Четыре предела свободы. На подступах к Иному. Стратегия и тактика становления личности
Если бы бытие не могло быть иным, чем оно есть, то сама свобода без остатка растворилась бы в бытии. «Возможность иного», «возможность инобытия» составляет поэтому конститутивный признак свободы
С.А. Левицкий«Трагедия свободы»
Благодарности
Сложно претендовать на авторство текста, который пишется в кругу близких по духу людей и текстов. В этой ситуации различные идеи подхватываются, трансформируются, перетекают, возникают одновременно в разных местах, забываются, а затем всплывают уже в измененном виде. Случайно брошенное слово или промелькнувший образ, прочитанная фраза или новая, порекомендованная друзьями, книга прорывают плотину накопленного (но до этого момента не воплощенного) потенциала смыслов, а результатом «неудачной коммуникации» становится понимание работы заклинившего механизма структуры личности и метода его «починки».
Иногда достаточно даже не собеседника, а внимательного (или хотя бы притворяющегося таковым) слушателя. Проговаривая ему интересную, но уже высказанную когда-то мысль, ты вдруг неожиданно для самого себя выражаешь в ней что-то новое.
В какой-то момент уже невозможно с точностью определить авторство той или иной идеи или какой-то ее части, того или иного термина или методического подхода. Но, может, это не так уж и важно, если эти идеи удается по-настоящему усвоить, пропустив одни через тигель мышления, а другие через горнило опыта. Имеет значение лишь то, что такое усвоение помогает уберечь их от опасности искажения.
Поэтому я хочу выразить благодарность всем соавторам и заранее попросить прощения у тех, кому покажется, что это именно его идея или предложенный им термин прозвучали в книге, а сам он обойден заслуженным вниманием.
Спасибо Олегу Георгиевичу Бахтиярову за психонетический метод, помощь и всестороннюю поддержку. Без него эта книга не появилась бы на свет ни в каком виде. Спасибо Рустаму Муслимову и Алине Красновой за труд по вычитыванию текста и за ценные советы; Сергею Брызгалину за консультации по вопросам, касающимся намерения и сверхпроизвольного действия; Дарье Халаджиевой за предложение провести вебинар на тему «Четыре предела свободы», с которого все и началось; Владимиру Васильевичу Долгачеву за бесценный опыт; Павлу и Любови Аксеновым за практические примеры действий в соответствии с Ценностями; Оксане Завадской за помощь в исследовании тонкостей творческих актов; Алексею Урусову и Павлу Кораблеву за то, что показали вход в Лабиринт; Александру Мартынову, Вадиму Федорову и Владимиру Мелешину за плодотворные дискуссии и помощь с ответами на возникающие вопросы; Дмитрию Коваленко за рекомендованных им авторов и за проявленный интерес; Галине Гаус за терпение и поддержку.
Пусть эта скромная и местами сложная для восприятия книга будет для всех и – от каждого.
В том числе – для меня вчерашнего от меня сегодняшнего.
Автор
Предисловие
Текст, который представлен вниманию читателя, проявлялся в процессе своего написания, подобно дороге, возникающей под ногами идущего. Первоначально у него не было плана и не существовало завершенного образа, который вынуждал бы меня следовать заранее намеченным маршрутом. Именно этот момент показался мне значимым, поскольку такой подход полностью соответствует идеям, раскрываемым в книге. Никакая, предварительно заданная «снаружи», цель не определяла собой процесс порождения идей и их конечный результат.
Получившееся можно уподобить карте Лабиринта сознания, путь по которому запутан и усеян многочисленными ловушками и тупиками. Стены и даже потолок картографируемого Лабиринта сложены из личностных и психических структур сознания, привычных способов поведения и паттернов восприятия, языковых конструкций и личной истории, и возведены вокруг собственного «я».
Обнаружив себя в самом сердце такого Лабиринта, мы начнем последовательное изучение мира сознания и действующих в нем сил и законов. На этом пути нам станут встречаться люди, тексты, идеи, ситуации… И, возможно, в какой-то момент мы почувствуем в руке ту путеводную нить, которая там находилась с самого начала путешествия и без которой шансы выбраться из Лабиринта равнялись бы нулю.
Хочется верить: по мере продвижения по Лабиринту мы будем все чаще ощущать на своих лицах движение свежего воздуха и тот зыбкий свет, что, робко пробиваясь сквозь кромешную тьму, распугивает копошащуюся в ней хтонь.
Стратегия чтения, которую я хотел бы предложить читателю, логично вытекает из приведенного выше подхода к ее написанию. Пусть эта книга станет приглашением к со-путешествию, к совместному исследованию Лабиринта сознания и того, что находится за его пределами. Ну а поскольку представленная «карта» содержит в себе множество лакун и «белых пятен», наше путешествие должно подразумевать возможность внесения в нее уточняющих правок и освоение «необжитых земель».
В процессе такого освоения читателю предлагается не отбрасывать сходу какие-то спорные, не вполне понятные или даже провокационные идеи и положения. В то же самое время не следует принимать на веру те утверждения, которые постулируются автором как нечто само собой разумеющееся. Надо стараться все рассматривать через призму собственного опыта и мышления.
Очень важно не игнорировать обильно обеспечиваемые текстом «семантические пустоты» и противоречия, рассыпанные то там, то здесь, подобно хлебным крошкам Гензель. Ведь только смело и безоглядно погружаясь в обнаруженные неопределенности, мы получаем шанс открыть для себя и других нечто действительно новое.
Изначально эта работа рассчитывалась на круг людей, знакомых (хотя бы в общих чертах) с разработками Олега Бахтиярова: с основными положениями психонетики (практические методы «инженерии» сознания) и с ее феноменологией. Но в процессе написания возникло понимание, что книга может быть полезна и более широкому кругу читателей, заинтересованных в исследовании проблематики свободы.
Введение
Основная задача данной книги – рассмотрение идеи свободы. Однако под «свободой» здесь следует понимать не то рафинированное и отвлеченное понятие, которое стало достоянием культуры неоромантической эпохи и было превращено ею в своеобразный фетиш, а результат динамического восхождения, меняющего статус ее «носителя» с бытового на бытийный.
Мы не ставим перед собой цель показать, что реализация неуправляемого хаоса желаний или бунт ортега-и-гассетовского «массового человека» не является свободой; не собираемся подвергнуть сомнению потенциальное определение свободы как возможности выбора из сотен сортов колбасы (пожалуй, во всех этих случаях все же можно обнаружить некоторые следы свободы, имеющей онтологический статус). Нам интересно проследить как будет меняться понимание свободы при трансформации человеческого существа и того мира, со-творцом которого он является.
У свободы много лиц и имен. Сама попытка сформулировать, чем именно она является, была бы чересчур самонадеянной. Как бы мы ни старались это сделать, свобода по самой своей природе всегда будет ускользать из той языковой клети, в которую мы пытаемся ее поместить: никакие определения не могут исчерпать ее сути.
