Первое число Смита

СЕНТЯБРЬ

Москва. 11:45. Сентябрь, 02, Понедельник

Серая площадь.

Незнакомка отстукивала стальными каблуками по тусклому асфальту, оглушая тихий будничный полдень. Она быстро шла, а кто-то сказал бы: бежала. Прохожий, идущий навстречу, оценив скорость её передвижения, подумал: торопится. Но она всегда так ходила. Стремительно, нервно, дёргано. Как будто давно набрала обороты, а белые длинные ноги её, вторя спицам колёс проезжающих мимо авто, лишь превращали эту беспокойную энергию в движение. Случайный наблюдатель, оглянувшись, сравнил её с порывом летящего мимо холодного ветра, мчащегося по каким-то своим срочным, одному ему известным делам. Вот он стиснул незнакомца в объятиях, окутав ледяным туманом, вот заставил замереть на секунду, вздрогнуть, задержать дыхание, а мгновенье спустя расслабиться, согреться; поток, обогнув его, уже устремился прочь за своей хозяйкой, хлестнув по щёке прохладой волос.

Вынырнув из тени, мужчина пошёл дальше. К строениям из стекла и стали, гордо поднимающимся из бетонного плато маленькой площади, к которой он приближался неспешным шагом. Он шёл размеренно, спокойно, как будто медленно плавя напирающее на него пространство. Оно таяло перед ним, тягучее, сливочно-жёлтое, осенне-пряное, открывая виду две зеркальные серые узкие башни, устремившиеся своими сводами в кобальтовое небо. Его офис располагался в Южной башне, на последнем из тридцати трёх этажей. Башни: Южная и Северная, будто сёстры, навсегда сцеплённые генами, соединялись между собой стеклянной галерей, скрывая в себе переход из одной в другую.

«И я был когда-то другим, – вдруг подумал человек. – А теперь, запертый в своей башне, стал, как и она, только отражением». Он настоящий надежно скрылся за цинично обманчивой серебряной поталью. Незнакомец покидал сегодня Город на несколько дней. Он не думал, что будет скучать по этой Серой ветреной площади, по этим стеклянным близнецам-призракам, по своему силуэту, запечатлённому в них: застывшему, шлифованному, блестящему.

Он усмехнулся своим мыслям. Ему было скучно.

Москва. 18:04. Сентябрь, 09, Понедельник

Северная башня.

Она стояла перед панорамным окном своего кабинета в Северной башне на новом месте работы и обозревала открывшееся пространство. Она трудилась здесь вторую неделю и теперь ещё больше боялась высоты. Каждый раз, подходя к этой стеклянной прозрачной стене, не ближе, чем на расстояние вытянутой руки, она внутренне содрогалась.

Её удивило, что ей предложили занять такую большую комнату, несмотря на то, что она была лишь Заместителем. Главный заверила, что привыкла к своему старому кабинету, а здесь чувствует здесь неуютно и поэтому с удовольствием предоставит в её распоряжение эту одиночную оранжерею.

Она стояла и думала, что ей повезло. Что, несмотря на страх высоты, она ощущает себя в этом месте спокойно и умиротворенно.

Рабочий день подошёл к концу. Осеннее солнце уже прощалось с ней и с этим днём, играя последними, уже совсем не яркими бликами по зеркальной глади окон Южной башни. Расстояние между высотками было не больше семи метров, и она радовалась, что тот, или та, а может быть и те, чей кабинет был братом-близнецом её офиса в здании напротив, уже вторую неделю не давали о себе знать, и она не видела в их окне ни лиц, ни фигур, ни силуэтов. Она не то чтобы не любила людей, скорее побаивалась и не понимала.

Незнакомка вздрогнула, когда в дверь кабинета постучались, вырвав её из облака задумчивости.

Обернувшись, она увидела в открытом проёме молодого человека, лет восемнадцати, в серо-чёрном комбинезоне с логотипом компании, в которой она работала. Высокий и спортивный, с вихрем вьющихся каштановых волос, он улыбнулся и спросил:

– Вы – Зам?

– Да. – Получилось строже, чем она рассчитывала, но парень, похоже, не обратил внимания на её тон и продолжал всё также добродушно:

– Я привёз документы. – Он кивнул на пачку листов подмышкой. – Главный уже ушла, кабинет закрыт. Вы примете?

Зам молча протянула руку за бумагами. И, как будто вспомнив о вежливости, сказала:

– Проходите.

– Можно на «ты», – предложил молодой человек, вручая ей документы. – Меня зовут Яков. Я – главный фельдъегерь Северной башни.

Она отвлеклась от рассмотрения переданной ей корреспонденции и вскинула бровь, в изумлении посмотрев на него.

А Яков рассмеялся, проходя к окну:

– Курьер звучит не статусно.

– А я думала, что имперские замашки сейчас не в моде, – парировала она со смехом.

Зам любила такой юмор, застающий врасплох, обескураживающий каламбурами, с самоиронией и даже с сарказмом.

– И да, давай на «ты». Спасибо за контракты. Главный говорила, что давно ждёт оригиналы.

– Не стоит благодарности. Я просто делаю свою работу, – пафосно сообщил Яков, выпячивая грудь.

В ответ на шутку она хохотнула. И почудилось, что рой переливчатых струнных звуков выпорхнул на свободу из плена тишины. Зама всегда чрезвычайно преображала улыбка: оживляло веселье, наполняя ярким пигментом губы и щёки, она казалась моложе, глаза блестели и освещались каким-то непривычным для неё, тёплым, особенным внутренним светом.

Яков открыто любовался ей, с удовольствием наблюдая за происходящими с лицом молодой женщины переменами, а потом спросил:

– Не страшно тебе здесь работать?

– Ты об окнах? – уточнила Зам.

– И о них тоже. – Молодой человек вдруг запнулся, и, опустив глаза, поинтересовался тихо:

– Тебе разве не рассказали?

– О чём?

– Ну… – замялся он и стих.

Она пристальнее всмотрелась в его лицо, ожидая ответа.

– В прошлом году…В мае… Здесь умерла женщина. Она служила в нашей фирме. И её нашли здесь, в этом кабинете, – смущённо пробормотал Яков.

Зам замерла от этих слов. Мурашки побежали по её ногам, зародившись где-то под коленками: мелкие, пугливые, суетливые. Толкаясь и торопясь к её солнечному сплетению, как будто ища тепла и защиты они, глупенькие, сплочась, всем своим весом опустились на её грудь, сдавили, сжали, перекрыли доступ к кислороду.

Она медленно выдохнула, стараясь успокоиться, и спросила охрипшим голосом:

– Как?

– Мм… Я здесь ещё не работал тогда, но старожилы обмолвились, что компания только перебралась сюда, на высоту – этаж внезапно освободился. Отделы переезжали. А в этом кабинете должна была Главный сидеть. Генеральный распорядился сделать ремонт.

Он замолчал, будто вспоминая детали.

– В общем. Девушка эта была из бухгалтерии. В один из дней уборщица зашла сюда утром и увидела её. Тело у окна лежало. Мёртвое. Голова вся в крови. Убийство! – благоговейным шёпотом закончил курьер.

Зам оторопело уставилась на Якова.

– Нашли, кто это сделал? За что?

– Нет, не нашли. Те, с кем я общался, не знают, из-за чего это произошло. Давно это было…

– Ясно, – сказала Зам упавшим голосом.

