского мата.

Именно в этот момент из глубин головы раздался голос. Он сказал…

Да неправда, не он, а она. Голос был женский, но не принадлежал ни хозяйке забегаловки, ни моейmaman, ни одной из подружек. Я никогда не слышал его прежде, вернее будет сказать, что он мало походил на человеческий. У людей не бывает такого умиротворяющего спокойствия.

– Ты живёшь в иллюзиях, котик.

Я даже решил, что ослышался. Или, что вероятнее, меня настиг предсмертный диметилтриптаминовый бред. Ну, знаете, когда человек готовится отбросить копыта, его агонизирующий организм вырабатывает особое вещество, по действию чем‐то похожее на ЛСД. И отсюда глюки, свет в конце тоннеля, хор ангелов и тому подобная фигня. Так говорила психолог из соцобеспечения, а она баба умная, хоть и стерва, поэтому не было оснований ей не верить.

– Чего? – растерянно спросил я. – Ты вообще кто?

– Мудрость и здравый смысл, – отозвался голос. – Но ты, принц Рама, можешь обращаться ко мне как к Васиштхе.

Я даже не успел повторить это зубодробительное имя, возразить, что меня зовут чуточку иначе и никакой я не принц, как она продолжила:

– Всё здесь ненастоящее. Ничего этого нет.

Тут, будто в подтверждение её слов, откуда‐то сверху послышался отчаянный крик:

– Эй, дружище! Ты не видел моё золото?

– Да вы, мать вашу, сговорились, – страдальчески простонал я. И, разморённый солнцем, галлюцинациями и усталостью, с трудом разлепил глаза. – А?

Но, вопреки ожиданиям, увидел не вьетнамку, а странного мужика. С клочковатой бородой, весь в рванине, это был бродяга вроде меня, но такой, знаете, прожжённый, опустившийся на самое дно. От него несло как от выгребной ямы, руки по локоть были измазаны в грязи.

– Моё золото, – чуть не плача повторил он, шевеля пересохшими губами. – Не видел, нет?

Я отупело уставился вниз, повозил подошвами кед по асфальту, приподнимая сначала одну ногу, потом другую. Подумал, может, у него из кармана выпало кольцо или что‐то такое – мало ли, вдруг он грабанул кого, хотя это не моё, в конце концов, дело.

И тут он сказал:

– Мешок, понимаешь? Мешок с золотом! Его нигде нет!

– Мешок? – эхом повторил я, обалдев от такого поворота событий. И ещё раз оглядел мужика с ног до головы. – Извини, конечно, но ты не очень похож на арабского шейха.

Вы бы, ребята, решили, что чувак слегка не в себе. Признаться, сперва я тоже подумал именно об этом. Но от него не пахло спиртным, и было непохоже, что он под кайфом. Не чета красавчику, который еженощно шатался туда-сюда, с трудом держась на ногах, размахивал руками и душераздирающе орал. Наверное, сражался с космическими викингами. Что, не видели никаких викингов? Теперь вы знаете, кого благодарить за спасение мира.

Нет, наш дружок оказался поразительно трезв и не выглядел сумасшедшим. Из нас двоих психом можно было со всей справедливостью назвать только меня. Разве нормальный человек способен слышать голоса, а, ребятки? Вот то‐то и оно.

– Эй, Васиштха,– осторожно спросил я, не трудясь раскрывать рта. Смекнув, что, раз уж мне предоставили бесплатную квалифицированную помощь мудрейшей, грех не воспользоваться её услугами. – Кто это такой?

Она засмеялась – так громко, что голову пронзило болью.

– Этот человек приведёт тебя к истине.

С трудом балансируя на границе между явью и сном, я не испытал ничего похожего на удивление. Думаю, если бы в тот миг мне сказали, что случился апокалипсис, я бы тоже отрешённо покивал и согласился: ладно, допустим.

– Только что был здесь! – продолжал распаляться мужик, прижимая руки к груди. – Я на секунду отвернулся, а мешок пропал! Буквально растворился в воздухе, представляешь?

– Да уж, – другого ответа у меня не нашлось. В висках гулко застучала кровь, мне снова показалось, что я вот-вот отключусь.

Он обхватил себя руками, как девчонка, и задрожал. Жара стояла невыносимая, а мужика колотило, будто от озноба. Как бы там ни было, мне вдруг стало отчаянно его жаль. Кажется, он находился в положении куда более плачевном, чем я. Когда тебе есть что терять, ты превращаешься в самое несчастное существо на земле.

– Эй, а я тебя знаю! – Лицо его вдруг просияло. – Ты же Придурок.

Это незатейливое оскорбление задело меня до глубины души. Я, позабыв о человеколюбии, вскочил так быстро, что в глазах потемнело, схватил его за грудки и потянул на себя.

– Чё сказал‐то, а?

– Да ты не обижайся, дружище, – захихикал он, – просто тебя все так зовут. Продюсеры, ведущие, зрители – все. Это типа сценический псевдоним. Понимаешь?

Я не понял вообще ни хрена. И окончательно уверился в том, что либо упал в голодный обморок, либо телепортировался на тот свет. А какие ещё могли быть варианты, сами посудите?

– Ты что несёшь, идиот?

– Я смотрел каждую серию! – горячился мой новоиспечённый приятель. – Все двадцать четыре сезона! Помню, как ты впервые появился! Никто не верил, что ты продержишься, а я это знал! Знал, что ты надерёшь им задницы! – Он запрокинул голову и проорал куда‐то в небеса: – Эй, Майя, слышишь? Твоя матрица дала сбой! Можешь у нас отсосать!

Я резко разжал пальцы, и он пошатнулся, едва удержавшись на ногах.

– У тебя крыша, что ли, поехала? – Пришлось на него прикрикнуть в надежде прервать поток бессвязной болтовни. – А ну, заткнись! И давай с начала, чтоб я понял.

Мужик поглядел на меня со странной смесью удивления и сочувствия, как на увечного.

– Так ты тоже не знаешь, что ли? – Он издал визгливый смешок и вдруг панибратски похлопал меня по плечу. – Ой, дружи-ище… Извини, я думал, ты в курсе. Ладно, – крякнул бродяга, что‐то прикинув в уме, и кивком указал на дверь забегаловки, – пошли пожрём, что ли. На сытый желудок горевать как‐то проще.