Поэтому будет осуществлена попытка рассмотреть свободу объемно: взглянуть на нее с разных ракурсов, сохраняя при этом некоторое пространство недосказанности и неполноты определения. Ведь свобода не столько гипотетична, сколько эмпирична, а потому нам вполне доступен прямой опыт соприкосновения с ней.
Все это многообразие должно помочь Читателю собственными силами совершить смысловую операцию интеграции представленного материала и ответить на вопрос «Что есть свобода?»
Свобода как ценность всегда присутствовала в человеческой истории и культуре. Но ее понимание неизбежно трансформировалось от эпохи к эпохе, от цивилизации к цивилизации. Красной нитью через всю историю человечества проходит понимание свободы в ее социальном и политическом аспектах: свобода от физического рабства и подчиненности чужой воле, независимость от общества, свобода слова.
Другой «смысловой нитью» является понимание свободы как возможности и способности беспрепятственно реализовывать возникающие желания, осуществлять личный произвол.
Третье понимание связано со свободой выбора. Так современный человек, вскормленный идеалами консьюмеризма, чувствует себя вполне свободным лишь тогда, когда его способность выбора не ограничена. Но уже у античных философов (и в особенности у стоиков) обнаруживаются иные смысловые оттенки данного понятия. Так Эпиктет смещает акцент свободы от общественного и телесного к духу и воле: «Без власти над собой невозможно обрести свободу»; «Свобода – это независимость мысли»; «Кто свободен телом и несвободен душою, тот раб; и, в свою очередь, кто связан телесно, но свободен духовно – свободен»; «Человек со свободной волей не может быть назван рабом».
Действительно, все попытки построить свободное общество, состоящее из индивидов, безоговорочно порабощенных собственными страстями, закономерно заканчивались диктатурой, в том числе диктатурой демократии или потребления. Ведь если отдельные индивиды не обладают личностной свободной волей, то «правильная» воля будет неизбежно навязана им сверху – властью или рекламой.
В словаре Даля одно из определений свободы гласит: «Возможность действовать по-своему; отсутствие стесненья, неволи, рабства, подчинения чужой воле». Это, в общем то, соответствует древнейшему ее пониманию. Но, прежде чем брать данное определение на вооружение и освобождаться от чужой воли, было бы неплохо разобраться: что из себя представляет наша собственная воля и есть ли она?
Заметим, что слово «воля» в современной культуре обросло бытовыми коннотациями и опошлилось многочисленными руководствами «для чайников» с «говорящими» названиями: «Как развить силу воли?», «Наука самоконтроля» и т. п. Такая «сила воли», обычно сопровождаемая «сжатыми зубами и сдвинутыми бровями», помогает решать некоторые задачи и даже добиваться поставленных целей. Но за фасадом подобных операций неизбежно накапливается внутренняя неудовлетворенность собой и сопутствующее ей напряжение. На поверку такая «сила воли» оказывается внешним элементом в отношении глубинных слоев человеческого существа.
Действие же той природной Воли, которая будет рассмотрена нами немного позже, отличают такие свойства, как естественность, целостность и полнота. Действие Воли неделимо, оно не содержит в себе никакого противоречия и конфликта, а потому обладает властью менять «человека сокровенного».
Это не про «побороть желание курить», а про «перестать хотеть курить», не про лицемерное «я тебя прощаю», а про искреннее и безусловное прощение другого от всей своей души, не про раскалывание себя на две противоборствующие части, а про исцеление.
Обычно свобода и воля рассматриваются в антропологическом контексте, т. е. в ключе, исключающем всякую трансцендентность. Впрочем, даже ограниченное лишь посюсторонним бытием знание свободы можно попытаться экстраполировать за пределы этого горизонта. Можно превратить это знание и в способ указать на то, образом чего является свобода.
Хотя некоторое отступление от «горизонтального правила» было осуществлено еще Платоном, наиболее громкое трансцендентное звучание идея свободы получила с приходом в мир христианства. Это произошло на стыке двух эпох, в синтезе античной философии с религией откровения Нового завета. Христианская традиция дополнила понимание свободы новым смыслом: в своем предельном значении свобода стала пониматься как синергийное отношение двух воль – человеческой и Божественной.
Доказать фундаментальное наличие свободы невозможно, поскольку она является реальностью, имеющей субъективное, личностное измерение, познаваемое в опыте. Факт свободы не может быть ни установлен, ни опровергнут приборами или внешним наблюдателем: так многочисленные эксперименты Либета «доказывают» отсутствие свободы воли лишь в ангажированных интерпретациях сторонников редукционизма, произвольно подменяющих причину следствием и сводящих субстанцию к субстрату.
Поэтому мы ограничимся лишь общим указанием на существование необходимого условия свободы: на наличие фундаментальной неопределенности, лежащей в основании всех уровней бытия и перечеркивающей детерминизм как фатальность1.
Любые попытки апологии свободы перед теми, кто заранее отказывает ей в существовании, являются делом совершенно бесперспективным. Более того: даже вредным, поскольку могут стать в некотором смысле формой «принуждения к свободе», а свобода не терпит принудительности.
Таким образом, эта книга адресована тем, для кого свобода уже стала частью действительности, и всем «заинтересованным лицам», чья позиция допускает хотя бы саму возможность необусловленного действия.
В завершение следует добавить, что одним из лейтмотивов книги станет рассмотрение проблематики Иного.
Об Ином нельзя сказать прямо, на него не получится указать пальцем. Поэтому все, что мы можем сделать – это лишь намечать подступы к нему, указывать на то, чем оно не является. А еще – попытаться создавать условия для его проявления. Но – вне всяких гарантий результата.
О структуре книги
В самой первой, «спойлерной» главе, под названием «Четыре предела свободы», будут кратко рассмотрены «четыре свободы», три из которых принадлежат к онтическому уровню (то есть к горизонту человеческого существования), и один – к онтологическому.
Три «онтические» свободы – это свобода от непроизвольности, свобода от выбора и свобода творчества.
Онтологическая свобода, в свою очередь, есть размыкание границ сугубо человеческого и появление вертикального измерения. Как мы сможем убедиться, получившееся в итоге такого размыкания находится уже за рамками, определенными противопоставлением свободы и несвободы. Это – нечто «за пределами» свободы.
В качестве способов достижения, а затем и преодоления онтических пределов будут применяться технологии и процедуры работы с сознанием, детально разработанные в рамках психонетического подхода2. В свою очередь, для описания методов достижения онтологического размыкания автором будут рассматриваться средства, присущие православной традиции. Вопрос о том, возможно ли и как именно возможно такое размыкание в рамках иных традиций, мы оставляем в стороне.
Кроме классификации по «четырем пределам свободы» мы вводим еще одну важную нормировку, которую назовем «три уровня (или три плана) бытия». Эти уровни вводятся, чтобы методически структурировать используемый в книге материал.
Три уровня, или плана бытия:
Первый уровень: Консциентальный
Второй уровень: Антропологический
Третий уровень: Синергийный
Рассмотрим их здесь подробней.