Ей вдруг так сильно захотелось уйти отсюда, что, уже не думая о манерах, Зам быстро выпалила:

– Мне пора, Яков. Уверена, ещё увидимся.

Он обеспокоенно взглянул на неё:

– Ты в порядке?

Зам быстро кивнула.

– Да…, да, нормально. Я пойду.

– Услышал тебя. Извини, что напугал.

– Ничего. Это было несложно, – пробормотала она, снимая с вешалки плащ и хватая сумку.

Яков оглянулся на неё, выходя из комнаты:

– Я рад знакомству.

Зам ничего не ответила, провожая его взглядом. Она направилась в сторону лифта, спеша покинуть и этот кабинет и эту башню, торопилась и думала о том, почему она так испугалась, так напряглась от рассказа Якова. Не потому ли, что она родилась в мае. В месяце, когда убили эту девушку. Девушку, чьё имя она забыла спросить.

Зама звали Майя. Ей было тридцать семь.

Москва. 18:24. Сентябрь, 10, Вторник

Южная башня.

Он вернулся в город. В добровольно-будничное заточение Южной башни.

Эти здания, как и все остальные, обрамляющие Серую площадь, большей частью принадлежали ему. Он был мажоритарным акционером и одним из бенефициарных владельцев компаний, в чьей собственности находились эти активы. Кабинет его находился на тридцать третьём, высшем этаже. Он зашёл в него и, оставив дипломат на столе, сел в дорогое, обитое кожей коньячного цвета кресло, развернув его к окну. Солнце скрылось. Трудовой день уже закончился, и сотрудники его компании покинули офис. Он был этому рад. Хотя нет, «рад» слишком сильное слово для описания чувств того, кто просто хочет немного побыть в одиночестве после утомительной деловой поездки.

Он не был одиноким человеком. У него были партнёры по бизнесу, приятели, знакомые, друзья, семья. Когда кто-то, по незнанию, спрашивал его о семейном положении, он говорил что вдов. Не вдовец, не овдовел, а именно вдов, как другие говорят «холост» или «женат». Он так проникся своим вдовством, был так опустошён, так свирепо отрицал смерть жены в первые годы своего вынужденного одиночества, что это состояние стало неотъемлемой его чертой, его качеством, его частью. Как ребёнок становится частью родителя.

У него было двое взрослых детей. Сейчас он вспомнил о них, и вдруг, словно инстинктивно ощутив зов крови, повернулся к двери и увидел заходящего в кабинет сына. Яков. Второй из близнецов. «Следующий по пятам». Следующий за Евой, его дочерью – она была первой. Да, у его жены было отменное чувство юмора.

Он, улыбнувшись, быстро поднялся, развёл руки в стороны, и, предвкушая объятия, направился навстречу наследнику. Семейные рандеву стали теперь не такими частыми, как ему бы хотелось, поэтому каждое из них было для него особенным и запоминающимся. Эти свидания отгоняли на время преследующую его скуку, и она, скалясь и скуля, пятилась обратно в свою пустоту.

Бенефициара звали Герман. Ему было сорок три.

Москва. 12:34. Сентябрь, 11, Среда

Северная башня.

Зам подняла глаза от экрана ноутбука, потёрла утомлённые веки и повернулась в кресле к окну.

И вздрогнула. Майя не ожидала, что увидит там, в этой стеклянной шкатулке тридцать третьего этажа человека и сначала ей показалось, что ей показалось. Но нет, вот он, стоит – высокий, большой, какой-то чересчур… она не смогла сразу подобрать слово, правильный, что ли. Как будто только такой мужчина и мог быть там, за этим прозрачным барьером, словно ценный экспонат, выставленный на обозрение. Он замер в неподвижности, одетый в тёмный костюм и белую сорочку с расстёгнутым воротом, без галстука, расставив длинные ноги, засунув руки в карманы брюк. Чуть приподнятое лицо с прикрытыми глазами он подставил ласкам солнца, шафрановые лучи которого нежно обнимали его, окутывая медовой дымкой. Майя подумала, что перед ней очень привлекательный мужчина – статный и широкоплечий.

В то время, когда Южную башню весь день щедро заливало солнце, Северная прозябала в тени. И теперь Майя поняла, почему к таким людям, как хозяин этого офиса всегда будут тянуться светила, и даже само небо будет благоволить им. Свет к свету. Столп общества. Уверенный. Пресыщенный. Твёрдо стоящий на ногах, вне суеты и метаний.

А Зам всю жизнь маялась. Она постоянно была занята. Неизменно спешила. Бежала и торопилась. На работу. На тренировку. В магазин. В гости. Прибраться. Приготовить. Погладить. Постирать. Поспать. Пожить. Полюбить… Часы и минуты утекали сквозь её пальцы. Она не могла их ни остановить, ни удержать. Ей бесконечно их не хватало. Она всё время опаздывала. Везде. Не успевала. Она устала. Усталость была её непробиваемой оболочкой, её второй кожей, её тенью. Так было не всегда, но так было давно. Давным-давно, с тех пор, когда она полюбила, или думала, что полюбила. С тех пор, когда необдуманно отдала свою волю другим. Надолго, до прошлого года.

Тогда она услышала в записи лекцию психолога, в которой он отвечал на вопросы слушателей. Что-то задело Маю в его словах, и она, как утопающий, ухватилась за его фразу: «Вы можете жить по-другому». Она прослушала все его лекции, прочла все книги и статьи, которые смогла найти, она всё ждала, ждала, когда его обещание: «И тут вас отпустит» случится с ней. И её отпустило. Неожиданно, резко, и так же трагично и необратимо как внезапная смерть. Майя просто проснулась однажды утром и поняла, что «низы больше не хотят». И множество новых слов: «воля своя и другого», «сильная и слабая позиция», «субъективная и объективная значимость», «опоры», «ресурсы», «границы», «территории», «самоуважение», «чувство собственного достоинства», «локус», «фокус», «дефект», «иллюзии», «психологическое поле» и «тяга» сложились разом в единое целое, синтезировались с её реальностью. Это была её собственная внутренняя революция, страшная, беспощадная, безжалостная и неожиданная для окружающих.

«Многие же первые будут последними, и последние первыми». (Мф. 19:27–30). Так Зам осталась одна, и, завершая свой жизненный переворот, сменила и место жительства и работу.

Очнувшись от своих воспоминаний Майя, сфокусировав взгляд, увидела, что незнакомец из окна Южной башни смотрит на неё. Словно в оцепенении, она застыла под пристальным вниманием его глаз. Ей померещилось, что они синего цвета. Зам смутилась, обратила кресло обратно к столу и скрылась за мебельной спинкой. Прекратив это обоюдное изучение субъектов, она оградила их от неотвратимости изменения собственных состояний.

Москва. 12:40. Сентябрь, 13, Пятница

Южная башня.

Бенефициар стоял у окна кабинета с закрытыми глазами, добровольно отдав солнцу в распоряжение своё тело. Оно баюкало его тёплыми лучами. Герман убивал время. Его всегда было слишком много. Оно тянулось слишком долго и неторопливо, и так бесчувственно не отвечало его желаниям. А он желал быть занятым, подвижным, думающим, делающим, решающим. Бенефициару казалось, что он не смог бы быть счастливым через сотню-другую лет, когда искусственный интеллект полностью или почти полностью, заменит участие человека в труде, оставив только горстке людей право принимать стратегические решения. Что делать тогда таким как он? Отдыхать? Сколько? Месяц? Три? Год? А дальше? Чем упражнять свой разум? Чем заниматься днями напролёт? Чем тешить свое самолюбие? В чём добиваться успеха? Куда пригодиться? У него не было ответов на эти вопросы.

