Сталинка
Иллюстратор Н. А. Стриженова
Редактор Ольга Рыбина
Корректор Александра Приданникова
© Татьяна Петровна Буденкова, 2024
© Н. А. Стриженова, иллюстрации, 2024
ISBN 978-5-0062-9241-3
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Глава 1. Коммуналка
Красноярская осень 1941 года запомнилась жителям не золотом листвы, а серыми стёгаными фуфайками на женских плечах. Мужчины ушли на фронт. Опустели улицы, притихли скверы. Город замер, будто исполинский медведь, готовясь подняться во всю свою мощь. По первому снегу, к середине октября, из прифронтовых западных районов страны стали прибывать составы с укреплёнными на платформах станками и другим оборудованием эвакуированных заводов. Их сопровождали специалисты, имеющие бронь, а с ними их семьи. Холодной и промозглой сибирской осенью вопрос с жильём стоял, что называется, ребром. И без того плотно заселённые коммунальные квартиры уплотнили. Потеснились как смогли. Те, кто не устроился на квартиру, выкопали себе землянки. И на берегу Енисея вырос Копай-городок.
Постепенно землянки стали обрастать верхними надстройками, хлипкими и холодными. Кто-то рассчитывал сразу после войны вернуться в родные места, кто-то надеялся получить жильё тут. В это тяжёлое время люди строили планы на будущее, потому что никто не сомневался: «…враг будет разбит, победа будет за нами». Однако просуществовал этот Копай-городок более десятка лет.
Какие дома, какое жильё?! В первую очередь строили заводы. Фронту нужны были пушки и снаряды ещё вчера. Прибывающие составы разгружали прямо с колёс. Под открытым небом начинался монтаж оборудования на площадках, которым со временем предстояло стать мощными заводами. Стены и крышу возводили потом, вокруг уже работающих станков.
Росли и расширялись действующие заводы. Так, завод «Красмаш», ориентированный на выпуск драг, паровых котлов и экскаваторов для золотых приисков, уже в ноябре отправил на фронт первый эшелон пушек. К этому времени в него таким же походным порядком влились эвакуированные из западных районов Коломенский завод имени К. Е. Ворошилова, частично ленинградские заводы «Арсенал» и «Большевик», калужские и сталинградские заводы. Завод «Красмаш» коренные красноярцы ещё более тридцати лет после окончания войны называли Ворошиловским…
Однако оказалось, что холод, скудное питание и тяжёлый труд – это ещё не самое страшное. Страшнее казённые конверты похоронок, которые почта приносила с фронта.
Война в каждую семью пришла как личное горе. И это личное горе каждого в отдельности объединило всех общей целью – победить ненавистного врага.
Строящимся заводам нужно было электричество, тепло. А морозы в Сибири такие, что не выдерживает металл. Ещё в 1935 году «Главвостокэнерго» принял решение о проектировании строительства Красноярской ТЭЦ-1. В июне 1936 года начались подготовительные строительные работы. Свои коррективы внесла война. В 1941 году в Красноярск прибыло оборудование с эвакуированных заводов Брянска, Запорожья, Люберец. И бригаде Ленинградского отделения треста «Теплоэлектропроект» пришлось дорабатывать проект Красноярской ТЭЦ-1 с учётом новых условий. Зимой 1941—1942 годов дефицит электроэнергии настолько возрос в городе, что приходилось отключать хлебозаводы, мельницы, водоснабжение и даже оборонные предприятия.
Строительство Красноярской ТЭЦ-1 осуществлялось практически без механизмов. Монтаж оборудования вёлся, когда над цехами и крыши-то ещё не было, лебёдками, вручную. Работали на износ, не жалея ни сил, ни времени. И 16 мая 1943 года состоялся пуск в эксплуатацию первого турбогенератора Красноярской ТЭЦ-1.
Это потом, когда ненавистный враг будет разбит, люди, которые оказались крепче металла, получат заслуженные награды. 296 работников электростанции были награждены медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941—1945 гг.». Но нет на стенах проходной завода золотом высеченных их имён. И живут их потомки в одном из заслуживающих самого глубокого уважения районе города Красноярска – Энергетики. Ни старый, ни новый – район с двухэтажками сразу послевоенной постройки и новыми панельками в девять, а то и больше этажей!
А баня на улице 26 Бакинских Комиссаров! Первая необходимость в те суровые годы, построенная сразу, как заработала ТЭЦ-1. Кто жил в землянках и насыпных бараках, знают её истинную цену. Два отделения: мужское и женское. В каждом отделении парная, лавки, тазики и берёзовые веники. Ходили туда по субботам целыми семьями.
Ещё не износились солдатские шинели, ещё не все раны зарубцевались на теле бойцов, ещё не отплакали матери и вдовы. Ещё шумел ветер в хлипких постройках Копай-городка. Но уже поднимались жилые дома для людей. В 1947—1949 годах выросла целая улица двухэтажных каменных близнецов. Они и теперь верой и правдой служат своим жильцам, а улица с достоинством носит прежнее название – Песочная.
Копай-городок, уплотнённые коммуналки и общежития расселялись не быстро и не сразу. Построенный в последний предвоенный, 1940 год кирпичный пятиэтажный дом возвышался среди новеньких двухэтажек и деревянных домиков казачьего поселения Ладейки на берегу Енисея, как огромный исполин. С округлой аркой, разделяющей дом на две половины, с колоннами по центральному фасаду и печными трубами на крыше.
В военное время и до 1946 года верой и правдой дом служил общежитием для строителей и работников заводов. А сразу после войны прямо напротив этого дома началось строительство нового завода. Много лет после пуска этот завод выпускал вискозную нить. И в общежитии поселились строители и работники завода №522 «Химволокно». Завод и дом разделила широкая улица, которая позже станет проспектом имени газеты «Красноярский рабочий». А тогда улицу пересекали рельсы, по которым красноярцы добирались на работу на поезде, в простонародье называемом Матаней.
Но уже к 1952 году общежитием оставался только пятый этаж и освободившиеся четыре этажа начали заселять первые семьи горожан. К этому времени дом подключили к центральному отоплению, но печи на кухнях оставались ещё долгие годы. Теперь в доме было паровое отопление, вода горячая и холодная. Жизнь налаживалась. Широкие лестничные пролёты, на площадках только по две двери. Ну да, коммунальные квартиры, те самые сталинки с высокими потолками, просторными кухнями и коридорами. У каждой семьи отдельная комната. Чистые, заново отремонтированные комнаты пахли свежей побелкой и краской.
На третьем этаже добротная двухстворчатая дверь, крашенная блестящей коричневой краской, с аккуратно выведенным номером 31, жильцы в эту квартиру заселились весной 1952 года. Первыми въехали Сафоновы: Петро, его беременная жена Елена и его мама Анастасия Петровна. Потом переехали Соловьёвы: Анна и Иван. И только третья комната ещё какое-то время пустовала. Осенью Елена родила Анастасии Петровне внучку, мужу дочку – Танюшку. А весной следующего года появились жильцы и в третьей комнате – Давыдовы, Мария и Николай, у которых было двое взрослых детей: Михаил и невероятная красавица Зинаида – да третий совсем малыш, ровесник Танюшки – Юрка.
Поселились семьи и стали обживаться. За входной дверью с цифрой 31 большой прохладный коридор. В слабом свете электрической лампочки, свисающей с потолка на длинном витом шнуре, можно разглядеть двери в комнаты жильцов: Сафоновых, Соловьёвых и Давыдовых. Возле каждой двери ситцевые занавески прикрывают деревянные вешалки, где зимой и летом располагаются стежёные на вате пальто и плюшевые жакетки – модная в те годы вещь.