1. Консциентальный уровень (от лат. conscientia – сознание) представляет собой «мир» сознания. Оно может рассматриваться нами автономно от других «составляющих» человека, поскольку для изучения сознательных феноменов достаточно обладать одной лишь способностью осознавать.
Основные понятия, используемые при рассмотрении данного плана бытия3:
– Я (Субъект)
– Сознание
– Воля
Для исследования сознания мы будем придерживаться феноменологического подхода. Однако – без претензии на непогрешимое соответствие одноименному философскому направлению, разработанному Эдмундом Гуссерлем.
Феноменологичность здесь будет означать в первую очередь следование принципам опытного, эмпирического постижения, по возможности очищенного от мистики, метафизики и теологии (за исключением нескольких ссылок на греческие мифы, имеющие своей целью скорее художественное и метафорическое значение, нежели гносеологическое). Впрочем, это не должно помешать нам строить модели, адекватно описывающие феноменологию сознания.
Терминологический аппарат описания данного «плана бытия» схож с феноменологическим, но в значительной степени заимствован у психонетики (см. примеч. 2). Так или иначе, психонетическое описание генетически родственно феноменологическому.
В качестве инструмента исследования сознания мы будем использовать аутогенные психотехнические методы. Это связано с тем, что сознание обладает:
– относительной прозрачностью и понятностью протекающих в нем процессов,
– возможностью для осуществления в нем произвольных операций (например, операцией управления вниманием).
2. Антропологический, или холистический уровень. Это – весь человек как целокупность духовных, душевных, психических, ментальных и телесных устроений.
Поскольку одной из основных задач книги является рассмотрение вопросов преодоления обусловленности и «пробуждения» волевой активности, данный план бытия будет нами рассматриваться, главным образом, как органичный сплав двух «миров»: мира сознания и мира души, соединяемых в личности человека.
«Личность не часть какого-либо целого, она заключает целое в себе. Поставленный на грани умозрительного и чувственного, человек сочетает в себе эти два мира».
В.Н. Лосский, «Очерк мистического богословия Восточной Церкви» [3]
Можно сказать, что мы в стремлении к целому дополняем мир сознания и смыслов (рассматриваемый феноменологически) миром души и чувств. Данный план бытия будет рассмотрен нами концептуально с позиций, разработанных преподобным Максимом Исповедником.
Основные понятия этого уровня:
– личность (лицо),
– природа,
– природная воля.
Все они конституированы православной антропологией.
В целом эти понятия соответствуют основным терминам консциентального плана, хотя и не тождественны им (о чем дополнительно будет сказано ниже). Но это не столько концептуальная или феноменальная нетождественность, сколько контекстуальная. Поскольку рассматриваемый план бытия «шире», чем предыдущий, то и основные понятия должны рассматриваться «шире».
Так, если «Я» обладает сознанием, и рассматривается нами исключительно в рамках сознательного контекста, то личность – это тот же самый «Я-субъект», но обладающий уже всей полнотой человеческой природы (включая сознание, душу и тело) и вместе с тем не сводимый к ним.
Существует еще один термин – ипостась, который снимает данную терминологическую проблематику. Он может полноценно замещать собой слова «Я» и «личность» и применяться при описании «я-бытия» всех трех бытийных пластов. Аналогично термин «природа» включает в себя сознание, но не исчерпывается им.
Природная воля обнаруживает свое сходство с консциентальной Волей, но с той поправкой, что она есть категория, исследуемая в рамках иного подхода. Отсюда существенная (но не сущностная) разница в определениях: термин «природная воля» носит скорее концептуальный характер, в то время как «Воля», введенная нами в рассмотрение на предыдущем уровне, – феноменальна, а местами и онтологична.
На антропологическом уровне бытие замкнуто в пределах горизонта человеческого существования. Выход за его пределы будет означать добавление вертикального измерения, которое меняет онтологический статус человека. Поэтому данный тип размыкания назван онтологическим.
Способы такого размыкания обнаруживаются в христианской традиции: это аскеза, молитва, трезвение – все, что подводит человека к обо́жению и синергийному взаимодействию с Божественными энергиями. Особенно ярко эти способы отражены в практике исихазма.
Данные способы не просто организмичны, поскольку требуют задействовать всего человека целиком, включая его чувства. Они еще и мистичны, сверхъестественны, в отличие от вполне естественных методов онтического размыкания. Они «требуют» участия в этом процессе другой Личности, свободно открывающей себя всякому восходящему по «духовной Лествице».
3. Синергийный уровень. Здесь все духовно-душевные силы человека сверхъестественным образом входят в соединение и соработничество с Инобытием. Переход на этот уровень достигается путем размыкания антропологических границ и носит преображающий человека характер.
Если предыдущий план бытия строился как сплав различных начал и сил человека, то здесь рассматривается синтез человеческого и Божественного. Поскольку между человеческой природой и Божественной сущностью пролегает бесконечная онтологическая дистанция, данный синтез мы должны понимать именно как энергийный: человек входит во взаимодействие не с самой Божественной природой, а с тем, что преподобный Григорий Палама предложил называть нетварными Божественными энергиями.
Синергийная антропология была подробно разработана в трудах С.С. Хоружего, Этот метод будет, помимо прочего, использоваться нами при рассмотрении данного уровня бытийности.
Сразу отметим, что, в отличие от двух предыдущих уровней, синергийный план не имеет границ и потому принципиально открыт. Это открытость никогда не достижимого горизонта, подразумевающего возможность бесконечного приближения к мета-антропологической Цели, или Телосу.
Термины «личность», «природа» и «воля» по-прежнему сохраняются в качестве важнейших понятий данного уровня описания, но приобретают новые звучания. Это связано с тремя основными факторами.
Во-первых, на высших ступенях исихазма (мистическая молитвенная практика православия) все человеческое существо достигает небывалого уровня целостности: прекращается дробление человеческой природы на отдельные фрагменты и происходит ее соединение с Божественными энергиями-Именами. Привычная феноменологическая интенциональность (направленность) сознания трансформируется в то, что Сергей Хоружий назвал «холистической интенциональностью», а молитва превращается в безмолвное созерцание, не имеющее перед собой предметной цели.
Во-вторых, происходит то, что в православии называется обо́жением: человеческая природа, включая тело и волю, становятся сообразны тем энергиям, с которыми они соединяются.
И, в-третьих, у человека формируются новые сверхчувственные «органы», позволяющие ему воспринимать духовную реальность. Примерами этого являются переживание фаворского света, особой сердечной теплоты, видение будущего и др.
Поскольку между указанными выше разноуровневыми основными понятиями различных планов бытия прослеживаются однозначные соответствия, разделение на три бытийных уровня является удобной схемой. Она должна позволить Читателю применять метод аналогии при осмыслении наполняющих эти планы содержаний.
Эти инварианты, подобно «полисемантическим стержням», насквозь пронзают собой структуру бытийных планов и позволяют обнаруживать новые грани каждого из уровней через призму двух других.
* * * *
Структурно книга строится следующим образом.