Герман рассматривал время с позиции «было» и «будет», но иногда, а последние несколько лет всё чаще и чаще, он начал застревать в третьей временной ипостаси, в «сейчас». И это настоящее протекало слишком туго, слишком неповоротливо, оно чересчур плавно переворачивало страницы необратимого мерила его существования, словно и не хотело последовательно сменять его состояния на этапах жизни, да и их самих, приводить к изменениям, к развитию. Герман, читая в детстве фантастику, мечтал о гипарксисе, о многомерных мирах, о мультивселенных. А сейчас, умехаясь, подумал, что рассуждает, как последний романтик двадцать первого века.

Он устало вздохнул и открыл глаза. Вернувшись в реальность, он заметил, что из Северной башни на него, вернее сквозь него, невидящим взглядом Навсикаи смотрит девушка. Она сидела в чёрном кожаном кресле, скрестив на груди руки, застывшая, словно восковая фигурка. Бенефициар положительно оценил её худое, угловатое лицо. В нём не было ничего примечательного, она была, что называется «обычной»: немного раскосые глаза, брови с приподнятыми вершинами, среднего размера губы, сжатые, будто с трудом удерживали во рту какую-то невысказанную мысль. Чётко очерченный подбородок был таким же острым, как и скулы, а овал лица формой напоминал продолговатую клубнику. Волосы отсвечивали запыленной медью, разделялись прямым пробором и прятались за спиной. Герман решил, что они, скорее всего длинные. Она выглядела не старше двадцати пяти лет.

Девушка была одета в тёмно-серый брючный костюм. В вырезе двубортного пиджака, похожего на военный китель, застёгнутого наглухо, виднелся воротник белой рубашки, также плотно закрытой до самой середины шеи.

Внезапно она, словно очнувшись, посмотрела ему в глаза. Эта осмысленность во взгляде воскресила её, все нервные окончания тела пришли в действие, запуская внутренний двигатель, и облик её стал казаться теперь каким-то чрезвычайно живым. Герману показалось, что глаза у девушки зелёные, когда она, последний раз сверкнув ими, развернулась и спряталась от него за равнодушным серебром стекла. А он, привычно увидел только собственное отражение. Как всегда.

Ему стало интересно. Этот кабинет пустовал больше года.

Услышав звук шагов, Бенефициар оглянулся и увидел спешащую к нему с документами и чашкой в руках Валеру. Она была его бизнес-ассистентом. Валера. Герман называл её именно так. Просто и по-мужски. Он не помнил, кто предложил, он или она, именовать её таким образом, но уже не представлял, что будет обращаться к ней как-то по-другому. Валера была не против, и ей удивительно шёл титул, произносимый в этой форме. Она была высокой, с низким грудным голосом, простоватыми, какими-то неуклюжими чертами лица и такими же манерами. Ассистент работала с ним много лет, и знала настолько хорошо, насколько это вообще было возможно.

– Ваш кофе, – сказала Валера, ставя перед ним на стол фарфоровую чашку.

Герман опустился в кресло и аккуратно дотронулся внешней стороной указательного пальца до белой глянцевой поверхности. «Кипяток» – отметил он про себя, а вслух произнёс с нажимом:

– Слишком горячий. Опять. – Герман взглянул на неё с упрёком.

– Ишьтыподишьты! – воскликнула Валера тоном матери, недовольной своим избалованным, но любимым сыном.

Бенефициар лишь усмехнулся в ответ. Он давно привык к её старорусским словечкам, они забавляли его. К чести Валеры, она всегда тонко чувствовала момент, когда их можно или нельзя употреблять. В присутствии гостей, посещавших кабинет, ассистент себе такого не позволяла.

– Типография изготовила приглашения. Проверьте. Всё ли устраивает? – сказала она, протягивая ему длинный бумажный конверт золотого цвета.

Герман взял его, положительно оценив плотность тиснёной бумаги, открыл и вынул белый лист, в котором золотым витиеватым шрифтом было напечатано:

– Потрясающе. Я доволен, – одобрил он. – Разошли по списку, в сопроводительном письме добавь: мы ждём только руководящий состав компаний-партнёров и арендаторов.

Валера кивнула, и, направляясь к выходу, добавила:

– Совещание перенесли на тридцать минут, не все успевают. Начнется в тринадцать тридцать.

«Опять ждать» – подумал Бенефициар разочарованно.

Москва. 16:14. Сентябрь, 16, Понедельник

Северная башня.

– Ты должна пойти. Пойми меня правильно. – Бросила Главный, не глядя на Зама и вышла.

Майя кивнула ей вслед. Главный уведомила её, именно так, не попросила и не приказала, а просто уведомила, как о свершившейся где-то на небесах договорённости, не подлежащей изменению, что той предстоит посетить благотворительный аукцион, проводимый компанией, владеющей башнями и строениями Серой площади, вместе с Главным, Генеральным и его заместителями в конце декабря.

Майя, конечно, пойдёт на это мероприятие, перетерпит пару часов, и, возможно поймёт правильно то, что должна, по мнению Главного, понять. Хотя, если Зам плохо разбиралась даже в себе, что уж говорить о других людях? Что там у них в головах? Их невозможно было просчитать, вычислить, уравнять, вывести общий знаменатель, утвердить единые нормы и законы поведения, спрогнозировать реакции и эмоции, слова и поступки. Заму сложно давалось общение. В детстве ей внушили некоторые правила взаимодействия, но, в конце концов повзрослев, она уличила их в шаблонности, однобокости, необъективности и перестала им следовать, а новых пока не приняла, предпочитая просто вести себя учтиво.

Сейчас в людях она не видела чёткой конструкции «если – то», перед ней представали сплошные иллюзии, паралогизмы и исключения, и при этом, у каждого человека свои, да такие, что без знания вводных данных они казались непостижимыми. Это теперь приводило её в недоумение: как себя вести? Что может понравится? А что нет? Что, когда и как говорить? Как реагировать? Она-то всегда старалась держать себя в руках и была несколько отстранённой. Майя отчего-то всегда знала, что со всем справится и эмоционировать нет смысла. Эта мысль, как клеймо, была выжжена в её сознании. Неизвестно, откуда она произросла, эта мысль, но она всю жизнь сопровождала и защищала её, как верный пёс, преданность которого была много больше материнской. Мать называла её холодной. Возможно, она была права.

Зам подошла к окну. Её невольный соглядатай стоял у стеклянной стены своего кабинета и пил кофе. Она почему-то была уверена, что он пил именно кофе. Крепкий, масляный, терпкий, как и он сам.

«Если мы будем теперь часто видеться, нужно придумать, как приветствовать его, – решила она. – Это будет уместно». И, не дав себе опомниться и начать сомневаться, заметив, что мужчина смотрит на неё, она коротко ему кивнула. И тут же получила в ответ на своё приветствие лёгкий наклон головы, с зачёсанными назад, чуть вьющимися каштановыми волосами.

Москва. 15:14. Сентябрь, 18, Среда

Южная башня.