А кухня?! Большая, светлая. Каждая хозяйка имеет свой кухонный стол. Днём в кухонное окно видно, когда в расположившиеся на первом этаже магазины что-нибудь привозят. Завидное преимущество послевоенной поры. И Анастасия Петровна занимала соседям очередь в магазине кому за колбасой, кому за молоком… кому за чем.
Дни, такие разные и в чём-то одинаковые, иногда текли медленно, иногда пролетали быстро. Постепенно люди в квартире ближе узнавали друг друга, занимали друг у друга три рубля до получки, мыли по очереди коридор. Подрастали Юрка и Танюшка. В детский садик оба не ходили, сложно тогда было с детскими садами. Но, правду говоря, ни Юрку, ни Танюшку и не пытались устроить в детский сад. У каждой семьи была для этого своя причина.
Юрка и Танюшка вместе гуляли во доре, вместе играли в просторном коридоре: можно мячик катать, можно юлу закрутить, а можно на пластмассовой машинке груз в виде камешков или щепочек перевозить. А можно в прятки играть. Завернёшься в чьё-нибудь пальто под занавеской на вешалке – ну и что ж, что ноги видно, не сразу же и разглядишь в полумраке коридора.
Напротив дома небольшая деревянная будка – сторожка. Из кухонного окна видна как на ладони. Одного мужика с берданкой вполне хватало для охраны этих магазинов, а также аптеки, почты и сберкассы.
По вечерам над крышей пятиэтажного дома из труб вился голубой дымок, потому что на каждой кухне топилась обыкновенная белёная печка. Потрескивали дровишки, разносился запах жаренной с луком картошки.
Утро нового дня начиналось с невыразимого запаха хлеба, проникающего через открытую форточку. И жильцы понимали: через широкую арку, разделяющую дом на правое и левое крыло, к магазину подъехала хлебовозка. Выгружают лотки с ещё тёплыми буханками. А кроме этой арки, дом отличался от других свободным пространством между широкими лестничными маршами. Говорили, что вот-вот в каждом подъезде будет установлен лифт. Дом построили перед самой войной и дорогущую затею отложили на потом. Но жильцы утверждали, что пусть не в этом, так в следующем году лифт обязательно будет! Уж они-то точно знали.
Дело близилось к вечеру. На кухне Анастасия Петровна Сафонова, немолодая, но ещё статная темноволосая женщина, поглядывая на пару кастрюль и закипавший на печи чайник, чистила картошку. За соседним столом готовила ужин кудрявая черноволосая Мария Давыдова. Хлопнула входная дверь. С работы пришла Анна Соловьёва. Заглянула на кухню:
– Анастасия Петровна, мою кастрюльку поставьте. Супчику сварю.
– Кипит уже.
Вслед за Анной пришли с работы невестка Анастасии Петровны Елена и сын Петро.
– Мама, мы ужинать потом будем. В кино опаздываем.
Петро высокий, стройный, стрелки на брюках – порезаться можно! Чёрная фетровая шляпа, белый шёлковый шарф. Елена, даже на каблуках, только до плеча мужу.
На кухню выглянула невестка:
– «Карнавальную ночь» показывают в ДК КрасТЭЦ. Так мы пошли?
– Сходите. Ужин я приготовила. – Пётр у неё единственный сын. Овдовела рано, растила одна. – Фу ты!
– Что случилось, Анастасия Петровна? – Мария Давыдова никогда ничего не рассказывала о прошлом своей семьи, но куда деть на общей кухне настоящее? А настоящее – это крупный, кудрявый, как Мария, черноволосый и черноглазый муж Николай, который из-за больной ноги почти не ходит, а всё больше сидит у себя в комнате за круглым столом и читает толстые книги, и трое детей: красавица Зина – молодая копия матери, готовилась поступать в медицинский институт, Мишка, без сомнения, папина копия – коренастый, черноволосый, сосредоточенный на одних ему известных идеях мальчишка четырнадцати лет, и Юрка, ровесник внучки Анастасии Петровны, русый, голубоглазый хулиган.
– Обожглась! Ложка горячая. Суп на соль попробовать хотела!
Вечер в комнате Сафоновых – обычный, как многие другие до этого. Под абажуром с золотистыми кистями круглый стол поверх скатерти накрыт клеёнкой с голубыми и розовыми цветочками. В центре красуется селёдочка с лучком и блюдце с хлебом. Три большие тарелки и одна поменьше исходят запахом свежего супа. Внучка Танюшка, явно не желая ужинать, возит ложкой по тарелке и выходит из-за стола самой последней.
После ужина каждый занят своими делами. Анастасия Петровна убирает посуду, Елена гладит мужу свежую рубашку, искоса поглядывая на этажерку, где её ожидает «Сага о Форсайтах». Книгу дали до понедельника. На работе список из желающих почитать. Хозяйка бережно обернула книжку газеткой, вложила закладку, чтобы не загибали уголки страничек.
Петро крутит ручку приёмника «Иртыш». Раздаются звуки вальса «На сопках Маньчжурии». Он замирает, прижавшись к приёмнику, слушает.
– Хороший вальс, – вздыхает Елена.
– Это не просто вальс, Ленушка. Это капельмейстер Шатров так в музыке о погибших боевых товарищах забыть не даёт. Представляешь?
Елена почувствовала, как дрогнул и напрягся голос мужа. И попыталась как-нибудь успокоить его:
– Давняя история…
– Давняя? В феврале 1905 года русский пехотный полк попал в окружение японцев. Тогда тоже воевали с ними. Какая же давняя? А им всё неймётся!
– Почему же неймётся? Вроде мир.
– С каких пор? Я что, по-твоему, ещё два года после сорок пятого с японцами в догонялки играл? Демобилизовался, но так и не услышал, что мир у нас… с ними. Выходит, наши ребята… под тот же вальс танцевали!
– Но ведь победили?
– Где написано? Кто сказал? Воюем, побеждаем… ложась костьми в сырую землю, уходим на дно морское. Своими жизнями платим каждый раз. Как бы так зараз рассчитаться? Вот и в той битве с японцами в Мокшанском пехотном полку боеприпасы закончились. Командир отдал приказ: «Знамя и оркестр – вперёд!..»
– Петя!
– Ты… не перебивай! Ты дослушай. Капельмейстер Шатров отдал приказ играть боевой марш и повёл оркестр вперёд за знаменем полка. Ты представь, у них всё оружие – музыкальные инструменты! Из четырёх тысяч солдат в живых осталось семьсот. Из оркестра – семеро. Но прорвали окружение! Думаешь, им жить не хотелось? Думаешь, не знали, на что идут? Умирать страшно, но пока ты жив, не веришь, не представляешь себя мёртвым. А в бою бояться некогда. Страшно до или после.
– Петя, что уж теперь?.. Вот завтра в ДК КрасТЭЦ новый фильм «Тайна двух океанов». Название такое загадочное. Может, сходим?
Но Петро будто не слышал ничего, что не касалось погибших воинов.
– А теперь, Ленушка, ты только подумай, вальс помнят, знают, а героев? Кто их хоть раз вспоминал поимённо? Где золотом написаны их имена? Теперь! Что уж теперь? Если бы не вальс… так и не вспоминали бы! Героев помнить и чтить, помнить… – его голос перехватило.
Елена лихорадочно искала, на что бы переключить внимание мужа. Понимала: говорит о тех солдатах, а думает о своих не вернувшихся с войны моряках.
– Шатров выжил и в честь своих товарищей написал этот… вальс. Он и слова написал, чтобы… павших героев оплакать и одновременно возвеличить. А моряков, а наших моряков?! Вот смотри!