Я раскрыл рот, чтобы поинтересоваться, есть ли у него вообще деньги на это недостижимое удовольствие, и мужик, будто предугадав мою мысль, вытащил из заднего кармана джинсов пригоршню золотых монет. Тут я окончательно обалдел.

Видимо, у меня слишком явно вытянулось лицо, потому что он улыбнулся, обнажив ряд гнилых зубов, и сказал:

– Подарочек от Майи. За неразглашение коммерческой тайны, – подумав, выдал он неожиданно умную фразу, смысла которой я, впрочем, тоже не понял. Но решил не уточнять и ввалился в забегаловку вслед за своим благодетелем. В конце концов, в моём положении отказ от обеда был бы равен самоубийству.

Внутри стояла страшная духота, ещё хуже, чем на улице. Единственный на весь зал вентилятор не работал, отчего казалось, что воздуха не было вовсе, только вакуум. Потерявшись в пространстве, я повалился на первый попавшийся по пути столик, снеся стоявшие на нём солонки и бутылочки с соусами. Раздался грохот, снова послышалась неразборчивая речь.

На границе сознания вдруг вспыхнула мысль: ого, да это ж страйк! Она показалась до того забавной, что меня скрутило хохотом. Я сполз на стул и закрыл руками лицо.

– Чего она хочет? – спросил мой приятель, усевшись напротив. И кивнул в сторону разъярённой старухи, которая, подойдя к нам, снова принялась визжать и размахивать руками.

Оглядев обоих, я скептически хмыкнул:

– А я похож на дипломированного переводчика с вьетнамского?

– Да откуда мне знать?! – поджал губы мужик. – Вы ж, узкоглазые, все на одно лицо! – с потрясающей простотой наглости взвизгнул он.

Я припечатал ладонью липкий от жира стол. Меня вдруг захлестнуло острое справедливое возмущение. Такой силы, что от недавней осоловелости не осталось и следа.

– Ты ёбаный расист! Да я, блядь, наполовину чистый ариец! Меня, в конце концов, зовут Реми, понимаешь ты или нет?! Реми, а не какой‐нибудь Хуй Мин! И я в душе не ебу, что она несёт, потому что не говорю ни по-вьетнамски, ни по-корейски, ни, блядь, по-камбоджийски!Tu vois ce que je veux dire?[4]

В зале повисла тишина. Замолчали все – даже неугомонная старая мымра, стоявшая возле нашего столика. Бродяга оторопело сморгнул, осмысливая услышанное, и протянул:

– Так, значит, ты француз?

– Да вы все издеваетесь, что ли?! – Накопленные за день потрясения были столь велики, что от этого давно ставшего привычным вопроса я едва не разрыдался. Вот она, обратная сторона голодной сентиментальности, ребятки.

Тут мужик, видимо, догадался, что разговор вывернул куда‐то не туда, и испуганно выпрямился. Лицо его приобрело несколько растерянное выражение. Он снова показался мне маленьким и несчастным, как бездомный щенок.

– Ладно, чувак, прости, – сказал я, мысленно коря себя за несдержанность. И поспешил сменить тему: – Так что с твоим золотом?

Он вздохнул и потёр бороду, но ничего не ответил. Вместо этого обернулся к вьетнамке и жестом показал на меню, ткнув грязным пальцем в первое попавшееся название.

– Смотри-ка, – и с этими словами опять просиял, – а вот и камера.

– Что? Где?

Мой приятель зачем‐то огляделся по сторонам, задрал голову, выпятив острый кадык, и со знанием дела сообщил:

– На стене.

Я присмотрелся, но не заметил ничего необычного. Надпись как надпись, полустёртая, со всеми этими закорючками, чем‐то отдалённо похожими на циркумфлексы[5] во французском.

– Да нет, – он растянул губы в чуть самодовольной улыбке, – не так. Старайся смотреть как бы насквозь, но не фокусируй внимание, понимаешь?

Хмыкнув, я последовал его наущению: всё равно заняться в ожидании обеда было нечем. И тут заметил кое-что странное. Дымку, знаете, такое лёгкое марево, в котором буквы смазывались, истончались и окончательно исчезали. За ним, как за полупрозрачной завесой, мигая красным светом, сверкал бдительный глаз камеры видеонаблюдения. Я на всякий случай даже проморгался.

– Видишь? – озарился радостью мужик. – Видишь, да?

Ситуацию это никак не прояснило, так что я задал встречный вопрос:

– Что за срань?

Он сцепил пальцы в замок и подался вперёд. После чего, вопреки условиям собственного контракта, сообщил коммерческую тайну, которую я сейчас милостиво перескажу вам, потому что мне один хрен терять нечего. Я-то в этом деле собаку сожрал и щенком закусил, а вы ещё молодые, зелёные. И не знаете, как проверить реальность на прочность, чтобы понять, не задурили ли вам голову. Но ничего, всё поправимо. Главное, слушайте внимательно. Не переключайте канал.

Aparté[6]: да, Майя, кстати, можешь у меня отсосать.

Итак, допустим, у вас одна за другой лопаются новые лампочки. Что следует сделать в таком случае? Отправить их в мусорное ведро? Сходить в магазин и засунуть осколки в глотку чувака, который продал вам бракованный товар? Не-не, ребятки. Сперва осмотрите плафоны, стараясь глядеть сквозь них, не задерживая внимание. О, вы узнаете много интересного. Например, то, что к стенкам изнутри прикреплены маленькие металлические щепки длиной с ноготь. Прослушивающие устройства.

Выбросьте их и забудьте о произошедшем. В конце концов, может, это всего лишь часть плафонной конструкции. Успокойтесь и ни о чём не волнуйтесь. Ни единой душе нет до вас дела, кому вы всрались‐то вообще, параноики хреновы? Думаете, все спецслужбы мира извращаются в попытках забраться вам в мозги? Ха-ха, потрясающее самомнение! Расслабьтесь, короче. Ложитесь спать.

Но сперва залезьте в холодильник – ну так, знаете, на всякий случай, чтобы убедиться, что вам показалось и для глупых мыслей нет никаких оснований, – проверьте бутылку с молоком. Видите осадок на донышке? Тогда будьте уверены: это валиум. Он никогда не растворяется до конца.