Просматривая договор, Герман сопоставлял его с отчётами юридического и финансового департаментов, оценивая возможные риски и величину доходности, в случае его удачного завершения. С предполагаемым партнёром он раньше не сотрудничал, компания вышла на рынок недавно и ещё не обросла ни отзывами, ни репутацией. Обратив внимание на реквизиты подписанта со стороны исполнителя, Бенефициар удивился: Новиков П.М.

Девушку, с которой он, до недавнего времени, состоял в отношениях, звали Марианной Новиковой. Родственники? Нужно уточнить. Он сделал себе пометку. Встречаться с бывшей любовницей Герману совершенно не хотелось. Он вздохнул с облегчением после их расставания: её было слишком много, вернее, в ней было слишком много. Много пустоты и обезличенной занятости. Это был интеллектуальный и духовный мезальянс. Ему очень скоро стало не о чем с ней разговаривать, а слушать её было неинтересно. Социальные сети, салоны, шопинг, бренды, тренды, коучи всего и вся, ретриты, гуру, практики, марафоны, мемы – таким был калейдоскоп её жизни. Красочным, зажигательным, но не воспламеняющим; тлеющим, но не горящим. Хотя в постели она была хороша. Хорошего понемножку, так говорят?

Марианна внешне спокойно восприняла его сообщение о желании разорвать их связь, однако искренне не понимала, почему он хочет это сделать? Она была полностью, абсолютно уверена в себе и своей привлекательности. И в этом была вполне естественна: эта детская наивность, такая бесхитростная, такая органически прямодушная, такая непоколебимая в своей правоте взывала к Герману только с одним вопросом: как можно хотеть расстаться с ней? С НЕЙ?! Эта монета открылась ему другой стороной: укоренившейся зашоренностью, эгоцентричной сфокусированностью на себе и своих желаниях, что в некотором смысле позабавило его силой этой веры в себя, но и испугало отрицанием всего отличного от неё. Марианна была младше его на четырнадцать лет. Это объясняло различие их мировоззрений, кругозора, слоёв их миров, накопленного опыта, иногда совершенно, как он думал, для неё неприемлемого. Контуры их, заполненные красками разного года выпуска, в его случае, видимо уже изрядно поблёкшими, оказались совершенно несовместимыми. Герман считал это очевидным, однако, услышав непонимание в словах Марианны, решил, что объяснять всё это он не будет. Она не осмыслит. Пусть её.

Закончив чтение контракта и отчётов, черкнув несколько замечаний, Герман бросил взгляд в окно. Безымянная незнакомка стояла на посту. Она пила, судя по цвету напитка, чай из прозрачной кружки, обнимая её двумя руками, словно пытаясь согреться. Девушка опять была, он не мог придумать иного слова для сравнения, «упакована» в строгий костюм и рубашку, и только волосы, не подчинившись, свободно расстелились по плечам. Ему стало приятно теперь приветствовать её по утрам. «Расспрошу Якова, о том, как её зовут, – пообещал себе он, – сын всё знает».

Москва. 14:33. Сентябрь, 20, Пятница

Северная башня.

Фыркнув в ответ на её: «Благодарю, что принёс отчеты, Главный просила срочно прочитать», Яков недоумённо воскликнул:

– Сплошные числа, что тут можно прочитать?!

«Sapienti sat»1 – с улыбкой подумала Майя, но вслух произносить не стала, испугавшись, что курьер не поймет эту шутку на латыни.

Числа… Числа были её стихией. Стройные ряды их, связанные количественными артериями, всегда её успокаивали, она чувствовала себя среди них как дома. Зам считывала с них всё, что они пытались ей показать и всё, что старались стыдливо спрятать, мучаясь несостыковками, краснея и пыхтя при этом. Цифры были живыми для неё: двойка – простушкой; тройка – плутовкой; четвёрку она считала одиозной и мистической; пятёрку самодовольной отличницей; шестёрку хитрой обманщицей; семёрку грешницей; восьмёрку не любила за вычурность; девятка была её фавориткой. Но больше всех она уважала единицу. За её простоту и строгость. За её сложность и нежность. За её индивидуальность. За её цифровую царственность. За многозначность и единение. За то, что она невидимо присутствовала в любом числе, внутренне, скрытно, но всегда там была.

В прошлом году Майя читала про его безусловные формы бытия Канта: пространство и время. Она добавила бы к этому списку ещё и единицу. Как априорный признак существования: вещь существует, если её можно посчитать. И тут же усмехалась про себя: «Экая я выдумщица!»

После ухода Якова, Зам углубилась в анализ данных, оформляя выводы и результаты своих изысканий в виде пояснительной записки. Увлекшись чтением, она не сразу заметила, что экран ноутбука погас. Понажимав на все кнопки, которые, по её мнению, должны были помочь в его реанимации, она решила, что всё-таки помощи «знающих людей» не избежать, и, вздохнув, набрала номер секретаря. Девушка-делопроизводитель, выслушав просьбу, обещала Майе как можно скорее прислать специалиста. Оставалось только ждать. Это она умела.

Появившийся вскоре системный администратор осмотрел ноутбук, так же, как и Зам, потыкал кнопки и, объявив Майе диагноз: «Умер, но мы попробуем оживить», забрал компьютер с собой, обещав прислать другой на замену.

«Техника любит меня, но как друга» – разочарованно заключила она.

Решив размяться, Зам прошлась по кабинету, сделала наклоны шеи вперёд и назад, влево и вправо, и всё-таки подошла к манившему её окну. Мужчина в Южной башне сидел спиной к ней и что-то печатал на клавиатуре ноутбука. Ритуал приветствия на сегодня был завершён, с незнакомцем они обменялись вежливыми наклонами головы утром, и эта странная традиция почему-то вызывала в ней улыбку. Майе теперь стало интересно, как зовут этого безымянного. «Выясню у Якова, – решила Зам.– Он всё знает».

Москва. 18:43. Сентябрь, 23, Понедельник

Южная башня.

Герман смотрел в окно. Сегодня был хороший день, плодотворный, быстрый, интересный, сегодня он не скучал. Бенефициар любил ощущение небольшой усталости и удовлетворённости после таких рабочих дней. Он потягивал односолодовый виски из стакана «олд фэшн» сидя в кресле, и ждал сына.

Яков жил отдельно. Летом, во время каникул, у них с близнецом состоялся разговор о том, в котором Яков объявил, что хочет стать самостоятельным и попробовать пожить один, планирует устроиться на работу и обеспечивать себя, хотя бы частично, сам. Герман удивился такому предложению, но спорить не стал, и даже был горд тем, что сыну пришло такое в голову, в его-то возрасте. Он снял ему недорогую однокомнатную квартиру в спальном районе, недалеко от университета и устроил курьером в компанию, с владельцем которой состоял в приятельских отношениях. Сын существовал так второй месяц и, по его словам, был доволен своей независимостью. Бенефициар вспоминал себя в его годы и прекрасно понимал своего ребёнка. Он тоже хотел быть свободным, взрослым, автономным.

Нарушая тишину сумеречного кабинета, в офис, шумно распахнув дверь, ворвался Яков. Кудри подпрыгивали на его голове, пружиня вместе с походкой.

– Привет, родитель! – приветствовал с улыбкой он.

– Привет, – ответил Герман, протягивая ему руку для пожатия.