Петро выхватил с этажерки свой фронтовой альбом.
– Вот Порт-Артур. Лидер «Зенит» 23 февраля 1948 года, старшинский состав. Спроси их, с кем… с кем воевали? А вот, вот… – Фотографии боевых товарищей мелькают на страницах альбома. – А наши ребята-подводники со «Щуки», где они? Где?! Ленушка, на дне морском. Мне повезло, спасибо морякам «Зенита», спасли. Я в обломок какой-то вцепился. Говорят, примёрз к нему одеждой, повезло! А знаешь, скольким не повезло?
Лицо Петра изменилось до неузнаваемости. Тонкие ноздри побелели, губы будто что-то пытались ещё сказать, открытый рот, захлёбываясь, хватал воздух.
Елена с трудом забрала альбом из рук мужа. Гладила его руки, плечи.
– Не надо, не надо, пожалуйста, не надо. Попей воды, губы пересохли, – протянула стакан, из которого брызгала, когда гладила рубашку. Напряжение медленно отпускало мужа.
– Петя, – Анастасия Петровна как нельзя вовремя вошла в комнату, – на плитке спираль перегорела, посмотри. Я вот запасную купила.
– Хорошо, мама. Я сейчас. – Трясущимися руками выключил приёмник. – Иду. Уже иду.
Глава 2. Вечер на коммунальной кухне
Анастасия Петровна тихонько вздыхала, не в силах отмахнуться от допекавших мыслей. Думала о том, что война большинство мужиков выкосила, а тех, над чьей головой только просвистела её коса, здоровья лишила. Вот и Петя, слава богу, живым вернулся, но здоровье там, на подводной лодке, оставил. На войну-то уходил совсем молоденьким. В январе восемнадцать исполнилось, в мае забрали. А там и война началась. После войны опять горе. Похоронили они с Еленой первенца своего Валерочку. Когда родилась Танюшка, Елену, как положено, через две недели выписали на работу. Тогда Петя заявил:
– Выбирайте: либо ты, мама, либо Ленушка – остаётесь дома. Никуда отдавать дочь – ни в ясли, ни в садик – не позволю.
И какой тут выбор? С тех пор Анастасия Петровна домохозяйка.
Вечер давно перешёл в ночь. В окно комнаты на тёмном ночном небосводе Анастасия Петровна видела, как вспыхивали и гасли яркие звёзды. Это на невероятной высоте работали сварщики, возводили гигантскую заводскую трубу. И Анастасия Петровна мечтала, как достроят завод, будут шёлковые нитки выпускать. Значит, в магазинах шёлк продавать начнут. Хорошо бы. И уснула, только когда светлеющее небо погасило сверкающие звёзды сварки.
Обычное утро, обычные дела. Анастасия Петровна сварила кашу для внучки и принялась за уборку. Мягкой белой тряпочкой вытерла пыль с комода, этажерки с книгами, приёмника «Иртыш». А когда очередь дошла до гардероба, рука её так и замерла. Блестящую поверхность зеркала, укреплённого на дверке, прочертили трещины, разделив его на три неравные части.
– Ой, матушки мои! – Перекрестилась, осторожно смахнула пыль. – К чему бы? Зеркало треснуло. Ох, не к добру. Не заметила – когда? Последний раз пыль протирала, целёхонько было.
Присела на край дивана. Под руку попалась игрушка, подаренная Анной Соловьёвой Танюшке. Невольно пришёл на память день, когда ездили крестить внучку. В церковь отправились тайно, хотя какая тайна, если крёстной матерью пригласили ту же Анну? А всех соседей Петровна вечером позвала на ужин. Однако и соседи, и Петро сделали вид, что знать не знают, в честь чего Петровна отменные пироги напекла.
Вечером того дня, убрав со стола и выключив свет, сидели на кухне она, Елена и Анна.
– Завидую я тебе, Елена, – вздохнула Анна. – Уж очень маленького хочется. Как бы я его любила и берегла, как бы берегла…
– Ой, какие твои годы? Успеешь ещё, – улыбнулась Елена. Анна молча теребила подол.
– Да уж больно Иван пьёт. Может, оттого бог дитё и не посылает? – Анастасия Петровна выглянула в окно. Темень, фонари зажглись.
– Я думаю, может, Иван и пить бы бросил, если бы я родила.
– Ну да, жди… как бы не так. Если мужик пьющий, то дети не помощники и не помеха. Вон Пятков из соседнего подъезда, детей мал мала меньше, а вчера смотрю: за кустиками во дворе, – Елена кивнула в сторону окна, – сидят как на картинке, охотнички, портвейн на троих разливают.
– А Николай Давыдов, сосед, на виду каждый день. Даже на праздники ни-ни. А уж ему ли не тяжко? И нога искалечена, и со здоровьем не особо, хотя по виду не скажешь. Вроде сильный, крупный мужик, а здоровье где-то оставил. И молчат оба. Мария не особо разговорчива, а уж Николай только когда по-соседски что нужно, это всегда пожалуйста. Правда, тут слыхала… – Анастасия Петровна осеклась, вдруг усиленно начав вытирать и без того чистый стол. – Участковая врачиха со мной поделилась, что Николай Давыдов в немецком лагере… здоровье-то оставил.
Неловкое молчание повисло на кухне.
Анна ещё немного помолчала и так же негромко продолжила:
– Видела я лагеря такие во время войны. На ночь глядя лучше не вспоминать. Если там побывал Николай, про здоровье говорить не приходится. Жив остался – уже счастье. Евреев немцы поголовно уничтожали. А что Давыдовы евреи, так то невооружённым глазом видно.
– Опять же, Зинаида и Михаил копия своих родителей: черноволосые, кудрявые, черноглазые, а младшенький Юрка – белокурый, голубоглазый. В кого? – как бы между прочим поинтересовалась Петровна.
– Мама, если бы не Юркины голубые глаза да русые волосы, разве бы тебе пришло в голову такие вопросы задавать? Сколько сирот война оставила? Может, благодаря Давыдовым на одного меньше стало. Хотя кто знает?!
– Ну и ладно. И не надо знать нам. К чему, зачем? Живём по-соседски мирно, дружно, и слава богу. Пьёт твой Иван, что за уши льёт. Зато когда трезвый – куда с добром мужик! Да и где ты другого по нынешним временам найдёшь? А вот ребёнок?! И зачем бы я жила, если бы не родился Петенька?
Анастасия Петровна выключила плитку, на которой загремел крышкой синий эмалированный чайник.
– Может, чайку налить?
– Я забеременеть не могу… – еле слышно прошептала Анна.
– У врачей была? – Елена положила свою ладонь на её руку.
– После того раза нет…
Анна глубоко вздохнула и, вдруг решившись, захлёбываясь словами, размазывая по лицу слёзы, заговорила:
– Была я беременная. Да отец ребёнка – немец.
Помолчала минуту-другую и продолжила:
– Не-на-вижу! – Уставилась в темноту остановившимися глазами. – Тогда не могла иначе. Посоветовали мне одну женщину… Дала она настой из трав, я и пила, пока по дороге на работу плохо не стало. Очнулась в больнице. С тех пор в больницу ни ногой. Прямо жуткое видение перед глазами от одного только запаха больничного.
– Дитё-то при чём? Опять же у Давыдовых Юрий. И кому какое дело? Чем бы твой от остальных отличался? Мало ли, сказала бы – погиб отец, – рассудила Анастасия Петровна.
– Мама! – одёрнула Елена, ощутив, как дёрнулась всем телом Анна.
– Он и погиб. А ребёночек, врач говорила, жил ещё несколько часов. Белокурый, голубоглазый сын!