В первой ее части будет сделана попытка проблематизировать текущее состояние человека, обнаружить причины такого состояния. Первая глава в кратком изложении наметит основные положения книги, используя для этих целей миф о Тесее и Минотавре. Она содержит в себе довольно специфическую терминологию, которую следует понимать контекстно; подробней она будет раскрыта в последующих главах.
Вторая, третья и пятая части будут посвящены основным положениям «трех планов бытия» и проблематике Иного.
В четвертой части рассматриваются способы преодоления главных «онтических барьеров свободы»; они не разбиваются по трем уровням, поскольку имеют отношение к каждому из них.
В приложение вынесены практические процедуры и методики, имеющие, главным образом, выраженный психонетический характер. Знакомство с ними предлагается Читателю, чтобы проиллюстрировать некоторые положения и понятия этой книги.
* * * *
В самом общем виде преодоление «четырех пределов свободы» сводится к двум основным стратегиям:
I. Обнаружение субъектной де-центрированности, связанной с отождествлением субъекта со структурами сознания (или, в другом описании – смешением личности с природой) → разотождествление с ними → преобразование этих структур.
II. Обнаружение и прекращение непроизвольности (упроизволение) → преодоление произвольности → сверхпроизвольность. Здесь необходимо обратить внимание на то, что выражение «произвольное действие» не всегда тождественно «волевому действию», как оно рассматривается в психонетике, поскольку волевое действие в своем предельном и небытовом смысле не обусловлено ни личностью, ни теми целями, которые она ставит. Пока произвольность и непроизвольность предлагается понимать так, как они обычно понимаются в психологии.
Дадим этим важным для нас терминам (произвольное и непроизвольное действие) первичные определения:
Непроизвольное действие – импульсивное или неосознанное действие, реакция на внешний раздражитель или внутренний стимул, рефлексы, автоматизмы. В отношении такого действия мы обычно выносим вердикт: «со мной произошло» или «случилось помимо меня». Пример: «Я рассердился». По умолчанию подразумевается, что за такое действие мы не готовы нести всю полноту ответственности, поскольку субъект такого действия, а, стало быть, и ответственности, для нас самих не вполне определен.
Произвольное действие – действие, определяемое сознательно поставленной целью; способность подчинять целям свое поведение и психические процессы. (Обратим внимание на важный момент: цели здесь первичны.) Такое действие всегда «принадлежит мне»; в отношении этого действия мы всегда можем утверждать: «это сделал я». Пример – «Я осознанно уволился с работы».
Но помимо этих двух типов действия, составляющих методически важную для нас оппозицию «произвольное-непроизвольное», необходимо ввести еще один тип действия, который нам не всегда очевиден. Назовем его сверхпроизвольным действием.
Его описанию и способам достижения будет посвящена значительная часть книги; пока же определим его как действие, не присвоенное себе локальным «я», но при этом осуществляемое «не без моего участия».
Такое действие больше, чем произвольность. В отличие от произвольной активности, которая «делается мной» из привычного состояния сознания, сверхпроизвольность является волевым саморазворачивающимся процессом, инициируемым тем активным и единым началом, которое еще не «расслоилось» на локальное «я», действие и его рефлексию. Мы можем обнаруживать результаты такого действия, но в привычном смысле слова «я» им не управляет, поскольку не порождает его.
* * * *
В заключение необходимо сказать несколько слов о тех затруднениях, которые возникают при попытке согласовать понятийно-терминологические аппараты различных бытийных уровней между собой. Поскольку эти уровни в контексте книги не являются замкнутыми на самих себя и пересекаются друг с другом (как, например, в четвертой части, являющейся синтезом консциентального и антропологического планов), между разноуровневыми терминами, обозначающими одни и те же категории, необходимо установить соответствия.
Но при попытке «перенести» ключевой термин «сознание» из феноменологического или психологического описания в богословское, появляются определенные сложности, связанные со спецификой понятийно-терминологического аппарата православной антропологии. Так, пожалуй, термин «сознание» наиболее близок антропологическому понятию «ум» (греч. νοῦς – разум, мысль, дух), но вовсе не тождественен ему.
Данное затруднение можно объяснить не только античными корнями богословия, унаследовавшего у древних такие понятия, как дух, душа, мышление, разум, но и исключительным многообразием определений «сознания» в современном мире (часто противоречащих друг другу).
Впрочем, данная ситуация зеркальна: важнейшее понятие православной антропологии «душа» практически не обнаруживается в психологии и большинстве философских систем, заменяясь не вполне релевантным ему понятием «психика».
Аналогичная ситуация возникает и с пониманием воли, определяемой в богословии как «стремление к сообразному с природой», а в психонетическом описании – как ничем не обусловленная творческая активность.
Впрочем, по убеждению автора, такое различие между определениями не является критическим. Более того, можно обнаружить как в процессе «восхождения» в ту точку, из которой проясняется замысел книги, разница между этими понятиями постепенно исчезает: так Воля к творчеству и Воля к Благу объединяются в своей общей направленности к Иному.
Таким образом, указанные выше понятия могут рассматриваться не как взаимоисключающие, но как дополняющие и обогащающие друг друга новыми смысловыми оттенками (с поправкой на общий контекст и с учетом соответствующих оговорок по тексту книги).
В Приложении № 4 в помощь читателю будет приведена классификация основных терминов различных «бытийных уровней» на предмет их соответствия друг другу «в первом приближении».
Часть первая
Проблематиа свободы
Глава I
Четыре предела свободы
Перефразируя слова песни, хотелось бы начать так: «У свободы нет границ, у свободы есть только горизонт». Поскольку понятие «свобода» рождается из предельных базовых смыслов, которые не могут быть адекватно описаны в языке, попробуем рассмотреть его не только катафатически (в положительных описаниях и терминах), но и апофатически (методом отрицания). Попытаемся отсечь все то, что не является, а лишь «притворяется» свободой.
Нам необходимо обнаружить горизонты свободы. Это возможно сделать, только изучив данный вопрос с различных ракурсов и задавая ему объемное измерение. Такой способ рассмотрения должен стать своеобразным восхождением в ту точку, из которой станет ясно, что свободу невозможно опреде́лить никакими способами. Но можно определи́ть собственную фундаментальную несвободу и задать направление прочь от нее – в Иное, за линию горизонта.
В процессе «покорения» Лабиринта, можно обнаружить четыре «предела свободы», достижению каждого из которых, препятствует свой барьер4. Преодоление очередного препятствия будет означать выход к следующему пределу, за которым открываются новые горизонты.
В какой-то момент подобная цикличность «барьер-предел-барьер-…» прекращается. И – наш путь упирается в вертикальную лестницу, а горизонт сменяется бездонностью звездного неба.
Сразу заметим, что, настоящая глава является не столько «картой территории проблематики свободы», сколько «обзорной экскурсией по terra libertas».
Чтобы сделать данный текст более доступным читателю, в дальнейшем мы попробуем рассмотреть некоторые пределы через призму мифа о Тесее и Минотавре.