О, теперь‐то у вас затряслись поджилки. Но не волнуйтесь, такая реакция естественна для любого здравомыслящего человека. Вы не понимаете, как все эти штуки могли оказаться в вашем доме и кому понадобилось устраивать слежку. Вы ведь не посещали запрещённые сайты без VPN-расширений, не снимали детское порно (все девчонки, кажется, были совершеннолетними), а о навязчивых фантазиях о захвате самолёта не рассказывали никому, кроме своей собаки, которую сами же выдумали.

Ну ладно, ладно, может, вы где‐то и прокалывались. Забывали очистить кэш в браузере, стереть пятна крови с подошв кед. Но ведь этого недостаточно, правда? Маленькие, не заслуживающие внимания промахи.

Усвойте одну вещь: вы слишком никчёмны для того, чтобы за вами наблюдали иностранные агенты, но достаточно нелепы и смешны, чтобы, не подозревая того, участвовать в реалити-шоу. Зрители оборжутся, даю слово.

Вспомните, как неудачно вы поскальзывались на кухонном полу.

Вспомните, как хотели сказать продавцу «Дайте куриное филе», а вместо этого просили филиное куре.

Вспомните, как вдохновенно отвечали на вопросы сидящей рядом женщины, думая, что диалог завели именно с вами, а когда она обернулась, к уху её была прицеплена блютуз-гарнитура.

Не очень‐то приятно осознавать, что за всеми вашими позорными провалами кто‐то и вправду следил, да? Ха-ха, будьте уверены: народ по ту сторону экранов покатывался со смеху. Но даже если вам не заплатили за участие в шоу и не предупредили о вмешательстве в частную жизнь, не спешите носиться с пеной у рта и требовать моральной компенсации. Внимание – валюта куда более ценная, чем деньги. По крайней мере, теперь вы знамениты.

Но в тот миг, услышав всё это, я по-настоящему рассвирепел. Главным образом из-за того, что моему приятелю выплатили аванс, а я сидел в драных джинсах, голодный, не знающий, где сегодня ночевать. Представьте себя на моём месте. Вот на секундочку засуньте морализаторство в задницу и подумайте, как бы отреагировали вы. Не думаю, что сказали бы что‐то типа: «Я так рад за тебя, чувак, даже не представляешь». Кого вы пытаетесь обмануть,sales égoïstes[7]? Да вы бы рвали и метали, скрежетали зубами, захлёбывались желчью!

Я с трудом мог усидеть на стуле, мне хотелось вскочить и разнести весь зал, поколотить поваров и самого этого счастливчика – просто для того, чтобы выплеснуть негодование на несправедливость поганого мира.

– Целый мешок золота! – нервно засмеялся мужик. – А если дойду до конца… – Он воровато огляделся по сторонам и перешёл на заговорщический полушёпот: – Обещали дать ещё десять таких же.

– Да ебись ты конём! – взвыл я, добитый в самое сердце.

Действительно, а что ещё тут скажешь?

Впрочем, кое-что в этой истории не складывалось. Во-первых, если ты, чувак, дохера богатый, почему ходишь в обносках и воняешь, как навозная куча? Во-вторых, кто такая Майя? И, наконец, с какой стати тебя поставили в известность об участии в шоу, осыпав деньгами, а меня нет?

– А может, ты просто ограбил банк и выдумал всё это, чтобы я тебя не сдавал? – напрямик, не без затаённой злобы, бросил я.

Ответить он не успел: к нам снова подошла старая стерва. В руках у неё была не тарелка, а что бы вы думали? Ну давайте-давайте, напрягайте извилины, включайте фантазию. Швабра? Кактус? Или, может, вибратор? Не-а, не угадали.

Беретта, мать её.

Я завизжал, как монашка, впервые увидевшая член. Справедливости ради стоит сказать, что он действительно был хорош: большой, отполированный, отливающий холодным металлическим блеском. На миг я даже залюбовался. Но спросить, какого чёрта происходит, не успел: эта мразь нажала на спусковой крючок. А потом ещё раз. И ещё. Она продолжала изрешечивать бедолагу до тех пор, пока не опустошила магазин.

Охренеть, только и смог подумать я, вот и пообедали, называется.

Мир громыхнул, разорвался на части и хлынул кровью во все стороны, запачкав стены, столик, обагрив листы меню. Разлетелся брызгами и попал мне в лицо. Кровь стекала по подбородку, по шее, густая и тёплая, впитывалась в ворот футболки, а я орал, не помня себя, захлёбываясь криком. Не знаю, сколько это длилось. Я потерялся во времени, оглох и отупел, сознание моё окончательно спуталось.

– Супчик будешь? – поинтересовалась вьетнамка, когда из лёгких у меня вышел весь воздух и я безвольным тюком обмяк на стуле. На чистейшем, блядь, французском спросила, чтоб вы понимали. Ну, типа какla maman, приколитесь, да? Ласковая такая, заботливая, преисполненная любви и света, пиздануться можно.

Но я настолько осоловел, что и бровью не повёл. Пробормотал:

– Ага, давай.

Знаете, что может быть хуже смерти? Пустой желудок. Умираем мы один раз, а кушать хотим всегда.

На самом деле причина моего дурманного спокойствия крылась в том, что я резко, в один момент, разучился удивляться. Потерял саму эту способность. Куда она делась – непонятно. Растворилась в воздухе, видимо. Ну, или наш приятель забрал её с собой.

Хотя лицо у него было такое странное, безмятежное, почти красивое. На нём не застыло ничего похожего на изумление. Наверное, бедолага даже не успел сообразить, что помер. Не почувствовал. Но вообще, смерть добавила ему некоего шарма, не побоюсь этого слова, сделала образ очень цельным, правильным.

Пока я жадно глотал суп, не разбирая вкуса, мужик продолжал сидеть и смотреть на меня неподвижно мёртвыми глазами. Точнее, куда‐то сквозь, не фокусируя внимания. Я оглянулся, чтобы понять, куда он пялится, и увидел грёбаный мешок. Тот самый, ага. Он стоял у окна, слегка запачканный кровью – на него попала пара капель, ярко-красных, как детская гуашь.

Смысл рассказа, знаете, открылся мне во всей полноте.

– Люди должны жить как мёртвые, чтобы видеть суть,– сказала Васиштха, о существовании которой я успел позабыть. – Но надо понимать это не разумом, а сердцем.

– Ага,– безучастно отозвался я, дрожащими руками раскрывая мешок.