– Аня? Аня, что с тобой?
Анна забилась в беззвучной истерике. Елена прижала её голову к себе и гладила, гладила по русым волосам. Анастасия Петровна подала соседке воды, та попыталась пить, и было слышно, как стучат её зубы о край стакана.
Немного успокоившись, Анна вздохнула:
– Иван меня без чувств на улице подобрал, в больницу отнёс. Так и познакомились. Сам-то он репатриированный поволжский немец. – Помолчала горько и повторила: – Немец! Чем с такой болью в душе жить, лучше бы померла тогда.
– Что ты такое говоришь? Всё ещё будет! И дети будут!
Женщины уговаривали, успокаивали и сами верили, что обязательно всё у Анны будет хорошо. Война никого бедой не обделила. Только кому от этого легче? Вот и у Анны никак не заживали раны в душе. И не было от той боли лекарства.
Укладываясь спать, Анастасия Петровна рассуждала: если Иван с Поволжья, то почему немец? Кто такие репатриированные, и вовсе не знала. Опять же фамилия Соловьёв, не немецкая. Решила, как-нибудь подберёт подходящий момент и расспросит Анну.
Дни, одновременно одинаковые и разные, как листочки на дереве, проходили один за другим. Анастасия Петровна занималась Танюшкой, домашними делами и ждала вечера, когда все вернутся с работы.
Вот у входной двери кто-то с трудом попал ключом в замочную скважину.
– Здрасте.
Иван Соловьёв, высокий, крепко скроенный мужчина, еле держась на ногах, ввалился в коридор. Протопал в свою комнату, и всё затихло.
Вышла Мария, вынесла посуду после ужина, перемыла её, сказала, что эту неделю их очередь мыть пол в коридоре и на кухне, так она завтра утром и отведёт её.
Анастасия Петровна ещё стояла у плиты, когда пришли Елена и Петро.
– Мама, ужин не накрывай. Мы в гости, и Танюшка с нами, – выглянула на кухню Елена. И через пятнадцать минут принаряженное семейство отправилось из дома.
Плита протопилась, и мясо для супа Анне Анастасия Петровна сварила. Только сама Анна всё не шла с работы. Анастасия Петровна посчитала дни. Ну да, так и есть, конец месяца! Только успевай отсчитывать! Анна работала табельщицей и в конце месяца частенько задерживалась на работе.
От протопленной печи по всей кухне распространялось тепло. Электрические плитки – оно, конечно, дров не надо, но и дорого, и долго. Пока это на плиточке сваришь – полдня пройдёт. Так и приспособились всей секцией: Анастасия Петровна затапливала печь и ставила приготовленные соседками кастрюльки. Печка потрескивала дровишками, которые хранили в подвале, даже из подъезда выходить не надо. Сразу от парадного входа направо вверх лестничные марши к квартирам, налево вниз – в подвал. Подвал сухой и чистый, с белёными стенами, разве что без окон, а так хоть живи. На входе в подвал – замок, чтоб мальчишки ненароком пожар не устроили. В каждой секции от подвала собственный ключ имелся. Печи топили все каждый вечер. В подвале у каждого своя стайка, двери на щеколде, чтобы не открывалась.
– Анастасия Петровна!
Она вздрогнула. Задумавшись, сидела без света и не услышала, как пришла Анна.
– Почему без света?
– Ой! Да так. Твой давненько пришёл. Ты не буди. Пусть проспится.
Анна кивнула и, тихонько ступая, ушла к себе в комнату. Вернулась быстро, в домашнем халате.
Чистила картошку и вздыхала, наконец повернулась к Петровне:
– Анастасия Петровна, вы уж сильно-то Ивана моего не судите. Ему ведь тоже досталось.
– Ну ить… – как-то неопределённо и горестно вздохнула соседка.
Анна, видимо решившись, заговорила:
– Иван меня от верной смерти под исход весны сорок пятого спас. Жила я на окраине Минска. Город этот, Петровна, красивый город… – Она перевела взгляд на тёмное окно, будто там увидела предвоенный Минск, да так и замерла.
– Ань, Аня?! Суп убежит!
– Так вот, немцы-то у нас почти три года стояли. Возле города лагеря смерти. Недалеко от того места, где я жила, тоже был такой лагерь. Похоже, в таком же страшном месте Николай Давыдов терпел муки от немцев. А мой Иван по родителям немец.
– Ты говоришь, с Поволжья?
– Никогда и никому не рассказывала… – Анна помолчала, набираясь решимости, и заговорила негромко, прерывисто: – Ну да, с Поволжья… немец. Не знаю, не спрашивала, но, видать, не первое поколение его родственников в тех краях родилось. Потому что, говорил Иван, жили в доме, где дед его, и отец, да и он сам родились. Однако вся деревня немецкой считалась. Семья Ивана тоже. Но пришли голодные годы. И тут односельчане стали, как говорили, на родину предков, то есть в Германию возвращаться. Письма приходили, что жизнь там не в пример сытная. Ну вот и отец Ивана собрал своё семейство, выправил документы и увёз… на родину предков.
Анна замолчала, поднялась и осторожно выглянула в коридор:
– Как бы Ваня не услышал, что вот… рассказываю про нас. Не любит он этого. Говорит, что нет теперь такого русского, который бы согласился рядом с немцем жить, – и тяжело вздохнула.
– Так наши-то вроде как друзья. Все трое – что твой Иван Соловьёв, мой сын – Петро Сафонов, ну и Николай Давыдов.
– Вряд ли Иван про себя мужикам рассказывал. Прятать ему нечего, стыдиться тоже нечего, только как это принять твоему Петру, похоронившему друзей в морской пучине, оставившему на войне с… немцами своё здоровье? А Николаю Давыдову, прошедшему через немецкий ад?
– Ну так ить… – покачала головой Анастасия Петровна.
– До войны жизнь в Германии намного легче была. Иван говорил, что уж и приживаться потихоньку начали. А тут война. И получилось, в Германии они русские, в России – немцы.
Анна доварила суп, укутала кастрюлю полотенцем:
– Чтоб не остыл. Проснётся – накормлю.
– А зачем же назад возвращались после войны, если приживаться начали? – Анастасия Петровна поймала себя на мысли: мол, с чего это немец, которому и в Германии хорошо, вдруг в Россию направился?
Анна будто почувствовала.
– Вот и вам… всякое думается. Потому и рассказываю, не хочу, чтобы в Иване врага видели. После войны в России рабочие руки нужны. В Германии тоже, но никого не спрашивали. Репатриация. Погрузили тех немцев, кто из России перед войной переехал, в телячьи вагоны и повезли из Германии обратно в Россию. Семью Ивана тоже погрузили в те самые вагоны. Мол, возвращают назад в страну, где раньше проживали. Выдали паспорт, в правах восстановили. Только родители его той дороги не пережили. Похоронил он их на разных железнодорожных станциях. Сначала отца, потом мать. Названия станций на бумажке записал, так и хранит ту бумажку и мучается, что их схоронил, а сам жив остался, – голос её дрогнул, но, видимо, болевшая душа не могла более терпеть в одиночестве.
– Твой Иван, как мой Петенька, видать, единственный сынок у родителей был.
– Нет. Говорил, что он младший в семье. Старшие ещё перед войной учиться поступили. Переезжать с родителями отказалась. В России остались. Иван запросы пишет, найти пытается. Пока без толку. Как в воду канули.
Анна опять выглянула в коридор, прислушиваясь, не проснулся ли Иван.
– Кто-то может свои горести и беды на трезвую голову пережить. А кому-то, как моему Ивану, водка даст забыться раз-другой. Вот и ищет потом человек в ней успокоение. А как очнётся, того тошнее становится. И опять туда же.