Они устроились в креслах у дубового письменного стола, и разговорились, обмениваясь последними новостями. Рассказывал в основном Яков, смеша отца историями про учёбу и работу, про нелепые попытки погладить рубашку, оплатить счета за коммунальные услуги и про свои первые шаги в кулинарии, про сожжённые, пересоленные и переваренные блюда. Герман предложил близнецу поужинать в ресторане, но тот отказался, сославшись на запланированную встречу с друзьями.

– Хорошего вечера! – напутствовал Бенефициар Якова на прощание.

– И тебе, долго не сиди здесь, – ответил тот, закидывая рюкзак на плечо.

– Не буду, поеду скоро. Да, хотел спросить тебя, – Герман кивком головы указал на своё окно. – У меня теперь соседка появилась. Кто она? Это же офис твоей компании?

Яков ухмыльнулся:

– Только заметил? Внимательный ты мой! Она три недели у нас работает.

– Да я давно заметил! Всё забывал узнать у тебя. Как её имя?

– Майя её зовут. Заместитель главного бухгалтера. Тридцать семь лет. Из Москвы.

– Рост, вес, цвет глаз? – уточнил тоном следователя, ведущего допрос, Герман.

Сын заливисто расхохотался:

– Знаю только, что она не замужем.

– Потрясающе. Только вот последняя информация мне ни к чему. – Хмыкнул хозяин кабинета. – Вы с ней общаетесь? Как она тебе?

– По работе – да, иногда на нашей кухне парой слов о жизни перекинемся, когда она за чаем заходит. Она как шпион – лишнего слова не вытянешь. Но с юмором, понимает всё, – ответил Яков, взглянув на часы. – Пора, пап.

– Понял. Я завтра позвоню, – проговорил Герман, и, проводив взглядом удаляющуюся фигуру сына, подумал: «Имя Майя ей не подходит. Оно слишком тёплое для такой холодной девушки».

Москва. 12:54. Сентябрь, 25, Среда

Северная башня.

Сегодня было ветрено. Ветер ударял с исполинской силой в спину Северной башни и, огибая её, рассеивал свою мощь по стеклянным бокам, постепенно ослабевая и не долетая в своей полярной злобе до Южной. Башня Майи, как форпост, принимала на себя сокрушительные удары природы. Зам мысленно подбадривала себя: «Это ничего. Я привыкла». Окно противно дребезжало при каждом порыве, гудело от проникающих струй небесного эфира, хотя предполагалось, что оно должно быть абсолютно герметично. Но эта воздушная кровь всё-таки находила микроскопические лазы своим невидимым щупальцам, напористо проскальзывающим в тёплый уют её кабинета. Майя передёрнула плечами. Зябко.

– Ноутбук не сказать, что молод и шустро работает, но на недельку пойдет. – Услышала она голос входящего в кабинет мужчины. – Мы заявку на покупку нового оформили, ждём поставку. Этот запасной, для бухгалтерии. Я его почистил, все базы поставил, сетевые папки и справочные системы вывел на рабочий стол. Почта подключена, пароль тот же. Антивирус обновлён. Установили все плагины для работы с подписями и клиент-банками.

– Наверное, это всё, – объявил системный администратор, вручая Майе чёрный компьютер, действительно оказавшийся тяжелее и больше её так скоропостижно скончавшегося.

– Спасибо Вам! – поблагодарила Зам. – Видно на нём давно никто не работал?

Специалист чуть напрягся, но ответил:

– Да, год с небольшим, наверное. Бухгалтер брала последней, ну та, которую в этом кабинете нашли. Она в тот день его как раз и вернула нам, на хранение. Вам же рассказывали, что здесь случилось?

Зам кивнула, вздохнув. Ей показалось на секунду, что тень погибшей преследует её.

Проводив специалиста, Майя, наконец, приступила к работе. Ноутбук и правда производил расчёты медленнее, чем она привыкла, и это её немного нервировало. Но она напомнила себе, заметив зуд раздражения, что решила жить более размеренно и эти лишние секунды, затрачиваемые на обработку машиной команд, не должны нарушать целостность её нервных клеток. Прокручивая текст на экране, и одновременно пытаясь вставить в слот компьютера токен с электронной подписью, Майя обнаружила, что он почему-то никак не хочет внедряться в свое ложе. Отвлекшись от записей, она попробовала два других – носитель спокойно входил. Осмотрев первый разъём, Зам увидела что-то белёсое в его углублении. Присмотревшись внимательнее, она заметила там свёрнутый клочок бумаги. Решив его вынуть, Майя взяла тонкий канцелярский нож, подцепила комок и достала его на свет. Это оказалась маленькая тонкая сложенная втрое записка. Зам уже собиралась выкинуть её, недоумевая, зачем кому-то вообще пришло в голову туда что-то засовывать, но, приблизив квадратик к глазам, увидела, что внутри изображены какие-то символы: нажим писавшей руки и цвет чернил проступали на поверхности. Развернув пожелтевший пергамент, она взглянула на открывшуюся ей рукописную строчку:

LDTC2171.

Откинувшись в кресле, Зам уставилась на этот странный обрывок. Что это значит? Кто-то специально оставил записку в ноутбуке? Чтобы что? Спрятать? Зачем? От кого? Подумав, Майя напечатала в строке поиска браузера найденный текст. Просмотрев пару страниц с результатами, выданными системой, она не обнаружила ничего интересного, ничего, чем можно было бы объяснить искомую комбинацию знаков. Отложив артефакт в сторону, она прикинула, уничтожить его или нет? А затем, пожав плечами, всё-таки убрала находку в ящик стола.

Раздавшийся стук в дверь ознаменовал приход всегда приветливо улыбающегося ей Якова.

– Удачно съездил? – спросила Зам в качестве приветствия.

– Непригоже сомневаться! Депеши со мной! – возвестил он, ставя перед ней на стол объёмный пакет с документами.

– Не сомневалась. Спасибо.

– Идут дела? – поинтересовался Яков.

– Идут прекрасно. Благодарю, – откликнулась Майя, улыбаясь в ответ.

Они общались с Яковом в шутливой, несколько салонной манере, используя обороты и слова времен дореволюционной России. Он был с ней неизменно галантен: дружески расположен, выказывал искренний интерес, придерживал двери, пропускал вперёд, помогал нести папки. Это было несколько странно, учитывая его возраст, но, в то же время внушало надежду на то, что сильный пол жив. Например, в таких людях, как этот молодой парень. Майя подумала, что Яков чем-то похож на незнакомца, занимающего идентичный офис в Южной башне. Вспомнив таинственного мужчину, Зам решилась:

– Будь добр, Яков, окажи мне услугу. Ты же всё и всех знаешь на этой площади и в башнях? Сам говорил.

– Верно, – подтвердил он. – Информация нужна?

– В некотором смысле. У меня появился видимый друг, – она ткнула большим пальцем за спину, метя в окно. – Знаешь кто он?

Яков хмыкнул.

– Знаю, – и замолчал.

Зам отметила эту тишину и, досадуя на собеседника, нахмурилась, а он продолжал стоять, не издавая ни звука, и даже не глядя на неё.

Пауза затягивалась.

– Не будешь ли ты так любезен, милый Яков, дать дефиницию этому человеку и представить его мне, заочно, разумеется, дабы избежать неподобающей невежливости при обращении к оному в случае непредвиденной встречи? – не выдержав, ядовито выдала Зам.

Молодой человек загрохотал смехом:

– Чегоооо???

– Зовут его как? – рявкнула она.