Но если вы, алчные ублюдки, думаете, что мне удалось стать царём и жить на широкую ногу, купить пентхаус, тачку с открытым верхом, падать мордой в крепкие загорелые сиськи первоклассных шлюх, а потом сразу, не отходя от кассы, в кокс, придётся вас слегка разочаровать.

Денег в мешке не оказалось. Я непонимающе вертел его и так и эдак, вытряхивал, колотил по нему кулаками, втирал ногами в пол, но внутри ничего не было. Ни единой монетки. Только воздух.

Меня захлестнуло веселье яростной безнадёжности. Я смеялся и смеялся, возя подошвами по липкому от крови полу, до тех пор, пока не почувствовал тесноту в груди.

Уж что-что, а золото наш приятель точно забрал с собой. Если вам будут доказывать обратное, шлите этих умников в пизду. Да, сами деньги, вероятно, трудновато унести на тот свет. Зато вместе с человеком запросто уходит кое-что другое. Уверенность в том, что он сказочно богат.

А разница, если разобраться, невелика.

Выпуск второй

Лицо без лица

Скажите, ребятки, вы будете скучать по Придурку, когда выпуски с его участием подойдут к концу? Это, конечно, очень эгоистично и по-детски наивно – думать, что вы смотрите шоу только ради меня. Я в этом цирке далеко не главный клоун. Нас, участников, сотни, тысячи, миллионы. Скорее всего, вы тоже из их числа. Да-да, именно вы, сидящие у экранов с тарелками попкорна, наблюдающие за моими нелепыми похождениями.

Кто‐то сейчас смотрит на вас. А за вашими зрителями, в свою очередь, следят другие, за теми – третьи, и так до бесконечности, пока вы не включаете телик и не попадаете на кого‐нибудь из них. Круг замыкается, змея кусает собственный хвост, все дела. Красивенько получается, если посудить. Настоящее искусство.

Ну-ка, признайтесь, параноики мои любимые, вы уже заклеили камеры на ноутбуках? Отодрали плинтусы, чтобы проверить, нет ли под ними микрофонов? Может, вытряхнули подушки, сожгли матрасы, осознав, что самые грязные свои секреты выбалтывали именно в постели – там, где всегда чувствовали себя в безопасности?

Тогда вот что я вам скажу: даже не надейтесь, что найдутся все жучки. Нет, серьёзно, вы и предположить не можете, где они прячутся. Оставьте в покое свои брюки, верните ножницы на место. Хватит сдирать обои и поливать бензином занавески. Не надо спешно бросать дома и уходить куда глаза глядят. И снимите уже, блядь, эти дурацкие шапочки из фольги, что вы как кретины последние, ей-богу! Думаете, Майя не найдёт способ запудрить вам мозги? О, вы слишком плохо знаете эту тварь, друзья мои…

Но, признаться, перспектива быть всенародным шутом мне тоже сразу не понравилась. Мутная какая‐то дичь, заключил я, снова покосившись на продырявленное тело бродяги. Мало того что грохнуть могут в любой момент, так ещё и денег, как выяснилось, не дают. Сплошное наебалово, словом.

Поэтому я решил вконец оборзеть. И прямо спросил:

– А можно не участвовать в этом вашем карнавале? – глядя, как вьетнамка елозит мокрой тряпкой по полу, размазывая кровь. В тусклом свете ламп потеки казались почти чёрными, и со стороны можно было подумать, что на самом деле кто‐то разлил соевый соус. Или разбил баночку с вишнёвым вареньем. Психологическая защита, ну, вы понимаете. Я подспудно решил для себя, что кровь бутафорская, и именно поэтому остался в здравом уме.

Кстати, забавно, что мы часто сравниваем её с кетчупом, вином или сиропом, да? Как будто в глубине души хотим попробовать на вкус.

Вьетнамка, отжав тряпку над ведром, выпрямилась и поглядела на меня с плохо скрываемой насмешкой.

– То есть все участвуют и не жалуются, а ты какой‐то особенный? Самый умный, что ли?

Я вскинул руки в знак капитуляции, поспешив уверить:

– Не-не, я просто спросил. – После чего, подумав, добавил: – А за что ты его… ну, – и замялся, кивком указав на труп мужика. Так, будто тот мог услышать известие о собственной смерти и оскорбиться. Вскочить, знаете, и возмутиться: «Ну вот обязательно напоминать, да?! У меня сейчас вьетнамские флешбэки начнутся!»

– Коммерческая тайна, – старуха со значением подняла палец, – это тебе не хер собачий. И ведь предупреждали же. Пункт сто тринадцать, подпункт три тысячи двести семь. Читать надо, прежде чем подписывать! – сварливо гаркнула она. Тряпка выпала из её рук и с влажным причмокиванием шлёпнулась на пол, как кусок сырого мяса. – Не читают, потом жалуются.

– Так он же это прям на камеру сказал, – осторожно напомнил я. – Толку‐то? Теперь все в курсе. Побежали уже, небось, лампочки проверять.

– Да это потом на монтаже вырежут, – уверила вьетнамка, не меняясь в лице. И со звериной серьёзностью принялась снова надраивать пол.

Я, титан мысли, конечно, не придумал ничего лучше, кроме как спросить:

– А меня тоже вырежут? – И, осознав, что сейчас сказал, расхохотался. Ведь подразумевались кадры с моим участием, вот этот наш с ней разговор, но прозвучало двусмысленно, согласитесь.

– Будешь трепать языком – и тебя вырежем, – с очаровательным простодушием подтвердила вьетнамка.

Тут я даже приуныл. Язык у меня был без костей, и я запросто мог ляпнуть какую‐нибудь глупость, искренне позабыв о существовании всяких коммерческих тайн. Не поймите меня неправильно, не то чтобы я очень боялся смерти. В конце концов, мы близко сталкиваемся с ней каждый день – когда засыпаем. Сон, как и оргазм, – этоla petite mort[8]. Но что может быть позорнее, чем сдохнуть на глазах у миллионов гогочущих зрителей?

Забавно, да, ведь в итоге именно таким нехитрым образом я решил сохранить человеческое достоинство и право на свободу слова. Спросите, почему? Всё просто: кровь очищает от заблуждений и предрассудков. Можно презирать участников по ту сторону экрана, но нельзя не восхититься их выпростанными кишками. Зрелище чужих внутренностей пьянит и завораживает, но вместе с тем проясняет сознание. Когда смотришь на синюшно прелестный труп, вдруг понимаешь, насколько сильно любишь людей.