– Мы, женщины, терпеливее мужчин, – вздохнула Анастасия Петровна. – Тебе тоже несладко, однако не пьёшь горькую.
Анна покачала головой:
– Только от этого терпенья у меня в груди будто угли тлеют. Я ведь сына по своей вине потеряла. Теперь не знаю – то ли живу, то ли заживо в аду горю.
– Прошлое не вернёшь. Не казнись зря, – вздохнула Петровна.
Анна, поправив и без того гладко зачёсанные волосы, продолжила:
– Возле Минска отцепили от состава несколько вагонов с репатриированными немцами. Видать, не до них стало. Фронтовики возвращались. В одном из отцепленных вагонов должен был ехать Иван, уже без родителей. Тёплую одежду ещё по дороге отобрали, вроде обыск. Немчура, мол, одно слово. У кого что было припрятано, давно променяли на продукты. Иван приспособился подрабатывать на стройке. Вот и в тот раз шёл утром на работу, а тут я на дороге без памяти. На руках в больницу принёс.
Петровна смотрела на соседку и понимала, как тяжело даётся ей этот разговор.
– Моя тётя по материнской линии ещё перед войной в Красноярск перебралась. Замуж за сибиряка вышла. А мои родители в Минске остались. Жили на окраине, свой дом, огород.
Который раз Анна замолкала, то ли подбирая слова, то ли набираясь решимости. Анастасия Петровна, подождав немного, спросила:
– А ребёнок-то? Сынок?
– В тот день уже под вечер возвращалась домой. Мы с подругой стирали бельё в немецком госпитале. Иначе бы нас в Германию на принудительные работы угнали. До дома осталось рукой подать. А тут бомбёжка. Заскочили мы в развалины соседнего дома, да там немцы… Она назад кинулась, бегом через улицу… не добежала. Даже не вскрикнула. Только руки в стороны раскинула, повернулась лицом ко мне и рухнула как подкошенная. А на меня будто столбняк напал. Смотрю и вижу: медленно-медленно поднимается тёмный столб на том месте, где мой дом стоял. И какие-то палки, мусор, ещё что-то летит в разные стороны. И такая тут тишина настала, что я до сих пор помню, как шуршат камешки на осыпающихся стенах. Очнулась оттого, что дышать тяжело и острая боль плечи выворачивает. Немец руки мои за спину заломил… грузный, тяжёлый, придавил к земле. Зажмурилась от страха и отвращения, а перед глазами картина: столб пыли на месте нашего дома. Помню, закричала – и удар в лицо. – Анну колотило, как от холода.
Анастасия Петровна налила горячего чая:
– Ну, будет, будет. Всё прошло, быльём поросло. Наши тех немцев перебили… – ласково, как маленького ребёнка, пыталась успокоить она Анну. Та отпила глоток и на одном дыхании продолжила:
– Очнулась, немец на мне так и лежит. Только тихий какой-то. Столкнула его в сторону, отодвинулась немного. Гляжу, у него кусок кровельного железа из спины торчит. Мёртвый он, убило гада. Ночевала там же. Идти не могла. Ноги отнялись. Потом ещё неделю пыталась обломки нашего дома разобрать. Найти останки родителей да похоронить по-человечески. Не смогла. Всё перемешалось. Сказали, прямое попадание. Мгновенно погибли. Меня к себе жить родители погибшей подруги взяли. Было это осенью. А в конце весны я в больницу попала. С тех пор весну не люблю.
Анастасия Петровна слушала Анну, не задавая вопросов, не перебивая. Понимала, как тяжело и больно переживать всё заново.
– Тогда, в Минске, ждал Иван, когда наконец вагон дальше погонят. Заходил в больницу, проведывал. Подкармливал. Я, видя, что вроде как ухаживать пытается, рассказала всю правду о себе. Ну и… не ждала больше. А он на следующий день пришёл, горячую варёную картошку принёс в кастрюльке, в его душегрейку завёрнутую. И говорит: «Это твоя беда, а не вина. Ты одна, я один. Вместе легче». У меня слёзы катятся, удержать не могу. А он: «Только ты знать должна. Я тоже немец». И встрепенулся: «Ты не подумай, что какой-нибудь беглый или там чего плохого. Рассказывать долго, а документы вот», – и показал паспорт. Смотрю на него и ничего не понимаю. А он: «Я же говорю, рассказывать долго. Но если поверишь…» Я поверила. Расписались мы. Пошёл он к военному коменданту проситься, чтоб определил хоть на какую-нибудь работу. Оказалось, нельзя. Предписание у него в Сибири жить. Но помог тот комендант, пристроил нас к эшелону, который шёл в Красноярск. Так мы тут и оказались. Первое время жили у моих родственников, а теперь вот свой угол.
– А фамилия русская, Соловьёв, – удивилась Анастасия Петровна.
– Рассказывал, в деревне, где он родился, половина Петровых, половина Плотниковых. Ивану фамилию в Германии на немецкий манер оформили. Так он после регистрации мою фамилию взял.
– Значит, назад в Россию привезли и документы выдали? Это ещё ничего. А я вот слыхала, тех, кого немцы угоняли…
В коридоре скрипнула дверь.
– Анна? – кашлянул Иван. – Аня?!
– Иду-иду. Мы тут с Анастасией Петровной супчик сварили. – Закрыла на минуту глаза, набрала в грудь воздуха, поправила волосы. – Пойду я.
Анастасия Петровна смотрела в тёмное окно и думала: «Это же надо – был у Анны ребёночек… от немца. Не решилась оставить его жить. А кто бы в такое время решился? И ребёнок рос бы на тычках, и на неё все кому не лень пальцем показывали. Намучились бы оба. А так? Того тяжелее вышло. Ну… могла бы скрыть. Немец, нет ли – кто бы знал. Молодая, испугалась, да и отца его… люто ненавидела». Анастасия Петровна вздохнула, покачала головой в ответ на собственные мысли. «Того немца нет в живых, но ведь и её Иван по рождению немец. Вот ведь правду говорят, от судьбы не уйдёшь!»
Она ещё раз вздохнула, открыла форточку и направилась к себе в комнату. Пора спать.
Дни, как листики на берёзе, и вроде все с одного дерева, но каждый со своим узором, облетали листочками отрывного календаря. Вот и этот вечер в коммунальной квартире отличался от других похожих тем, что в просторном общем коридоре проходил импровизированный кинопоказ. Из кухни Петро перетащил в коридор тумбочку, установил проектор для диафильмов так, чтобы светил на противоположную белёную стену. Давыдовы расставили в ряд стулья и уселись рядышком. Не было только Зины. Она готовилась к вступительным экзаменам в мединститут. Николай всегда выходил последним, садился с краю, чтобы уйти первым. То ли так удобнее сидеть с больной ногой, то ли просто стеснялся. Фильмы-то смотрели детские. Иван сел рядом с Анной, а та усадила рядышком Танюшку. Текст о том, как девочка потеряла кошку, читала Елена: мальчишки во дворе начали поисковую операцию и носят домой самых разных кошек и котов. Вот мальчик передаёт девочке очередную кошку, девочка отвечает: «Раша ныжая была». Мальчишка поражён: «Нинка чуть не умерла». Елена читает с выражением, и все зрители смеются.
Поздний вечер, пора бы спать ложиться. Но крутят ещё один диафильм – о том, как жадный и завистливый мальчик хочет получить все игрушки из магазинов, мороженое и пирожное. И получает, оставшись одним-единственным человеком во всём городе. Вначале он ходит по магазинам, выбирает любые игрушки, ест мороженое. Но почему-то играть одному совсем неинтересно, а мороженое кажется невкусным. Он бегает, ищет хотя бы одного человека, но никого нет. И тут Пеле, так звали мальчика, просыпается. Как же он рад, что это только сон, и решает подарить другу свою любимую игрушку.