Условно нулевым барьером, с которым мы вынуждены столкнуться в самом начале, является неопределенность нашей цели и непрозрачность тех причин и стимулов, которые подвигли нас на поиски свободы. В слове «свобода» будто прячется нечто притягательное и многообещающее: намек на то, что в случае поиска (а еще лучше – обретения) свободы, наша жизнь наполнится важным смыслом.
Нулевой предел свободы возникает перед нами, когда мы решаемся задать себе главные и неудобные вопросы:
Что такое свобода? Свободен ли я? Могу ли я действительно желать свободы? Являюсь ли я субъектом своей жизни и тех решений, которые принимаю? А принимаю ли я решения? И как вообще понять, что это именно я их принимаю?
Даже не столько для того, чтобы получить ответы на эти вопросы, сколько для того, чтобы их себе задать, можно поставить эксперимент. В самом общем виде он будет сводиться к противопоставлению своего решения всему тому, что обычно «приходит» к нам: впечатлениям, желаниям, привычкам, реакциям.
Очевидно, что весь этот набор, как правило, реализуется вне нашей произвольной активности: нечто случается с нами и помимо нас, и так – всю жизнь. Чтобы в этом убедиться, достаточно просто понаблюдать за своим дыханием в течение 30 минут или все это время оставаться в неподвижности. Довольно скоро мы обнаружим странную активность, которая не была нами инициирована, – активность, направленную против нашего решения. Она может проявлять себя в виде возмущения, сопротивления, лени, скуки и т. п.
Провокация такого сопротивления, его обнаружение, а вслед за этим и «знакомство» с теми силами, которые стоят за ним, являются главной задачей нашего эксперимента. Гарантированно и наиболее ярко эти силы проявляют себя в момент совершения бескорыстных поступков, воплощения этических решений, осуществления выборов, противоречащих меркантильным интересам того, что мы привыкли считать своей личностью. Но в такой «игре» ставки уже весьма высоки и далеко не каждый захочет принимать в ней участие.
Поэтому пока можно ограничиться работой с дыханием. Если нам повезет, в какой-то момент мы сможем ясно увидеть, как нечто проживает за нас нашу жизнь; что мы, подобно библейскому Исаву, радостно отрекаемся от своих «первородных даров» – активности и творчества – в обмен на комфортную возможность быть пассивными наблюдателями происходящих с нами процессов5.
* * * *
Итак, если эксперименты проведены (хотя бы мысленно), проблематика поставлена и вопросы заданы, мы, оттолкнувшись от нулевого предела, можем начать свое «путешествие».
Барьер непроизвольности
Данный барьер обнаруживается, когда приходит ясное понимание, что наши действия являются лишь непроизвольными реакциями на приходящие стимулы. В процессе такого реагирования практически не участвует разум, а руководство действиями осуществляется посредством простейшей команды: «Я так хочу!» Любая вариативность поведения здесь исключена, а выбор декларативен: нам может казаться, что мы вольны выбирать, но результат, как правило, предопределен.
Как ни парадоксально, но именно возможность «делать что хочется» господствующей культурой обычно и объявляется свободой. В этом можно увидеть почти необратимое, метафизическое падение данного слова.
Такая свобода есть «свобода Минотавра». Минотавр, помещенный в Лабиринт и обладающий в нем абсолютной властью и произволом, даже не помышляет о том, чтобы выбраться из него. Получеловек, чудовище с головой быка, обладающее животной мощью и вполне человеческими страстями, по своим физическим особенностям не способно поднять голову вверх и преодолеть горизонтальность своего бытия, ограниченного стенами Лабиринта.
Другой отличительной особенностью «я», запертого в Лабиринте, является его стремление обладать всем, что попадает в поле его зрения, всем до чего оно может дотянуться: миром, ценностями, чувствами, активностью, любыми содержаниями сознания.
Это связано с бессознательной потребностью Минотавра обрести утерянную целостность, память о которой все еще жива в нем. Сама идея свободы, ставшая предельно абстрактной и оторванной от реальности, может быть объявлена им своей собственностью. Такие акты присвоения склеивают воедино присваивающего субъекта и присваиваемый им объект, делая их фактически тождественными.
Некоторые «объекты», словно бы обладающие собственной «волей» к существованию, подчиняют себе своего владельца, который теперь не может отличить волю от иных действующих в нем сил. В подобном диффузном смешении субъект и объект могут меняться местами.
Яркой иллюстрацией таких отношений служит история Смеагола и Кольца всевластия с того момента, когда Кольцо полностью подчиняет себе волю своего хозяина. Во фразе «моя Прелесть» мы можем увидеть точное указание на сложные причинные отношения между объектом и субъектом. С одной стороны, субъект присваивает себе объект, а с другой – он оказывается плененным, прельщенным таким объектом. В результате возникает новое лицо, отличное от Смеагола. Это Голлум – жалкая тварь, появившаяся в результате противоестественного «смешения» Смеагола и Кольца, для которой весь мир и вся жизнь теперь сконцентрированы вокруг объекта вожделения и служения ему.
Достижение первого предела – предела произвольного действия
Для преодоления первого барьера необходимо непроизвольное сделать произвольным или, другими словами, «упроизволить» его. Речь, конечно, здесь не идет об упроизволении рефлексов или действий, доведенных до автоматического навыка: таких, например, как ходьба, езда на велосипеде, печатание текста и т. п. Произвольность в их отношении может существенно осложнить нам жизнь.
Одним из эффективных способов трансформации непроизвольного в произвольное в «лабораторных условиях» является работа с самой подвижной и неустойчивой функцией сознания – вниманием.
Недисциплинированное внимание мгновенно реагирует на всякий привлекающий его раздражитель и захватывается им. Поэтому на уровне данного предела важно научиться отрывать свое внимание от стимулов, направлять его на произвольно выбираемые объекты и стабильно удерживать его там. Для этих целей могут быть использованы практики концентрации и деконцентрации внимания, осознания себя и своих действий и т. п.
Но главным условием достижения первого предела является необходимость разотождествления «я» с захватившими его содержаниями сознания. Выражаясь аллегорически, хоббит должен попытаться отдать свое Кольцо, а Минотавр – рискнуть выбраться из Лабиринта. Только осознав свои мысли, эмоции, желания и состояния, мы получаем шанс перестать подчиняться им.
В случае успешного разотождествления субъект вступает с объектом в равноправные отношения; и дальнейшее развитие состояния этой пары будет зависеть от степени той активности, которую сумеет развить в себе субъект. Вынесенное перед ним содержание будет стремиться снова поглотить субъекта, будет так или иначе влиять на него и обусловливать его самим фактом своего отдельного существования. Но важно, что такое противостояние уже будет явным. В том случае, если субъект не подчинится и не «согласится» на повторное отождествление, он упрется в следующий барьер —
Барьер выбора и второй предел
Достигнув произвольности, мы оказываемся лицом к лицу с очередным препятствием: второй барьер теперь задан обусловливающей функцией «я», которое выступает в роли надстройки над активностью сознания, своеобразным управляющим центром, выбирающим между определенным набором альтернатив. Ни о каком порождении смыслов и целей, ни о каком творчестве, конечно же, речь здесь не идет – только о выборе между целями, заданными, как правило, субъекту «снаружи».