Что, поверили, да? Ах вы мои маленькие кровожадные ублюдки! Нет, на самом деле я ни о чём таком не думал, у меня просто случилась катарсическая истерика. Но об этом позже.

– И что, – поинтересовался я у вьетнамки, – мне теперь тоже скажут подписать этот… как его… договор о неразглашении?

Та окунула в воду липкие от крови руки и буркнула:

– С такими вопросами – к Майе. Она тут главная, вот с ней и разбирайся.

– А где её найти?

Вьетнамка снова что‐то рявкнула на своём неразборчивом торопливо-нервном языке, и из кухни вышел здоровенный детина с усталым лицом злого козла. В руках у него сверкал нож – красивый такой, знаете, чёрный, из рекламы, звучавшей из каждого утюга. Вы тоже её слышали. Бойкий женский голос уверял, что лезвие выточено из вулканического стекла и способно разрезать чуть ли не само время и пространство, хотя можно было справедливо полагать, что в основе чудо-материала лежал обыкновенный маркетинговый пиздёж.

Как бы там ни было, нож казался опасно острым, и я инстинктивно подался назад вместе со стулом. Перевёл взгляд вниз и с досадой заметил, что измазал недавно выстиранные кеды в крови. Теперь подошвы мерзко липли к полу, оставляли за собой тёмные следы. Вообще‐то я весь был в ней: кровь клейкой плёнкой покрывала руки, лицо, шею, тягучими каплями стекала с волос. Но именно запачканные кеды расстроили меня больше всего.

Знаете, что я думаю? Ты можешь выглядеть как последний чухан, ходить в грязных рубашках, с немытой головой, но обувь – обувь должна быть безупречной. Если человек не уделяет внимания чистке ботинок, о чём с ним вообще можно говорить?

– Ван тебя проведёт, – сказала старуха, не замечая моих душевных терзаний.

Я снова глянул на кеды, рассмотрел их со всех сторон и окончательно уверился в том, что в таком виде никуда не пойду.

– А можно умыться хоть? – покосившись на нож в руках Вана, осторожно поинтересовался я.

Хозяйка перевела вопрос, и амбал поглядел на меня с такой свирепостью, что сразу стало ясно: лучше его не злить. Он стиснул рукоять ещё крепче. Чёрное лезвие бескомпромиссно взблеснуло в свете ламп, и мне снова поплохело.

– Слушайте, ребята, – пришлось улыбнуться, дабы изобразить дружелюбие, – а вам не кажется, что вы слегка, ну, са-амую малость… – Я замолчал, подбирая подходящее слово. – М-м… переигрываете? Я ж вообще не при делах. Чего вы взъелись‐то?

Нетрудно догадаться, что моя пламенная речь не произвела на этих двоих никакого эффекта. Вьетнамец больно схватил меня за локоть и рывком сдёрнул со стула, потащив за собой, как мешок с говном.

– Это нарушение неприкосновенности! – завизжал я, возя ногами по полу, пытаясь разжать чужие пальцы, цепкие, будто зубья капкана. – Я свободный человек! И у меня есть гражданские права! Я буду жаловаться! Васиштха, сделай что‐нибудь!

Громила, не внимая воплям, вытащил меня на раскалённый воздух. В глаза ударил мучительно яркий, душевынимающий солнечный свет. И я обречённо подумал: дело дрянь. Кем бы ни была эта Майя, встреча с ней не обещала ничего хорошего.

Пока мы шли (а путь оказался довольно долгим, растянувшимся на целую вечность, как блуждание по бескрайней пустыне), я всё фантазировал, пытался представить её образ. Думал, какая она – сука, создавшая это сраное шоу.

Может, девчонка лет двенадцати, у которой на плече висит винтовка?

Может, бритоголовая шлюха, напичканная силиконом?

Может, беременная старуха?

Позже я понял, что одновременно и ошибся, и оказался чертовски прав. Эта тварь могла носить какие угодно лица, потому что своего собственного у неё не было.

Когда вьетнамец протащил меня по лестнице одного из неприметных зданий и втянул в белый, как операционная, кабинет, Майя, одетая в идеально отглаженный брючный костюм, сидела в кресле, забросив ногу на ногу, и курила сигару. Короткие, блестящие от лака волосы были зачёсаны назад. Но я, как ни силился, не мог её рассмотреть: черты смазывались, казались настолько блёклыми, что пропадали совсем. Нечто похожее, знаете, бывает во снах: лица наслаиваются друг на друга, размываются и в конце концов не остаются в памяти. Вроде понимаешь, что видел какого‐то человека, но, хоть убей, не можешь вспомнить, как он выглядел. Потом этот мутный образ долго зудит в подсознании, вызывает острое чувство дискомфорта, и ты ходишь из угла в угол, испытывая желание расчесать голову до крови, чтобы избавиться от наваждения.

Понимаете, о чём я? Майя была неописуема, безлика, не поддавалась какому‐либо определению, а потому сразу мне не понравилась.

– О, – сказал я, – выходит, это ты тут главная мразь.

Она подняла голову, и сквозь поволоку дыма я увидел её глаза – бесцветные, почти прозрачные, они казались сделанными из стекла или эпоксидной смолы и смотрели прямо на меня, фиксировали каждое движение. Как камеры видеонаблюдения.

В следующий миг воздух в кабинете взорвался от смеха. Дым поднялся к потолку и рассеялся.

– Ладно, французик, ты меня раскусил.

В самую, сука, ахиллесову пяту попала.

– Да вы заебали уже! – раненым медведем взревел я, патетически воздевая руки к потолку. – Никакой я не француз! Сколько можно повторять?!

Майя перевела взгляд на моего проводника, который молчаливой тенью стоял в углу, у стеллажей с книгами, и растянула губы в улыбке. Такой, знаете, корпоративной, способной продать всё: начиная от инсектицидов, заканчивая набором самых острых ножей из вулканического стекла. Она была очень убедительная, эта улыбка, хотя и неискренняя, неживая. Будто гиперреалистичная картина, которую в первый момент принимаешь за фотографию, то есть за запечатлённый миг чего‐то действительно существующего. И, только приглядевшись, осознаёшь, что это просто мазки красок, воображение художника. Вы можете возразить, что разница невелика, ведь подход один и тот же, а вот хрен бы там: объектив камеры объективен, простите за невольный каламбур, а человек всегда что‐нибудь да перевирает, потому что пропускает увиденное через себя.