– Так бы сразу и спросила, – протянул Яков. – Елагин Герман Петрович его имя. Сорок три года, двое детей, вдовец, бизнесмен, владелец этих башен и еще много чего. Родился в Москве, родители умерли давно, воспитыв….

– Стоп, стоп, стоп! – не выдержала Майя. – Достаточно! Не знаю, откуда ты черпаешь эту информацию, и знать не хочу.

– И не нужно. Тебе не понравится, – весело ответил он.

– Теперь буду иметь ввиду, что утром здороваюсь с Германом, могущественным городским рантье. – Она комично округлила глаза.

– Вот именно! Рад быть полезным. Если у тебя всё, то я, пожалуй, пойду – приносить людям пользу, – хохотнул Яков, направившись к двери.

– Иди, иди, фигляр! – Кинула Зам ему вслед.

– Фельдъегерь, не путай! – Не остался он в долгу.

Когда курьер ушёл, Майя, вертя на языке имя «Герман», склоняя его во всех возможных вариантах, подумала, что оно слишком мягкое для такого мощного человека.

Москва. 18:14. Сентябрь, 30, Понедельник

Южная башня.

Звонок стационарного телефона прервал изучение Германом проекта реконструкции:

– Да?

– За Вами пришли, – раздался строгий голос Валеры на другом конце провода.

– Пусть войдут. Я готов, – откликнулся Бенефициар.

И улыбнулся. Эта древняя шутка возвещала о приходе его друга. Её придумала Валера, когда узнала, что его товарищ – Макар Михайлович Кандауров работает в Следственном комитете, в звании полковника юстиции.

Бенефициар отложил проект в сторону и поднялся навстречу гостю.

– Приветствую! – протянул он руку Макару.

– И тебе не болеть, – ответствовал тот крепким пожатием и хлопнул Германа по плечу.

Макар, он же Юст, как прозвал его Бенефициар после поступления в юридический институт, подошёл к окну. Ему было чуть за сорок, он был мужчиной крепкого телосложения, с развитой мускулатурой, энергичным, бодрым. Они знали друг друга с детства, с тех времён, когда шпана ещё заводила знакомство во дворах, меняясь фантиками от жвачки «Турбо», играя в «квадрат», лазая по помойкам, пробуя на вкус гудрон и жжёную спичечную серу. Они вместе прыгали с крыш гаражей в снег, катали ртутные шарики, а затем, повзрослев, распивали спиртное в подъездах и подвалах. Укрепив дружбу совместными воровскими вылазками за «головами» магнитол и продавая их скупщикам на радиотехнических рынках, они делились сигаретами и мечтами стать в будущем богатыми и влиятельными людьми. Несмотря на то, что дороги их пошли в разном направлении, дружбу они сохранили, хотя встречались и нечасто.

– Как дети, как сам? – спросил Макар, оценивающе оглядев Германа.

– Хорошо, спасибо. Ева в Петербурге, учится на дизайнера, Яков здесь, в Москве, устроился на работу, перешёл на второй курс. Вот съехал от меня месяца три назад, отдельно теперь живёт.

Макар всмотрелся в лицо приятеля:

– Ну, это-то понятно. А ты? Живёшь? Или выживаешь?

– Да, я нормально. Привыкаю. У тебя какие новости? Чем обязан личному визиту?

Не дав Юсту ответить, Герман поднял бровь и предложил:

– Кофе, чай? Может, ужин заказать? Какие планы на вечер?

Макар бросил взгляд на часы:

– Поужинал бы, да. И пригубил бы. Есть у тебя?

– Найдём.

Сделав звонок Валере, Герман встал рядом с полковником у окна.

– Я приехал насчёт Новикова, ты просил разузнать о нём. – Макар, помолчав немного, продолжил:

– Сразу скажу: он не родственник твоей бывшей. Но есть моменты, – Юст прервался, услышав, как открывается дверь. Вошла Валера, неся поднос с виски в хрустальном графине, два широких низких стакана, вазочку со льдом и хромированными щипцами. Поставив свою ношу на стол, она отчиталась:

– Ужин заказала, привезут через полчаса. Охрана в курсе, пропустит к Вам, предварительно с поста позвонят. Приятного аппетита! Всё, ушла.

– Спасибо, дорогая Валера, но своим отступлением Вы разбиваете мне сердце! – Подмигнул ей Юст.

– Льстец! – Махнула рукой смущенный ассистент, закрывая за собой дверь.

Рассевшись по креслам, мужчины, с бокалами в руках, принялись созерцать открывшийся им вид за стеклянной стеной.

Герман посмотрел на друга. Его всегда удивляло, как он, с такой-то причёской, может работать в органах правопорядка. Полковник был обладателем объемной шевелюры, спускавшейся до самых плеч крупными волнами. Обычно он, освобождая лицо, стягивал их в небольшой хвост на макушке, оставляя свободной часть, растущую на задней части головы. Головы, в которой пряталась уникальная память. Юст легко запоминал, а потом и цитировал законодательные акты, кодексы, стандарты, методические рекомендации и прочие нормативные документы, написанные трудночитаемым канцелярским стилем.

– Так что же там с Новиковым? – напомнил Герман.

– Компания, которой ты интересуешься – «Новиком», действительно вышла на рынок недавно. Учредитель и генеральный директор её Новиков Пётр Миронович, сын Спасского Мирона Павловича. Младший взял фамилию матери. Родство своё они напоказ не выставляют. Мы как-то проверяли деятельность холдинга, принадлежащего Спасскому, поэтому мне все эти связи известны. Говорят, сейчас отец практически отошёл от дел, но сыну бизнес не отдал, там целый рой управляющих главенствует. Видимо, Новиков сам решил пробиваться, не знаю. Проект крупный планируешь с ним?

– Да нет, небольшой. Пару лет назад я купил через свою компанию долгострой у города, на аукционе, для целевого строительства – нам нужен волонтёрский центр для фонда «Астрея». Первый этаж решили отдать под коммерческие площади, чтобы хоть немного затраты окупить. Небольшой участок земли, залитый, но уже потрескавшийся фундамент, несколько возведённых стен. Но район хороший и метро рядом. Пока проекты, пока согласования, разрешения на строительство, вот только недавно конкурс объявили. Замысел не масштабный: три этажа всего, цена ниже рынка, а сроки горят, да и контроль будет постоянный, от Департамента имущества в том числе – фонд частично финансируется за счёт государственных субсидий. Сам понимаешь, немного подрядчиков изъявило желание участвовать. По всем параметрам, выигрывает «Новиком», но уверенности у меня нет. Отец говоришь Спасский? Я с ним немного знаком. А вот сына не припоминаю. – Герман задумчиво потёр подбородок.

– А сын бы тебе не понравился, мы на него тоже информацию собирали. – Хмыкнул Юст. – Он из тех мужчинок, что в метро сидят, а когда стоящая перед ним женщина просит его уступить, он искренне не понимает, почему это он должен дать ей сесть, если он и сам хочет?! – закончил он наигранно возмущённым тоном.

Герман рассмеялся:

– Молодой совсем?

– Около тридцати, в общем-то, уже достаточно взрослый, чтобы понимать такие вещи. То ли мы с тобой уже старые совсем, то ли учили нас по-другому, не знаю. С ужасом думаю, когда девчонки мои подрастут, к ним вот такие Новиковы будут ручки свои липкие тянуть… Брр… – Передёрнул плечами Юст.