Личностное и разумное начало (Тесей) побеждает непроизвольное, хаотичное, животное начало (Минотавр), приручает, ограничивает и направляет ослепшую «минотаврическую волю». И вот, теперь уже сама активность сознания обусловлена этим «управляющим центром», за которым она вынуждена следовать. Именно на этом этапе возникает то, что обычно называют «силой воли».
Понятия «свободный выбор» или «свобода выбора» в известной степени являются оксюмороном, поскольку выбор не вполне свободен. Это связано со следующими факторами:
– ограниченность несколькими вариантами действия;
– обусловленность причинами, на основании которых мы принимаем то или иное решение;
– цель, являющаяся чем-то внешним по отношению к нам;
– сама необходимость выбирать.
И вместе с тем выбор есть изображение и тренировка свободы. Для того, чтобы преодолеть выбор, прежде необходимо научиться осознанно выбирать. (Если предположить, что в Лабиринте выбор символизируется развилками, то Минотавр, оставаясь в его центре, символизирует отказ от выбора, пусть и слепого.)
Второй предел достигается не столько в плоскости порождения новых вариантов выбора (которые лишь увеличат число возможностей и развилок), сколько в результате изменения самого́ главного героя и его привычного способа действовать. Только когда Тесея покидает всякое сомнение, страх и малодушие, он может освободиться от диктата выбора.
Это – этап исцеления, результат которого мы в дальнейшем будем называть центрированностью.
Поясним этот момент. Искусственное субъект-объектное разделение – это та необходимая цена, которую приходится платить за преодоление первого барьера. Но в какой-то момент эта цена оказывается непомерно высокой, поскольку цели, а также способы их осуществления, навязываются субъекту «извне» и носят внешний по отношению к нему характер.
Выбирающий тип действия неизбежно сопровождается борьбой мотивов, сомнениями, противоречиями – а, стало быть, такое действие глубоко не целостно. Обнаружение факта нецелостности может понудить нас выйти за пределы выбора, для чего необходимо осуществить переход к организмическим, целостным способам осуществления активности.
Итогом этого должно стать преодоление разделения на выбирающего и сам выбор. Такое прекращение деления прямо противоположно отождествлению. Теперь субъект «вмещает» в себя содержания сознания, а не поглощается ими. Локальность «я», вызванная противопоставлением себя всем иным содержаниям сознания, исчезает, уступая место чистому потоку активности и бытия. Выбор как заданная снаружи цель перестает предлежать перед субъектом, составляя теперь с ним органическую нераздельность. Необходимость выбирать сменяется тем, что позже нами будет названо простым действием.
Попробуем проиллюстрировать преодоление выбирающего типа действия на примере этического выбора. Как и любой другой выбор, это – выбор в пользу наиболее сильного мотива. Но в действительности оказывается, что субъект вовсе не выбирает тот или иной мотив: он, как правило, лишь следует мотиву. В этом случае свобода выбора иллюзорна: нам может казаться, что мы вольны выбирать, в то время как выбор предопределен. Так или иначе, отношение мотива к субъекту – это отношение принудительности.
Мотивация преодолевается в тот момент, когда личность начинает соотносить свои действия с Ценностью. Ценность противоположна мотиву. В отличие от мотива, который задается нам как нечто внешнее, Ценность всегда составляет с человеком органическое единство, являясь своеобразным ядром личности.
И если мотивы формируются культурой, личными выгодами и другими факторами, имеющими внешнюю по отношению к личности человека природу, то Ценность даже не формируется, а выращивается самим человеком на протяжении всей его жизни, в соответствии с ежедневно и ежечасно принимаемыми им решениями.
Действия, которые соотносятся с такими Ценностями, не определяются ничем из выгод «мира сего», а потому носят предельно целостный характер.
В дальнейшем мы будем называть их поступками.
Третий предел, или предел творчества
По мере преодоления диктатуры локального «я» все очевидней проявляется антиномичность определения воли, принятого в психонетике: «Воля есть необусловленная направленная активность сознания» . Каким образом «целенаправленная активность» может быть «активностью необусловленной»? Можно ли считать творческим актом целенаправленный результат произвольного усилия моего «я», в условиях, когда «я» направляет волевую активность, задает ей цель и присваивает себе результат? С другой стороны, можно ли считать волевым действием и творческим актом то, что осуществляется помимо меня; то, к чему я, как выбирающий и разумный субъект, не имею никакого отношения?
Антиномия между необусловленностью и целенаправленностью воли разрешается эмпирически, а не рационально. Для этого мы каким-то образом должны суметь обнаружить себя в волевой позиции, т. е. осуществить редукцию от привычного эмпирического «я» к тому, что называется «чистым Я»6.
В этом случае всякая различающая дистанция между Субъектом и Волей исчезает: действие Субъекта становится действием Воли, и наоборот.
Между предельно редуцированным локальным «я» и нередуцируемой субъектностью чистого «Я» обнаруживается то, что можно сравнить с математическим понятием «разрыва функции». Преодоление этого разрыва должно носить характер «фазового перехода», который может быть уподоблен прыжку в неизвестное. Это выраженно организмический процесс: он не является следствием одних лишь дискретных процедур, осуществляемых по заданным шаблонам с предустановленным результатом.
Так и порождение нового можно отнести к процессам, имеющим в чем-то вероятностный и спонтанный, но отнюдь не случайный характер. Творческие акты и их продукты нельзя ни предсказать, ни регламентировать, но вместе с тем они есть результат целенаправленного намерения. Возникновение нового нельзя формализовать, но можно создать условия, при выполнении которых оно может произойти.
Таких условий два, и они связаны друг с другом.
Одно из условий было рассмотрено выше: органическая субъект-объектная целостность и прекращение «расслоения» между Субъектом и Волей.
Второе мы вкратце рассмотрим ниже.
Третий барьер обнаруживается при столкновении волевой активности с «миром необходимости», с «плотными» и не вполне пластичными средами: психикой, физическим телом, объективным миром. В результате такого столкновения сами среды и разворачивающаяся в них активность оказывают взаимное влияние друг на друга. Со стороны активности это влияние преобразующее и преодолевающее, а со стороны мира необходимости – ограничивающее и искажающее. Сознание «вынуждено» отражать и упорядочивать то, что находится за его пределами. Человек подчиняется языку, культуре и физическим законам. Психика обусловлена характером и привычками, а мышление – выработанными алгоритмами и паттернами. Даже творческий акт может быть воплощен весьма ограниченными средствами.
Этот барьер можно уподобить сложной структуре Лабиринта, составленной из стен, которые принуждают Тесея следовать в рамках пусть и многочисленных, но четко сформированных маршрутов.
Преодоление третьего барьера и достижение предела творчества является комплексной задачей и подразумевает обнаружение того слоя сознания, в котором отсутствуют любые качества, неоднородности и структуры. А также – создание в этом слое устойчивой волевой инстанции.