Но вот сеанс окончен. Выключен проектор, унесли стулья. Разошлись по комнатам соседи. Анастасия Петровна проверила, не забыла ли выключить плитку, на которой грела чай. Скрипнула дверь комнаты Давыдовых, брякнул о пол горшок.
– Да что ж это такое? Как время спать, так тридцать три несчастья! То пить, то писать! – На кухню вышла Мария.
И тут же раздалось из комнаты Сафоновых:
– Баба!
– Ну это ж надо! – всплеснула руками Анастасия Петровна. И тоже вынесла горшок, усадив на него внучку.
Мария присела у ещё не остывшей печи. Было слышно, как в коридоре, гремя горшками, ребятишки устроили покатушки. В большом, свободном коридоре, отталкиваясь ногами от крашеного пола, передвигаться на горшках вполне получалось, но шумно.
– Дети, взрослые люди спать ложатся. А вы гремите. Или опять симулируете? – попыталась урезонить ребятню Мария.
Напротив кухонного окна под фонарным столбом располагалась обитая фанерой дощатая будка-сторожка, чтобы в морозные ночи сторожу было где обогреться. Ну и телефон в ней имелся. За всю бытность сторожки вызывать милицию по этому телефону ни разу не приходилось. Похоже, мужику с берданкой, теперь сторожившему магазины, а до этого дошедшему до Берлина с автоматом, было это делом плёвым. Поэтому желающих испытать на себе, как работает сторож, так и не нашлось. Зато если кому родить приспичило или температура высокая поднялась, то позвонить в скорую помощь бежали в сторожку. Сам сторож в этой будочке по ночам редко обитал. С осенних холодов до ранней оттепели ходил в длинном зимнем тулупе до пят, валенках и с берданкой через плечо, осматривая витрины и двери магазинов. А из окон дома вглядывались в темноту ночи женщины, которых война лишила любви. Там, под окнами, раз за разом, одинокий и молчаливый, проходил сторож.
Так все привыкли видеть с вечера до утра этого бессменного охранника, что каждому казалось, будто его лично он тоже охраняет. И правда, краж в доме не случалось. Но никому в голову не приходило: отчего сторож бессменный? Есть ли у него дом, семья? Почему от Рейхстага дорога привела его к этой одинокой будке-сторожке?
Свет на кухне не включали – зачем? Напротив окна светил жёлтый уличный фонарь.
Анастасия Петровна навалилась на подоконник, вглядываясь в ночной полумрак улицы.
– Мария, глянь, неужели это сторож наш?
Без тулупа и без берданки, во френче и начищенных до блеска сапогах – так, что даже из окна были видны отблески на голенищах, склонившись к невысокой женщине в жакетке и шляпке, он вёл её к сторожке.
– Мария, смотри, смотри! – упёрлась лбом в оконное стекло Анастасия Петровна. А под окном во дворе сторож и его дама, о чём-то потолковав, вошли в сторожку. В маленьком оконце затеплился слабый свет.
– Чем они там занимаются?
– Ну… чем? Разговаривают… наверное, или, может, она… по телефону позвонить зашла. Поздно, почта и аптека закрыты, а больше откуда?
И тут соседки увидели, как из их подъезда выскользнула Фрося, проживающая в квартире напротив. Осматриваясь по сторонам, перебежками направилась к сторожке.
– Ей-то чего там надо? – удивилась Анастасия Петровна. – Глянь, Фроська-то щучкой вытянулась возле окна. Подсматривает!
Прислушалась к звукам из коридора:
– А наши, слышишь, хихикают и горшками гремят.
Мария вышла в коридор.
– Опять покатушки устроили? Симулянты! – услышала Анастасия Петровна.
Разобравшись с детьми, женщины вернулись к окну. А возле сторожки уже очередь образовалась!
– Надо же! Так можно всё просидеть!
Накинув старую плюшевую жакетку, Анастасия Петровна заспешила во двор.
– Бабоньки, пустите глянуть.
В ответ приглушённо хихикнули. И тут же кто-то шёпотом приструнил:
– Тише, сторожка дощатая, стены тонкие, услышат – и… конец фильма!
– Ой, бабоньки, и «конец» видать! Он встал и повернулся прямо к окошку. Вино из бутылочки наливает! – зашептала Фроська.
– Уже конец, опоздала я, что ли? – охнула Анастасия Петровна.
Приглушенный писк перешёл в хохот, и женщины бросились врассыпную.
Глава 3. Двойной удар
Утро следующего дня в семье Сафоновых вроде не предвещало ничего необычного. Пётр ожидал, пока жена Елена прихорашивалась у зеркала. Подкрасила губы, положила помаду в сумочку. Что-то ещё в ней поискала и вдруг остановилась у стола:
– Мам, прямо не знаю, говорить или не стоит?
– Ленушка, не тяни, я опаздываю, машина ждёт.
– Мне сон приснился…
– Тьфу, а вечером рассказать нельзя?! – торопил Пётр.
Но Елена, нервно разглаживая на столе скатерть, перебила его:
– Помните, когда Петя привёз меня к вам в Бийск, а сам дослуживать уехал? Помните, меня домовой душил? Мы ещё лечиться ходили к бабе Варе?
– Ну…
– Мама! – спешил и потому нервничал Пётр.
– Погоди, Петя! Ленушка, не тяни, говори.
– Он сегодня мне опять приснился. Тот же маленький, горбатый и лохматый старичок не старичок, но не молод, с большущей кудрявой бородой, чёрной с проседью. Сидит в углу большой пустой комнаты и говорит мне: «Ты сегодня берегись». И так мне тревожно стало, даже сердце зашлось.
– Наш это домовой. Я его с собой из Бийска забрала, когда к вам в Красноярск переезжала.
– Да будет вам, – уже не так уверенно проронил Пётр.
– Петя, ты давай-ка Елену до работы проводи.
– Мне через дорогу – пять минут ходу.
Работала Елена на складе в столовой строящегося завода искусственного волокна, как раз напротив их дома.
– Вот ты её через дорогу и проводи.
– Пошли, довезу в целости и сохранности.
– И встреть.
– Ясно.
– Петя…
– Мама, сказал – встречу! Всё, пошли, что ли?!
Проводив Петра и Елену, Анастасия Петровна подошла к окну, аккуратно отодвинула штору, подождала, пока служебная машина Петра подъехала к корпусу столовой. Пётр помог жене выйти, проводил до дверей, вернулся, и машина тронулась. Анастасия Петровна, вроде успокоившись, направилась на кухню варить Танюшке кашу. Пока варила, увидела в окно, как к магазину подъехала машина и стали выгружать колбасу. Значит, надо бы занять очередь. Докторская колбаса по два рубля девяносто копеек за килограмм. Деньги недавно поменялись, но пока и старые в ходу. Так это новыми – два девяносто. Оно, конечно, недёшево, да и в очереди крику на весь Каменный квартал, но ведь и продают нечасто. Хотя… как-то не ели в семье магазинную еду. Готовила Анастасия Петровна отменно, так что докторская колбаса – это скорее оттого, что дефицит. Ну и как не взять, когда в окошко видно?
Тревога – то ли из-за сна Елены, то ли бог весть от чего – кошкой скребла душу Петровны до самого вечера. А вечером и совсем стало невмоготу. Вот и Соловьёвы дома, и Давыдовы. А Петра и Елены всё нет.