– Чувствую, многие без конечностей будут уходить из ваших гостей, – хохотнул Герман.

– Ну, это-то понятно. Про Новикова, если серьёзно, криминала никакого нет, с отцом только история не ясна – почему дело наследнику не передал? Внутренние конфликты? Или отрок некомпетентен? Или Спасский не смог смириться с потерей старшего? Сложно сказать. Ну и сам он как личность обтекаемый какой-то, что ли. Не знаю, советовать не буду. По моей части – юридическую проверку прошёл, дальше – тебе решать.

– Услышал тебя. Спасибо, Юст. А что там со страшим сыном?

Макар нахмурился, опустил глаза в наполовину опустевший стакан и произнёс:

– Странная история. Года два назад он пропал. Никаких следов. Подключали все службы к поиску, нас в том числе. Тонны земли перерыли, тысячи отпечатков сняли, сотни ниточек и ходов пересмотрели, людей десятками сквозь сито просеивали, горы информации перелопатили – ничего. Отец и частников нанимал, и к военным обращался – нет результата. Пропал и всё.

Герман удивился:

– Действительно, странно, в наше время камер и цифровых слепков, сложно потерять человека.

– То-то и оно! Папку по Новикову я тебе подготовил, она в портфеле, напомни, отдам, когда уходить буду.

– Потрясающе. Впрочем, как и всегда!

Юст отмахнулся от комплимента и приподнял прозрачный сосуд:

– За встречу, что ли давай выпьем, а то с этой работой редко получается увидеться.

Они стукнулись хрустальными стенками, пригубили крепкий напиток и затихли. Внезапно Макар, вглядевшись куда-то в темноту за окном, приподнялся в кресле и потянулся всем корпусом к стеклу:

– А это у нас тут что такое? Кто такая? А? – Он повернулся к Герману, ожидая ответа.

Тот увидел в окне Зама, фигурка которой, окутанная чёрным одеянием, с длинными распущенными волосами, на фоне тёплого желтого излучения светильников, выглядела хрупко и женственно. Она перебирала какие-то бумаги на столе, по-видимому, наводила порядок перед уходом.

– Майя это, с Яковом работает.

– Нет, Вы посмотрите на него! Майя это! И молчал. Жениться соберёшься и на свадьбу не пригласишь? – надулся Юст.

Герман рассмеялся. Друг давно его сватал всем и вся, хотя сам не женат не был и остепеняться не собирался.

– Мы не знакомы. Но утром, как взрослые осознанные люди, учтиво киваем друг другу.

– Господи, дожили! Кивают они. Всё учить тебя нужно. Кофе её пригласи выпить. Симпатичная же девушка.

Улыбаясь, Герман уточнил:

– Знаками что ли показывать, через стекло?

Юст фыркнул и посоветовал:

– Ну, Яков пусть номер её достанет. В чём проблема?

– Да нет проблем. Я просто не хочу. Только от Марианны отошёл. А Яков в компании не распространяется, что я его отец. Желает, чтобы отношение к нему было не предвзятым. Это – цитата.

– Ясно. И в кого только он такой? – сардонически бросил Юст, салютуя другу бокалом:

– За женщин!

– Только стоя! – поддержал Герман.

ОКТЯБРЬ

Москва. 10:04. Октябрь, 04, Пятница

Северная башня.

Октябрьское утро сквозило прохладой, сегодня не было солнца, и башня напротив выглядела враждебной и отчуждённой. Майя пила чай, стоя у окна, обхватив стеклянную кружку обеими руками. Рабочий день только начался, а она уже хотела домой. Домой. Иногда, она задумывалась, куда она так рвётся после работы? Является ли её маленькая съёмная квартирка для неё настоящим домом? И отвечала себе, впервые честно и уверенно: «Да». Ей было там так хорошо, так уютно. Так приятно медленно и плавно тянулись её вечера, в которых она была предоставлена самой себе, где она ужинала не торопясь, медленно смакуя блюда, где она могла читать, когда захочется, валяться, хоть весь день, и слушать музыку, которая ей нравится, на старом, купленном на распродаже проигрывателе. Она любила звуки виниловых пластинок, они казались ей по-настоящему живыми, пронизывающими, такими яркими в своей подлинности. Правда её неуклюжей жизни заключалась в том, что ей не было скучно наедине с собой, хотя эта автономность пугала её немногочисленных родственников и друзей, с которыми она общалась теперь нечасто. «Дайте мне время» – говорила она им.

«Да, делу – время!» – очнулась Майя, и, усевшись обратно в кресло, приступила к работе. Она открыла почту, увидела письмо от респондента, ответа от которого давно ждала и сконцентрировалась на изучении содержимого послания. Закончив, она уже собиралась пойти к Главному, для обсуждения полученной информации, как неожиданно взгляд её выхватил из строки светившегося на экране сообщения наименование почты-получателя, её адрес. Он заканчивался на CTDL.RU.

Компания, в которой работала Зам, называлась «Цифровая Цитадель», по-английски – Digital Citadel, последнее слово и было представлено в адресе как доменное имя сервера, сокращённое до согласных букв. Это четыре символа укололи её каким-то воспоминанием. Что-то похожее она видела недавно. LDTC2171. На бумажном обрывке, извлечённом из старого ноутбука! Знаки те же, последовательность другая. Тогда, если следовать логике превращения последних букв в аббревиатуру компании, следует отразить найденную запись справа налево. И? 1712CTDL. Это, на первый взгляд, никакой ясности не внесло. Но всё же, всё же. Майя подумала, что если этот набор хоть каким-то образом относятся к деятельности фирмы, то искать нужно либо на официальном сайте, либо во внутренних сетевых ресурсах. Последнее показалось ей более вероятным, и она открыла корпоративную папку с файлами для пользования резидентами компании. Указав в поиске необходимые параметры, вскоре Майя нашла точное соответствие искомой фразы в нескольких документах.

«…1712CTDL… Сличительная ведомость…»

«…1712CTDL… Инвентарная карточка…»

Зам догадалась сразу, что речь идет об основном средстве, находящемся сейчас или бывшем когда-то на балансе корпорации. Открыв учётную информационную базу, а затем и соответствующий раздел, отсортировав имущество по инвентарному номеру, Майя вычислила, наконец, неизвестный объект.

За номером 1712CTDL значился «…стеллаж архивный, металлический, с ручным приводом, мобильный, двухсторонний…». Стало еще запутаннее. Идти в архив? Что искать? Поиграть с цифрами, ряд, полка, место? Она еще ни разу не была в здешнем хранилище и не знала, как расположены шкафы, сколько их, кто ими заведует. И куда её это заведёт. Нужно подумать.

Решив оставить пока решение этого вопроса, Мая обернулась к окну. Стал накрапывать мелкий дождь, образуя ничтожную водяную пыль, размывая и размазывая очертания предметов в пространстве. Неясным силуэтом Герман вырисовывался ей на фоне стен своего кабинета. Следуя традиции, она кивнула ему, и скорее почувствовала, чем увидела его ответ.

Москва. 17:14. Октябрь, 07, Понедельник

Южная башня.