Путано выражаюсь, но, думаю, вы уловили суть.

– Очаровательный придурок, да? – Майя снова зашлась хохотом. – Каждый раз бесится как в первый. – После чего небрежным взмахом руки указала на кресло с другой стороны стола: – Садись давай, французик.

Скрипя зубами, я опустился на самый край.

– Тебе открыли коммерческую тайну, – без лишних предисловий начала она, быстрым перебором пальцев пригладив волосы. Нервничала, тварь. Ну ещё бы! Как тут не заволноваться? Я ведь мог разболтать тайну кому угодно – причём уже из принципа, поглядев на всю эту поебень со стороны. Что бы тогда стала делать наша красотка, потеряв власть над ничего не подозревающими идиотами?

В общем, суть её слов была предельно проста: никто не должен знать о своём участии в шоу. Главная его идея заключалась в том, чтобы создать подлинную имитацию жизни. Но, как можно догадаться, случалось всякое, попадались кретины, которые додумывались отодрать половицы – обнаружить прослушивающие устройства. Отыскать подозрительные пилюли, едва заметно отличающиеся от привычных, всегда хранящихся в таблетнице. Наутро к таким альтернативно одарённым обычно приходили мужики с дубинками. И, сверкая улыбками, выдавали контракты. Мол, теперь ты, дружище, на особом положении. Что значит, не хочешь подписывать? Какое такое нарушение неприкосновенности? А лишних зубов у тебя, случаем, не имеется? Так это не беда, наши квалифицированные стоматологи быстро разберутся.

– Ага, – сказал я, потирая подбородок, оставляя на пальцах кровавый порошок. – Примерно понял. Всё ненастоящее, но я должен делать вид, что это не так. Ясненько.

Закончив речь, Майя протянула мне пугающе толстенный талмуд. Я искоса оглядел его, пощупал со всех сторон, пытаясь убедиться в том, что не сплю, перелистнул последнюю страницу. И вскинулся:

– Ты издеваешься?! Тут семь тысяч пунктов!

Чтоб вы понимали всю безнадёжность ситуации, текст выглядел примерно вот эдак: «Участник обязывается исполнять обязанности, обязывающие его к исполнению данных обязательств, что гарантирует его исполнительность в соответствии с условиями данного соглашения о неразглашении, соблюдение которых является обязательным для обеих сторон условием, о чём подробно сказано в п. 6810».

– Да иди ты в пизду, – возмутился я. – Не буду я это читать!

– Значит, просто подпиши, – с той же неизменной улыбкой сказала Майя.

Но вы же понимаете, мне не хотелось надевать себе на шею рабский хомут. У каждого человека должна быть какая-никакая свобода выбора. И моя выражалась в том, чтобы покончить с этим безумием прямо сейчас.

Я взял ручку и написал на листе размашистыми, крупными буквами:«Suce ma bite»[9]. После чего вскочил и опрометью кинулся к двери. Проскальзывая по плиточному полу, вылетел в коридор и, не оглядываясь, бросился к лестнице.

Не знаю, гнался ли за мной вьетнамец или кто‐нибудь ещё, в тот миг я об этом не думал. В голове пульсировала единственная мысль: пиздец вам, гниды. Я заставлю людей узнать правду. Расскажу им всё, что успел вынюхать. Пусть моё выступление потом вырежут на монтаже, а мне самому выпустят кишки, но я донесу истину до других участников. И хрен меня кто остановит!

О, ребятки, что вы знаете об отчаянии? Оно мгновенно гасит страх, позволяет без опаски ринуться в самую бездну,pardonnez-moi за пафос. Делает человека неуязвимым. И главное – очищает сознание. Освобождает, если угодно. А разве не этого мне хотелось?

Я влетел в первый попавшийся на пути торговый центр, обезумевший, перемазанный кровью, со всклокоченными волосами, и заорал что было мочи:

– Вы все живёте в реалити-шоу! Ваша жизнь – иллюзия! Ничего этого нет! Очнитесь!

Народ в ужасе отшатнулся от меня, будто от прокажённого. То ещё зрелище, наверное, было, ха-ха. Представьте, да, гуляете вы такие, кеды новые покупаете, сковородку – мамаше на день рождения, в руках – пакеты всякие с брендовыми логотипами, а тут я залетаю: опа,bonjour, а не хотите истину в ебальце?

Ну ладно, ладно, я и не спрашивал вообще‐то. Мне не приходила в голову мысль о том, что разрушать чьи‐то привычные устои может быть бестактно, невежливо и всё такое. В тот миг я ощущал себя пророком. И готов был умереть за свою правду.

– Что вы мне сделаете, мрази?! Хотите угандошить – давайте, блядь! Вперёд!

Я отпихнул каких‐то тёток и вбежал в магазинчик, где торговали посудой: кастрюлями, там, ковшиками, турками кофейными – они блестели и сияли в свете софитов, будто экспонаты в музее. Но вершиной композиции было знаете что? Правильно, ножи. Те самые, из рекламы, чёрные, один из которых таскал с собой Ван.

Нож – это высокое искусство, облачённое в простую форму. Крепкое, надёжное оружие, разрубающее узлы противоречий. И способное быстро и красиво вспороть человеческое брюхо, обнажить вязь блестящих кишок.

Я схватил один из ножей и выскочил обратно в вестибюль. Руки тряслись, словно у пьяного.

– Васиштха?– воззвал я к голосу разума. – Ты тут?

Мне хотелось, чтобы она ответила. Сказала что‐то типа: «Да, котик,c’est la vie[10]». Или в крайнем случае: «Тупой осёл, какого хера ты творишь?» – я бы обрадовался чему угодно. Уверился бы в том, что не один, почувствовав твёрдую почву под ногами.

– Васиштха! Ну скажи хоть что‐нибудь!

Но она молчала. В голове не отдавалось ни единого звука, кроме бешеного биения сердца.