Анастасия Петровна то и дело подходила к двери, прижимаясь ухом к филёнке. Может, уже по лестнице поднимаются? Ничего не услышав, шла к кухонному окну: могли в гости к знакомым зайти и теперь назад возвращаются. Когда в уличную дверь раздался стук, ещё не успев ни о чём подумать, почувствовала нестерпимую тревогу. Бросилась открывать, а руки дрожат.
– Мама, Лена дома? – на пороге стоял Пётр. Шляпа съехала набок, пальто нараспашку.
– А ты за ней разве не зашёл? – и осеклась на полуслове. В руках Пётр держал сумочку, с которой Елена ходила на работу.
– Нет её на работе, и склады не опломбированы. И вот, – протянул сумочку. – Туфли в раздевалке, она там в других, без каблуков, ходит. Пальто, сумочка… всё на месте. А Ленушка будто исчезла!
– Как исчезла? – растерялась Анастасия Петровна. – Туфли, пальто…
– Всё вокруг обежал. Как испарилась. И никто ничего не видел.
– Ты склады-то опломбировал бы… – Анастасия Петровна открыла сумочку: тяжёлый пломбир, паспорт, кошелёк, губная помада, платочек. Всё на месте.
– Не до складов мне! Пойду искать.
– Машину-то отпустил, что ли?
– Так служебное время кончилось. Всё, по путёвке в гараж вернулась.
– В милицию, в скорую… может, к Орловым забежать? Но что ей там делать? К тёще?
– Ой, мам!
– В сторожке телефон есть! В милицию и скорую можно позвонить! Оденься теплее. На улице ветер и вон снег пробрасывает.
Но он будто не слышал:
– Попробую, вдруг дозвонюсь?! – и, как был в лёгком пальто и шляпе, выскочил за дверь.
Бросив игрушки, чувствуя неладное, тихонько всхлипнула Танюшка. Анастасия Петровна вышла на кухню, выглянула в окно. Пётр подошёл к сторожке, подёргал дверь – заперта. Поднял голову, посмотрел на окно. Она открыла створку.
– Нет, не приходила! – крикнула в холодный ночной воздух. Он в ответ махнул рукой в сторону арки.
Время тянулось как смола. За окном завывал ветер, кидая в стёкла колючие снежинки. На часах половина третьего. Анастасия Петровна подошла к входной двери. Тихо. Ни шагов, ни голосов в подъезде. В пятом часу прилегла на диван. Тикали часы, в оконное стекло хлестали порывы ветра. Круг света от настольной лампы по-прежнему высвечивал коричневые узоры на скатерти.
Наконец мимо окна проехал первый автобус. Анастасия Петровна собрала внучку и отправилась на Бумстрой, к матери Елены – Устинье. Тут недалече. Пара автобусных остановок. Может, Елена там? Мало ли… Но дома застала только сестру Устиньи – Акулину.
– Настасья Петровна, никак что стряслось? – раздевая Танюшку, заволновалась Акулина.
Коротко пересказав случившееся, Анастасия Петровна заключила:
– Уж и куда бежать, не знаю… – а потом вдруг кинулась к Танюшке и запричитала: – Сиротинушка ты моя го-о-орькая…
– Сватья, ты никак ополоумела? Может, разругались, разбежались!
– Сказал бы. Нет! Нет! Ой, горе мне, горе!
– Тебе не доложились! Прекрати сей момент завывать, как по покойникам! Я сегодня со второй смены, а то бы теперь ушла на работу. Поеду к Надюшке. Родные сёстры всё-таки. Вдруг знает что-нибудь. По дороге забегу в милицию и скорую, может, там что выясню. А ты езжай домой, жди. Ну а я, как всё обойду, к вам заеду.
Анастасия Петровна вернулась домой. Сложила поленья в печь. Затопить? Рано ещё. Беспомощно толклась по квартире, берясь то за одно, то за другое. Глянула на часы. Время подходит к обеду, а от Акулины ни слуху ни духу. Да что же это такое? Господи!
И Анастасия Петровна упала на колени перед маленьким образком, висевшим над её кроватью. Этой иконкой ещё её мать благословляли, потом её, потом она Петра и Елену. Анастасия Петровна молилась. На диване, сжавшись в комок, сидела Татьяна.
Вроде в дверь кто-то стукнул? Показалось? Но от пережитого волнения ноги слушались плохо, и она вместо того, чтобы опрометью кинуться открывать, кое-как поднялась с колен.
В дверях стояла Акулина. Разулась у порога, скинула на плечи шерстяной клетчатый платок, прошла в комнату.
– Значит, так, сватья. Пётр лежит в технической больнице. Ну той, что супротив проходной бумажного комбината, через дорогу от столовой, в которой работаю. Тут недалеко. Поговорить с ним не могла, но я всё-таки убедилась, что это он. Потому и долго. Зашла на работу, взяла свой столовский халат да платок. Прошла чуток по коридору и заглянула в палату.
Анастасия Петровна только швыркала распухшим от слёз носом.
– Петро ночью пришёл в скорую, Лёнку искал. – От волнения Акулина называла Елену так, как когда-то в её детстве в Рязани, когда та была совсем ребёнком. – Видать, продрог так, что в скорой и свалился. Они его увезли в больницу. Говорят, какое-то сурьёзное воспаление лёгких. Сильный жар. Без памяти он.
– Он на той войне всё своё здоровье оставил! Тонул – живой остался. А теперь вот… – Мелкие слезинки не переставая катились по щекам Анастасии Петровны.
– Лёнку надо искать… – Акулина вновь набросила платок на голову.
– Может, горячего чаю?
– Неколи. Отправлю Устишку к Надьке, пусть поводится с Володькой и Галиной. А мы с Надюшкой… в морг сходим. Только там и не была ещё.
– Акулина Фёдоровна, может, и Танюшку пока к Надежде? Я бы к Петру…
– Ну що ж? Одевай.
Автобус остановился напротив четырёхэтажного кирпичного здания технической больницы. Анастасия Петровна чувствовала, как мелко трясутся её руки и зуб на зуб не попадает. И спешила, и боялась увидеть своего сына. Ну хоть в одном повезло: как раз попала во время разрешённых посещений. Ей выдали белый халат и дерматиновые тапочки сорок последнего размера. Не отрывая от пола ног, чтоб не потерять их, зашаркала в палату.
Заострившийся нос сына, чёрная щетина по щекам и испарина на лбу. Анастасия Петровна присела рядом. Достала платок, промокнула лоб. Рядом на тумбочке стоял стакан с водой. Взглядом спросила мужчину на соседней койке: чей?
– Его. Медсестра иногда заходит, губы смочить.
Набрала чайную ложечку, приподняла сыну голову, влила в рот. Так и сидела, изредка смачивая водой его губы, пока не вошла медицинская сестра.
– Приходите завтра. Мы вам пропуск выпишем.
– Там диванчик в приёмном покое, мне бы остаться…
– Нельзя. Никак нельзя. Да и чем вы поможете? – Видя, что просьбы переночевать в приёмном покое не прекратятся, санитарка почти выдавила своим корпусом Анастасию Петровну за дверь.
На улице осенний ветер рванул полы пальто, дунул холодом за воротник, вышиб из глаз слезу. А может, и не ветер был тому виной? Доехала до седьмого участка, где напротив проходной Ворошиловский завод строил дома для своих работников. В одном из новых домов жила сестра Елены – Надежда. Анастасия Петровна шла от остановки и смотрела на окна: в комнате Надежды свет. Значит, дома. Ну ясно, Галина, Володька – Надеждины дети да Танюшка, куда ж их деть?