Именно здесь активность сознания опознается как ничем не обусловленная и смыслопорождающая. Из «тончайшей» субстанции сознания Воля, подобно Творцу, свободно создает те смыслы, которые не определяются ничем известным, ничем, что лежит «по эту сторону» человеческого существования и опыта, включая прихоти индивида.
Действие Воли не ограничивается только лишь смыслопорождением: она прокладывает в Лабиринте новые пути своего воплощения, обнаруживает неожиданные способы решения актуальных задач и даже создает новые среды для разворачивания творческих актов.
Конечно, полностью избавиться от диктата ограничений со стороны мира необходимости не получится. Тем не менее, мы можем уверенно говорить о том, что после того, как главным действующим лицом этой истории становится Воля, изображения свободы сменяются ее реальностью.
Барьер герметичности и «слишком человеческого»
Рассмотренные выше пределы свободы лежат в горизонте человеческого бытия. Никакое одностороннее усилие в пределах этой плоскости не может изменить онтологический статус человека, не может придать его бытию вертикальное измерение. В горизонтали первых трех пределов можно достичь произвольности, целостным действием преодолеть ограничение выбором, пробудить творческую активность. Можно даже перестать быть, развоплотившись с помощью высших ступеней йоги (в этом случае «человеческое» не преображается, а прекращается).
Чего нельзя сделать, так это осуществить размыкание своего бытия навстречу иному бытию, поскольку такое размыкание должно подразумевать соединение с Иным. А это недостижимо без участия в этом процессе другой воли, а стало быть, и другой свободы.
Даже в своем предельно необусловленном модусе человеческая воля «слепа» в отношении вертикального измерения, которого для нее как бы и не существует. В рамках человеческого существования действия из волевой позиции a priori совершенны и свободны, но из позиции, которая включает в себя и вертикальное измерение, такая свобода ограничена самим отсутствием вертикали, то есть герметичностью человеческого.
Поскольку Лабиринт задумывался как ловушка, выйти из него собственными силами невозможно. Но эта невозможность гарантирована не сложностью лабиринта, а тем забвением и удовлетворенностью, которые возникают у автономного и самодостаточного существа.
Освободиться от власти Лабиринта Тесей может только в одном случае: с ним должна пребывать сияющая нить, соединяющая его с тем, что внеположно миру Лабиринта.
Четвертый «предел» свободы, или беспредельность любви
Если быть точным, это уже не вполне предел и не вполне свобода. Свобода в самом общем смысле понимается либо негативно (как отсутствие любой детерминации и необходимости), либо позитивно (как условие и возможность творчества). Так или иначе, понятие свободы тесным образом сопряжено с другим понятием – понятием воли.
Но как быть, если рядом с нашей волей обнаруживается другая воля и другая личность?
Здесь возникает вопрос о взаимоотношении двух воль и двух свобод между собой. Довольно легко представить себе ситуацию, в которой такое отношение сводится к их конкуренции. В этом случае «побеждает сильнейший».
Но возможен и иной, более редкий сценарий.
Это – вариант сонаправленности двух или более воль, предел которой поэтами и мистиками всех времен именуется любовью.
Из позиции эмпирического «я» любовь парадоксальна. Это не то, что мы вольны сделать: ни о какой произвольности здесь речь идти не может. Но она и не то, что с нами случается или происходит: в отличие от любой страсти, любовь не управляет нами, не захватывает и не влечет. Пожалуй, мы не можем даже утверждать ее природу как сверхпроизвольную, поскольку мы вольны не любить.
Любовь можно уподобить акту размыкания навстречу чему-то большему нас. Такое размыкание неприемлемо для эго, поскольку требует от него самоопустошения и жертвенности. Но именно любовь освобождает человека от гнета себя самого – от диктатуры «я», являющегося центральной ценностью в жизни индивида, а, стало быть, и от всего того, что с ним связано: страстей, мотиваций, проблем выбора и даже ограничений известным.
В любви не обнаруживается ничего, что обусловливает человека. Более того, в ней преодолевается самый главный обусловливающий фактор: претензия индивида на распоряжение свободой и волей по своему усмотрению. Поэтому можно говорить о том, что любовь «предшествует» свободе.
Когда воля перестает быть направленной исключительно на индивидуальное бытие, самая надежная темница Духа оказывается распахнутой настежь. Личность при этом никуда не исчезает, но в актах «обнищания собственным духом» достигает подлинного преображения.
Хронический спазм индивидуального сознания на самом себе, выраженный как «Я!», может быть снят целым комплексом методов, разработанных в различных подходах и Традициях, а также посредством поступков «во имя ближнего». Но, пожалуй, наиболее полное свое раскрытие эта идея получает в православном учении о синергии.
С греческого языка слово «συν-εργεία» (синергия) переводится как сотрудничество или соучастие и означает соединение человеческой воли с Божественной внемирной волей. Сочетание этих двух онтологически различных энергий-волений носит сверхъестественный и свободный характер. Такое соединение воль можно представить не как их смешение7, но как акт согласия человеческой воли быть направленной ко Благу, «воспринимаемому» ею как естественный и безусловный Ориентир.
Действительно, Божественные энергии открываются человеку не как внешняя принудительная сила, но как дар Любви, Красоты и Блага, непосредственное знание которых приводит к преображению и восстановлению искаженной природы человека.
Свет Любви и Красоты не только указывает путь «из Лабиринта», но лишает власти и могущества тех чудовищ, которые прячутся во тьме неведения, обусловленности и смутности. И лишь во власти человека принять или отвергнуть этот дар, подобный нити Ариадны.
* * * *
Свобода никогда и ничего не может дать «Минотавру»; она может лишь что-то у него забрать, лишить его непоколебимых оснований: лабиринта, комфортного неведения, самого существования. В здравом уме ее нельзя хотеть, потому что свободой нельзя «разбогатеть». От того, что мы не можем присвоить ее себе и не можем обозначить ее как «свою», возникает переживание диссонанса: свобода оказывается не тем, что мы ожидали. Присваивающее себе все и вся «я», ищущее во всем своей выгоды, не может понять, что делать со свободой, не может понять, что «это может дать мне?!»
Нельзя сказать: «Я достиг свободы». Потому что в тот самый момент произойдет необратимое «падение слова» и утрачивание того, что мы попытаемся себе присвоить.
* * * *
Как мы видели, каждый предел приоткрывает свой особый аспект свободы; и каждый раз понимание свободы ускользает от попытки точно зафиксировать ее в словах. Сам факт множественности модусов свободы как будто намекает на то, что должен существовать некий мета-принцип, который собирает их воедино: то онтологическое, отражениями чего являются образы человеческой свободы.
И если предположение о существовании того, что больше свободы верно, то действительное понимание свободы может быть получено только через призму такого мета-принципа.
Глава II
Миф о грехопадении
В этой главе мы попробуем осмыслить актуальное состояние человека через призму Мифа о грехопадении, а также, раскрыв процесс грехопадения как дифференциацию человеческого существа, наметим способы его обратной интеграции. Данный нарратив, преломленный в свете православной антропологии и учения святых отцов (особенно преп. Максима Исповедника) о природе, ипостаси и воле, дает весьма точное описание текущего состояния тотальной обусловленности, указывает на ее причины и намекает на способы восстановления свободы и целостности.