В целом мире не осталось никого, кто мог бы отстоять правду вместе со мной. Я был одинок, беспомощен, как ребёнок, забытый родителями в отделе детских товаров. Который поначалу вдохновенно рассматривает игрушки, бегает туда-сюда с пластиковым мечом, представляя себя рыцарем, а потом вдруг замирает посреди магазина. Становится холодно, тревожно и темно, ведь никто за ним не приходит, некому забрать его домой.

Меня охватил приступ экзистенциальной тоски, о которой пишут в книгах.

– Жизнь бессмысленна! – взвыл я, придавленный этим осознанием, как бетонной плитой. – Ничто не имеет смысла! Вот же срань!

Всё было напрасно: никто не собирался воспринимать мои слова всерьёз. Видимо, люди ещё не дозрели до понимания того, с чем столкнулись. Не верили. Или не хотели верить, что, в общем‐то, одно и то же. Ведь лучшее шоу получается лишь в том случае, когда его участники на время забывают об искусственности всего происходящего и полностью отдаются своим ролям. Только тогда оно становится по-настоящему увлекательным и захватывающим. Или же абсурдным, как сейчас. Без этого зрелища человек не в состоянии выжить. И готов пойти на любые уловки в надежде его сохранить.

В общем, неудивительно, да, что в ебало получил именно я?

Выпуск третий

Гори, горюй

Как вы знаете, ребята, именно на этом моменте повествование оборвалось. Прекрасный клиффхэнгер, не правда ли? Герой оказывается в безвыходной ситуации. Что же он будет делать? Удастся ли ему преодолеть внутренний кризис? Сохранить рассудок и жизнь? Столько вопросов и ни одного ответа!

О да, рейтинги были запредельные. Даже несмотря на то, что мои слова про реалити-шоу эти ублюдки вырезали на монтаже, как и визит к Майе. Со стороны всё выглядело так, будто я, потрясённый внезапной смертью нового знакомого, залетел в торговый центр и стал орать о тщетности бытия. Эк расчувствовался, да?

Вы вытирали скупые слёзы умиления.

Вы спрашивали: «А что же будет дальше?»

Вы обсуждали выпуск с приятелями, наперебой споря о том, поедет ли Придурок крышей или останется в добром здравии.

А я в это время сидел на асфальте, разглядывая запачканные в крови кеды, и не понимал, зачем вообще живу. Досада и отчаяние сменились растерянностью. Весь мой маленький мирок вдруг рассыпался, как карточный домик.

– Знаешь, в чём твоя проблема, котик? –спросила Васиштха, чей голос я уже и не надеялся услышать. Настолько спокойно, обыденно, будто никуда и не уходила. Хотя, наверное, так и было: она решила понаблюдать со стороны. Посмотреть, как я буду себя вести, к каким выводам приду. И, поняв, что мозгов у меня не прибавилось ни на грамм, сказала: – У тебя слишком беспокойный ум. Суетливый человек хуже осла.

– Ну спасибо,– огрызнулся я. Делать комплименты Васиштха, конечно, умела, этого таланта у неё было не отнять. Ей недоставало только отзывчивости и пунктуальности.

Я по-прежнему злился из-за того, что она бросила меня в одиночестве. Не мог простить ей внезапного исчезновения. Разве я многого просил? Мне хотелось только поговорить. Болтовня всегда была единственной вещью, которая успокаивала мои нервы, помогала структурировать мысли. В молчании я чувствовал себя крайне неуютно.

Васиштха сказала:

– Человеку спокойному нечего терять и нечего искать. Его не печалят лишения, не затрагивают страдания. Он не цепляется за прошлое и ничего не ждёт от будущего. Его ум подобен ровной глади воды.

Васиштха сказала:

– Так что угомонись, блядь, уже.

Я вздохнул и заново завязал шнурки, чтобы получились ровные красивые петельки, одинаковые с двух сторон. Не знаете, как контролировать собственную жизнь, – начните с малого, ребятки. Приведите в порядок кеды. Гарантирую: вам ненадолго полегчает.

Хотя вот мне что‐то не помогло. Состояние было крайне паршивое.

– Слушай, Васиштха,– подумал я, озарённый гениальной идеей, – может, сходить утопиться? Хоть помоюсь заодно.

Знаете, в чём заключается главное достоинство мёртвых? Они не умеют паршиво шутить. А в том, что надолго в рядах живых задержаться не получится, я не сомневался. С бородатым бедолагой дружки Майи расправились быстро и без сожалений, логично было бы предположить, что меня ждёт та же участь. Коммерческая тайна – это вам не хер собачий. С другой стороны, формально я так и не подписал договор, а значит, никаких условий сделки не нарушил. Ай да молодец, пацанчик!

Слушайте мудрость веков, вы не просили, а я всё равно скажу: не знаете, как поступить, – действуйте непредсказуемо. Все обалдеют от вашей бесстрашной наглости, и, может, вам повезёт. Удача любит безбашенных дураков.

Пекло стояло адское, и виски снова взмокли от пота. Кровь спёкшейся коркой покрывала лицо. Я чувствовал себя тёлочкой в солярии, намазавшейся новомодной маской – такой, знаете, с биодобавками, которая очищает поры, делает кожу мягкой и бархатистой.

– Мне кажется, –протянула Васиштха, – в твоём случае самосожжение было бы лучше.

Шутка могла бы показаться очень остроумной, учитывая, что в сорокаградусную жару у меня нещадно плавилась жопа, готовясь вспыхнуть прекрасным всеочищающим огнём. Но вместо того чтобы расхохотаться, я, поражённый в самое сердце, вскочил и ударил ногой по ни в чём не повинному фонарному столбу. Очень зря: он‐то ничего не почувствовал, а я взвыл от боли.

– Ты думаешь, это смешно?!

– А разве нет?– с прежней невозмутимостью отозвалась Васиштха.

– Пиздец, ну ты и тварь! – во весь голос взревел я, отчего мимо проходящие женщины с пакетами покосились на меня как на умалишённого. – Вот же мразь, а! Да как у тебя вообще хватает совести напоминать?!

Вы знаете, ребята, это была болезненная тема, и я избегал её всеми силами. Ни с кем не говорил после случившегося, кроме полиции и психолога из соцобеспечения. Но, как часто бывает, против собственной воли продолжал возвращаться мыслями в тот злосчастный день. Думать, мог бы я что‐нибудь изменить. Поступить иначе, например, проигнорировать мамашу и остаться дома. Возможно, тогда она была бы ещё жива, а я не слонялся бы по улицам, пытаясь понять, куда приткнуть свою задницу и чем набить кишки, чтобы не скопытиться от голода.