Устинья и Акулина сидели на диване. На кухне Надежда кормила ребятишек. Её муж Петро работал во вторую смену. Так совпало, у обеих сестёр мужья – тёзки.
Анастасия Петровна расслабила платок, ожидая: что скажут?
– Слава богу, в моргах нет, – как могла, успокоила Акулина.
Не в силах удержаться, Устинья заголосила тоненько, горько:
– За что же энто мне горе такое? Али я провинилась в чём? Господи, забери мою жисть, спаси дочь мою Елену!
– Хватит заживо-то хоронить! Раз в моргах нет, значит, живая. Утром снова искать пойдём, – решительно пресекла сестру Акулина.
Та послушно вытерла глаза кончиком головного платка, кивнула:
– В моргах нет. Стало быть, живая. Бог дасть, сыщем.
Решили, что детей оставят с Надеждой. И, распределив между собой, кому куда идти или ехать, направились по домам.
Третьи сутки Анастасия Петровна неотлучно сидела возле сына. Либо Акулина, либо Надежда привозили днём горячий куриный бульон в банке, укутанной так, чтоб не остыл, и Петровна чайной ложечкой поила Петра. На третьи сутки к обеду Пётр пришёл в себя. Врач глянул поверх очков:
– Ну что ж. Поздравляю. Кризис миновал.
Анастасия Петровна протирала сына махровым полотенцем и пуще всего боялась, что вот сейчас он спросит про Елену.
– Слава богу! Один очнулся. А то бабонька, что, считай, вместе с тобой привезли, только её днём, а тебя ночью скорая доставила, так и лежит чурка чуркой, без сознания. Ни документов при ней, ничего, – вздохнул мужик, явно радуясь, что сосед по койке не помер.
– Мама, помоги… – попытался подняться Пётр.
– Петя, я сама…
– Да ты что, мужик? Нельзя тебе! А-а-а! Держись, коли так! – И сосед почти подхватил на руки Петра.
В соседней палате, белая как мел, разметав по подушке кудри, лежала Елена.
– Скорая доставила. На заводе искусственного волокна, там, где столовая, укладывали бордюры возле пешеходной дорожки. Стали натягивать трос, чтоб ряд ровно выставить, а тут женщина перейти решила. Трактор трос дёрнул, а она как раз шагнула, ну и головой о бордюр с размаху ударилась… – Врач вздохнула, поправила стетоскоп на груди. – Ни документов при ней, ничего… И в себя не приходит. Не знаем, как и быть. Хорошо, мимо скорая проезжала, так рабочие остановили, и вот… – Она кивнула на кровать с пациенткой.
– Невестка это моя. Сын её искал, когда к вам попал…
– Надо же! Чтобы так совпало… – удивилась, но, как положено врачу, строго добавила: – Нашлась невестка – это хорошо. Но Петру Ефимовичу строгий постельный режим никто не отменял!
Оставив Петра на нянечку, Анастасия Петровна кинулась к Акулине. Не очень радостная новость, но всё-таки лучше, чем полная неизвестность.
По ночам, лёжа на своей кровати, Петро ждал, когда в больничном коридоре затихнут шаги нянечек и медсестёр, чтобы потом, стараясь не шуметь, направиться к женской палате. Приоткрыв дверь, чутко прислушивался. Ему казалось, что слышит едва уловимое дыхание жены. При слабом свете ночника пытался рассмотреть её лицо и возвращался в свою палату, а через некоторое время вновь повторял свой поход. И каждый раз ждал, что вот сейчас Елена вздохнёт и откроет глаза. Но шли дни, а она так и не приходила в сознание.
В это утро – только закончился врачебный обход, и Пётр присел на кровати – в палату вернулся лечащий врач.
– Пётр Ефимович, мы тут целый консилиум собирали… Понимаете, состояние вашей жены…
– Что?! Ч-ч-что?!
– Тише, тише! Пока без изменений, но в любой момент… Понимаете, уже две недели она не приходит в сознание, и все наши усилия результатов не дают.
Пётр отстранил врача, поднялся с кровати, повернулся к нему спиной и уставился в окно:
– Вы хотите сказать, что Ленушка… Ленушка…
– Пока всё не так критично, но время может быть упущено… для лечения, и тогда…
– Так чего же упускаете время? – сказал, не поворачиваясь, и не узнал своего голоса.
– Дело в том, что остался только операционный метод. Надо делать трепанацию черепа. Другого выхода не вижу.
Пётр молчал. Вот так же тогда с сыном. Поверил врачам, оставил Валерика… Если бы забрал его из больницы… если бы забрал! Он виноват в его смерти! А теперь вот… Ленушка.
– Нет! Нет! Не-е-ет!
– Не кричите. Вы тут не одни. Подумайте, хорошенько подумайте. Только недолго, чтобы не опоздать! – И врач вышел из палаты.
Весь день Пётр просидел на стуле возле кровати жены. Лишь изредка, если кто-то из соседок по палате просил, выходил в коридор. Он держал её за руку и чуть слышно рассказывал, как её искал, и как нашёл, и какие красивые у неё кудри. И старался не моргать, потому что слёзы капали ей на руку. Стеснялся своей слабости, но ничего с собой поделать не мог.
Подошло время ложиться спать, укрыл жену потеплее и пошёл к себе.
Затихли больничные шорохи и шарканье тапочек по коридору, а он всё смотрел в белый потолок. Вот потолок качнулся, поезд тронулся, и он увидел: на нижней плацкартной полке на белой наволочке разметались кудри жены. Она чуть заметно улыбнулась ему, и тут проводница взад-вперёд, взад-вперёд мимо них! А чтоб тебя! Он вздрогнул: приснилось? И услышал в коридоре какую-то суету. Но разобрать ничего не мог. Лежать стало невтерпёж! Поднялся и, сам не зная почему, торопясь и суетясь, обул не на ту ногу тапочки, даже не заметил этого, запнулся об угол кровати и выскочил в коридор.
Дверь в палату, где лежала Елена, приоткрыта, суета именно там. Шаркая слетающими тапочками, подошёл к этой двери, но ни зайти, ни остаться у входа… сердце стучало прямо в горле. Наконец дверь открылась, вышла медсестра. В одной руке чёрный пластмассовый футляр прибора, которым меряют давление, в другой белая эмалированная ванночка с использованным шприцем. Удивлённо глянула на Петра:
– Что с вами?
В белых больничных кальсонах, такой же рубахе, чёрные волосы с проседью на висках всклокочены, одна тапочка слетела. Он пытался поправить больничную рубаху так, будто это матросская роба.
– Похоже, ваша жена приходит в себя. Глаза приоткрыть пыталась и рукой шевельнула. Соседка заметила, на пост сообщила. Там сейчас дежурный врач, – кивнула на дверь палаты. – Тише, всех перебудите!
– Я только на минутку, я…
– Да вы что?! Ночь, женская палата. Ну и посмотрите на себя. Вы же женщин перепугаете. – И заспешила прочь.
В палате Елены на окна повесили плотные шторы, закрывающие свет. На тумбочке небольшая настольная лампа, прикрытая сверху плотной тканью. Но как только она пыталась открыть глаза или что-нибудь сказать, её лицо искажала гримаса боли и она в очередной раз теряла сознание.
– Её бы в отдельную палату, а то тут то звякнут, то брякнут да разговоры всякие…
Врач поправил стетоскоп на груди, поднял глаза к потолку:
– У нас даже операционная общая на три стола. Где же я возьму отдельную палату? И так что могли сделали. Ну и… размышлять долго ещё собираетесь? Разве не видите, как она мучается?
– Гарантии какие?
– Гарантии? Операция – всегда риск! Даже аппендицит! А тут! Ну ведь не �