Пожалуй, всем в общих чертах известна история об изгнании Адама и Евы из Эдема, изложенная в книге Бытия. Обычно эта история воспринимается с некоторым недоумением. В ней не вполне понятны мотивы всех действующих лиц.
Непонятно, зачем был введен запрет на вкушение от плода Древа познания добра и зла. Почему это древо нельзя было просто оградить и сделать недоступным? Почему Ева и Адам нарушили запрет? Наконец непонятно, почему нарушение запрета повлекло за собой столь суровое наказание?
Но прежде чем приступить к рассмотрению основных положений мифа о грехопадении и вытекающих из него следствий, дадим краткие определения основных понятий, принятых православным богословием и имеющих прямое отношение к теме данной главы:
● Природа (сущность, естество) – единое образующее начало, заключенное во всех представителях того или иного вида; нечто общее, прилагаемое ко многим, численно различным.
● Ипостась – конкретный способ существования природы; представитель того или иного вида, в котором уникальным и действительным образом осуществляется сущность (природа, естество), носитель природы.
● Личность (лицо) – разумно-свободная ипостась, которая обладает способностью к выбору и рефлексии. Личность может пониматься как конкретный способ существования человеческой природы.
● Природная воля – сила стремления к сообразному с природой, обнимающая собой все свойства, существенно принадлежащие природе. Естественное тяготение разумного существа к добру (преп. Максим Исповедник).
● Гномическая воля или «воля выбора» – руководимая разумом воля человека, с учетом тех последствий грехопадения прародителей, которые отразились на человеческом естестве (подразумевает возможность колебаний человека в выборе между добром и злом).
До своего грехопадения Адам по природе имел естественное устремление ко Благу. Будучи созданным по образу и подобию Бога-Творца, он обладал как ничем не обусловленной волей, так и совершенными творческими способностями. Поскольку Адам жил Богом, то есть питался непосредственно от Древа жизни, он был потенциально бессмертен.
Итак, Адам являлся почти совершенным существом. Мы можем предположить, что он не просто нарекал имена животным, но активно познавал и осмыслял творение в его сокровенной сути: т. е. назначал объективно существующим вещам и явлениям мира создаваемые им смыслы («это да будет тем-то, а это – тем-то…!»). Это был акт «расшифровки» мира, лежащего по другую сторону от человеческого сознания и до тех пор сознанием не понимаемого.
Таким образом, Адам решил важнейшую задачу: фактически им был «собран» новый мир, «мир как представление», мир как упорядоченное и понятное отражение внешней действительности в сознании.
В этом проявилась уникальная способность воли и сознания (не ограниченных никакой необходимостью) к конструированию реальности.
И вместе с тем совершенство Адама не было полным. Естественное устремление ко Благу являлось данностью, даром, как бы природной «настройкой по умолчанию», но не было испытано «огнем» личной ответственности и свободного выбора. У Адама отсутствовала не только необходимость, но и сама возможность выбирать. Такую свободу можно назвать относительной, т. е. бессознательной, безличностной.
Для испытания свободой и возрастания в ней к своему совершенству (к подлинной свободе) Адам получает от Творца заповедь: «От всякого дерева в саду ты будешь есть, а от дерева познания добра и злане ешь от него, ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь…» (Быт. 2:17).
Эта заповедь носила не столько запрещающий (природная воля в запретах не нуждалась), сколько информирующий, ограничивающий и воспитательный характер. Это ограничение создает в бытии Адама некий предел, за который он не должен переступать, но может переступить.
Мир Адама опреде́лился и определи́лся (или, по меткой формулировке А.В. Смирнова – опреде́ли́лся). По эту сторону границы – жизнь и бытие, по ту – смерть и ничто.
Установление такого предела носит онтологический характер, кардинально меняющий бытийный статус самого Адама: с этого момента в его сознании появляется неустранимое различение (можно/нельзя, к Богу/от Бога, Благо/не Благо, жизнь/смерть), противопоставление одних райских деревьев другим, отношение к Древу познания добра и зла как к границе допустимого.
И только теперь, после введения добровольного испытания, когда у Адама появляется потенциальная возможность выбора, можно говорить о том, что его свобода приобретает сознательный и личностный характер.
Обратим внимание на следующий важный момент: само наличие выбора, появившееся за счет введения пределов, не вынуждает Адама этот выбор совершать и не вводит нечто сверх природной воли, которой Адам продолжает следовать. Он не сомневается и не размышляет: «Нарушить мне заповедь или нет, следовать ко Благу или идти против него?». Адам еще не выбирает – ему это и не нужно, но в его жизни уже что-то неуловимо изменилось: появилось дополнительное измерение, некоторое «пространство возможностей», которое еще ничем не занято, но уже самим фактом своего существования постулирует новые грани свободы.
До заповеди природная воля влекла Адама за собой. Теперь Адам уже сам свободно следует благодати; личное и природное, уникальное и общее в нем как бы уравновешиваются.
Следование Благу есть ни принудительность, ни данность, ни влечение, ни некое специальное волевое усилие, а акт свободного согласия личности. Так в бытии Адама появляется то, что можно назвать новым личным измерением. Теперь его «повзрослевшая» личность является не просто ипостасью, понимаемой как конкретный способ существования природы, а мерой поступков и решений, субъектом ответственности, тем, что свободно владеет своей природой.
Итак, заповедь воспитывает в Адаме свободу и формирует его личность: Адам должен стать лично ответственным за свои поступки. Это ответственность не только за себя, но и за вверяемый ему для владения и попечения «сад».
Но появление личного измерения и связанной с ним свободы имеет свою обратную сторону – риск падения. Испытание свободой никогда не заставляет себя долго ждать; не стал исключением и Эдем. Для того, чтобы первые люди в лице Евы и Адама начали сомневаться в том, что данная им заповедь добра, потребовалась третья сила, нечто внешнее, что-то, что должно было попытаться переубедить их верить Творцу, заронив зерно сомнения. Этой силой стал змей.
Нам невозможно представить благодатное состояние первых людей в раю. Его не получится ни изобразить, ни проимитировать никакими способами и психологическими приемами. Но чтобы хоть как-то понять, что же именно произошло в сознании Адама и Евы в результате грехопадения, попробуем намекнуть на то состояние, с которого произошло их падение.
Святые подвижники описывают переживание благодати как мир в душе, тихую, но очень глубокую радость, безусловную любовь, неиссякаемую жизнь, незримый свет, духовную сладость, умиление и т. п. Это переживание единства с Богом и миром. Но – не того единства, при котором происходит растворение ипостасной различенности в чем-то общем, а единства, в котором наличествует уникальное и личное. Это – единство, подразумевающее возможность творить и любить; единство, постулирующее онтологическое наличие Другого.
Теперь попробуем рассмотреть не столько �