Вы помните тот выпуск? Конечно, блядь, помните, на хера я спрашиваю‐то вообще? Это была одна из самых высокорейтинговых серий. Вам, ублюдкам, понравилось увиденное. Что вы почувствовали? Сожаление? Ужас? Восторг? Давайте, признавайтесь, обещаю, бить не буду. Ну, если только слегка.

А знаете, что тогда испытал я? Совсем ничего. Вам кажется это странным? Нет, серьёзно, именно так всё и было, но не спешите вешать мне на шею табличку «бессердечная тварь». Заткнитесь, раз уж ни хрена не разбираетесь, ладненько?

Вы же понимаете, когда я в последний раз выходил из дома, ничто не предвещало беды. Мамаша сидела на диване в гостиной и смотрела телик. Там было что‐то про фараонов и их разграбленные гробницы, я не вслушивался, и она, судя по всему, тоже. Её куда больше интересовало другое занятие: красить ногти перламутровым лаком. Это, как сейчас помню, был такой пошлый розовый цвет, который обычно любят девочки и тётки лет пятидесяти, ностальгирующие по ушедшей красоте. Но мояmaman была ещё молода, ей едва исполнилось сорок, и лицо её, белое, как у призрака, в свете телеэкрана казалось почти юным.

–Rémy, mon chér,– сладким голосом невинного ангела сказала она, когда я сделал шаг к окну, чтобы взять рюкзак.

Французский у неё был чуть грязноват, что, в общем‐то, неудивительно: с носителями языка мамаша никогда не общалась, впитывала познания через учебники, фильмы и песни. Зато меня, мелкого, запихнула на курсы, не дав насладиться беззаботным невежеством детства. Помню, я дико обиделся: денег на комиксы у неё, оказывается, не было, а на эту придурь вдруг нашлись. Как несправедлив наш странный мир!

– Не захватишь вишнёвого эля? – как бы между делом спросила она. – Только смотри, чтоб был холодный. И не вздумай брать ту ослиную мочу, которую принёс в прошлый раз.

– Да? – усмехнулся я, оборачиваясь. И не упустил случая съехидничать: – Ну, раз ты настаиваешь, возьму козлиную. Чтоб не обижать твоё тотемное животное.

Она сложила губы в трубочку и подула на пальцы.

– Опять начинаешь.

– А ты и не заканчиваешь. Неделю уже не просыхаешь.

Мамаша вздохнула и страдальчески закатила глаза.

– Да не пила я, Реми, ну хватит уже! – И с этими словами снова окунула кисточку во флакон, принявшись покрывать ногти очередным слоем лака. На самом деле это было что‐то вроде медитации: она не умела сидеть с пустыми руками. Вечно крутила в пальцах то пульт, то резинку для волос. Лопала воздушные пузыри на плёнке – это её успокаивало. Впрочем, гораздо хуже, чем стаканчик виски.

Мояmaman терпеть не могла, когда я напоминал о том, что она слегка – самую малость – перебарщивает с выпивкой. Хотя нет, ха-ха, я её не щадил. И обычно говорил что‐то вроде:

– Опять нажралась как свинья.

Или:

– Я, блядь, тебя в рехаб сдам, сука ты тупая.

Ну, вы понимаете, мои чувства к ней были исключительно нежными. Но мамаша почему‐то обижалась, как несправедливо обруганный ребёнок. Странно, да?

–Tu t’entetes a tout tenter[11], – начал я, скрестив руки на груди. – Давай, продолжай.

Это было моё любимое развлечение. Верный способ проверить, до какой степени она окосела: если сумеет без ошибок произнести одну из французских скороговорок, значит, ещё не успела налакаться. Запнётся раз – можно с уверенностью сказать, что в ней пара бокалов мартини. Два – целая бутылка. Три – маме больше не наливать, пора тушить свечи и тащить тазик.

–Tu t’uses et tu te tues a tant t’enteter[12], – отчеканила она. И, довольная собой, бросила на меня торжествующий взгляд.

– Смотри-ка, – удивлённо хмыкнул я, – и правда трезвая.

На губах её заиграла победная улыбка.

– Две бутылочки,je vous prie[13].

– Обойдёшься. Тебе и одной хватит, – с непоколебимостью отрезал я и забросил на плечо рюкзак.

В общем‐то, это был наш последний разговор, так что запомнился он очень хорошо. Потом я долго прокручивал его в голове, думая, какие бы слова подобрал, если бы знал, чем всё кончится. Но что можно сказать человеку, которого больше не увидишь? У меня до сих пор нет ответа на этот вопрос. Вероятно, потому что я тупой.

Но мы опять отвлеклись. Короче говоря, найти нужное пойло оказалось не так‐то просто. Квест был тот ещё. Пришлось обойти несколько магазинов, поругаться с продавцами, пытавшимися всучить мне ту самую ослиную мочу, которая не удостоилась одобрения моей маменьки. В одном месте у кассира не было сдачи, в другом распалялся какой‐то доходяга, пьяный в стельку.

– Я те говорю, – он едва держался на ногах, и язык у него заплетался, – в натуре, за нами следят! Бляди сатанинские… думают, я их не вижу. Ага, щас!

Тогда я не придал значения его словам. Решил, что у чувака белая горячка, и мимоходом заметил:

– Бухать надо меньше.

Теперь мне кажется, что люди в торговом центре подумали то же самое, когда я носился туда-сюда с ножом в руках. В принципе, неудивительно. Представьте себя на их месте. К вам влетает какой‐то идиот, перемазанный кровью, и начинает нести конспирологическую хрень. Ха-ха, да любой нормальный человек решил бы, что перед ним обдолбанный психопат-шизофреник!

Ну да ладно, это лирическое отступление. Я намеренно растягиваю рассказ, чтобы не подходить к его главной части. Могу ещё до кучи небо описать. Оно было такое чёрное-чёрное, знаете, будто выкопченное. Поиски эля заняли у меня часа два (он, кстати, называлсяBuddha’s Grave, не знаю, зачем вам эта информация, просто живите с ней). И к тому времени, когда я закончил, уже стемнело.

Я шёл с бутылкой, злой как чёрт, и думал, что неплохо было бы расколотить �