Герман задумчиво вертел в руках ферзя из карболита с латунным основанием и кожаным дном. Белого ферзя. Он любил играть именно светлыми фигурами. В детстве, Бенефициар часто встречался с отцом за партией-другой в шахматы. Именно он научил его правильно играть: обдумывать цель, выстраивать логические цепочки ходов, предугадывать шаги противника. Отец научил его нападать, защищаться и вовремя отступать. С тех пор шахматы помогали ему принимать решения. Размышляя над задачей «О восьми ферзях», Герман раз за разом получал ответы на вопросы, в которых сомневался. Нужно было только верно расставить фигуры на двухцветной доске. На его столе всегда сияла белизной шеренга из резных участников игры: ферзь, слон и пешка. Триада ключевых действующих фигур. И сейчас Бенефициар задумался, отставив венценосца и взяв в руки рядового: «Не хочет ли кто-то неизвестный превратить меня в разменную монету?».

Просмотрев папку с данными о Новикове, оставленную Юстом, Герман почувствовал какую-то смутную озабоченность, вызывающую в нём неясные образы опасности. В чём? В ком? Полковник умел работать с информацией, нужно было отдать ему должное – она была краткой, сжатой, структурированной. Личные данные: от места и даты рождения, до адреса фактического проживания в настоящее время, родственные и дружеские связи, отношения с противоположным полом, партнёрства в сфере предпринимательства, цепочки участия в обществах и объединениях, в качестве участника и исполнительного органа. По первым трём пунктам у Бенефициара не возникло вопросов, но последний абзац его заинтересовал.

Макар расстарался. Сведения об акционерах, тем более непубличных обществ, не находились в свободном доступе для всех желающих обладать такими данными. Обычно они хранились в депозитариях и реестрах владельцев ценных бумаг. Исходя из представленных документов, Новиков П.М. был участником некоего Непубличного акционерного общества «Петротэк», и именно в этом названии проявилась озабоченность Бенефициара. Он вспомнил, что уже сталкивался где-то с этой компанией. Поискав информацию в папках юридического управления, он обнаружил упоминание о ней.

Это было полтора года назад, во время проведения Городом торгов по продаже объекта незавершенного строительства. «Петротэк» тоже участвовал. Но фирма Германа предложила цену выше и выиграла этот лот. Со слов юристов, на этот объект претендовали всего две организации: «Тальвег» и «Петротэк». Бенефициар ознакомился с доступным в интернет-ресурсах резюме о своём конкуренте: основана пять лет назад, главная предпринимательская функция – консультирование по вопросам коммерческой деятельности и управления. Внеоборотных активов нет, оборотных – мало, прибыль минимальная, среднесписочная численность – десять человек. По всем признакам, компания небольшая. Инвестиции в недвижимость – не её приоритет. Зачем тогда участникам этого общества покупать недостроенное здание, обязательным условием покупки которого является строительство и реконструкция?

В момент объявления Городом аукциона участок с расположенным на нём лотом был огорожен, въезд закрыт, установлена система видеонаблюдения. После оглашения победителя и регистрации права собственности на имущество, обязанности по охране были переданы службе безопасности «Тальвег», следившей не столько за сохранностью объекта, сколько за недопущением на территорию подростков и всяких криминальных и полукриминальных личностей, которые могли скорее навредить себе, чем зданию, навлекая проблемы на собственника. Полтора года назад Новикову не удалось приобрести этот объект, а сейчас, в качестве подрядчика, выигравшего конкурс на проведение работ по возведению нежилого строения, объявленный Германом, Пётр Миронович, всё-таки получит доступ к этому участку. Зачем же ему так нужно туда попасть?

Бенефициар поставил пешку обратно, в свой привычный строй на столе. Вечерело. Мягкие тени сумерек наступали на город и Серую площадь, никелевой вуалью накрывая башни, пряча под ней краски дня и прозрачность осеннего воздуха. Северная башня уже сверкала жёлтыми огнями, в стеклоблоке тридцать третьего этажа Майя, склонив голову, что-то печатала на ноутбуке, мелькали мрачными силуэтами жильцы соседних офисов, внизу маленькими расплывчатыми точками перемещались прохожие, подсвеченные размытыми огнями фар, маячили авто, расфокусируя взгляд. Сегодня эта спокойная будничная монотонность не умиротворила Германа, не уменьшила его ощущение неопределённости, а наоборот словно мобилизовала его силы, мотивировала на достижение успеха. Герман был возбуждён.

Москва. 20:14. Октябрь, 10, Четверг

Северная башня.

– Спасибо тебе, – сказала Главный, поворачивая голову к Майе.

Они сидели в креслах в её кабинете и смотрели в окно, отпивая небольшими глотками из бокалов шираз. Терпким облаком он окутывал нёбо, бархатил язык лакрицей, щекотал фруктовым коктейлем горло, оставляя после себя послевкусие тёмного шоколада. Разливаясь по телу ягодными мотивами, он успокаивал и расслаблял напряжённые после сложного дня тела.

– Пожалуйста, – откликнулась Зам с лёгкой улыбкой. – Мне самой было интересно, справимся мы или нет.

– А ты азартная, Майя, – насмешливо констатировала Главный.

– Есть такой грех. – Вздохнула она.

Главный уезжала в отпуск в эту субботу и очень просила, вернее, настаивала, чтобы её подчинённые ускорились, и, во что бы то ни стало, сдали квартальную отчётность на две недели раньше срока, установленного законом. Её сын жил в Северной столице и на следующей неделе должна была состояться его свадьба. Главный непременно желала присутствовать на ней. Отчётность всем заинтересованным лицам и органам они направили сегодня. На ближайшие две недели Главным будет Зам.

Все работники давно покинули свои места. Проверяя и сопоставляя последние данные, Майя и Главный остались вдвоём. Закончили они уже ближе к восьми вечера, уставшие, но удовлетворённые проделанной работой. Сложив в аккуратные стопки бумаги на столе, убрав карандаши и ручки в органайзеры, Майя уже собиралась накинуть пальто, но, заметив входящую в кабинет Главного с бутылкой вина и коробкой, скорее всего с конфетами, остановилась, вопросительно взглянув на начальство.

– Отметим? Отлично справились же! – предложила она.

Зам согласилась составить компанию Главному, она нравилась Майе. Ей перевалило за пятьдесят, женщина она была строгая, прямолинейная, иногда грубоватая. Зам слышала, что иногда сотрудники офиса за глаза характеризовали Главного стервой, за её прямоту и непримиримость к глупости и разгильдяйству. Она называла вещи своими именами и не испытывала угрызений совести от того, что говорила дураку, что он – дурак. Майя была уверена, что Главный в этой своей неприкрытой правдивости была намного честнее и с людьми, и с собой, чем те, кто, стараясь не обидеть, не ранить, не показаться дурным человеком, всё время что-то сглаживали и скругляли, стирая ластиком замалчивания острые углы. В этих увёртываниях и исхищрениях не было правды, а если её там и можно было разглядеть, то такую немощную и блёклую, так глубоко зашторенную пеленой всех этих недомолвок и недосказанностей, что силы в ней не оставалось. А правда была нужна. Майе нужна. Она хотела знать, что думает о ней человек, чего он хочет, что ему не нравится, чего он ждёт от неё. Поэтому Майя любила таких, как Главный, ей было с ней легко. Сама она критику переносила спокойно, а если чувствовала, что оппонент не прав, говорила это сразу. И это, как ни странно, Главному тоже было по душе. Ей нравилось, что Зам не пасует перед ней и не боится говорить начистоту.

Наслаждаясь шоколадом и вином, они обсуждали рабочие моменты, планы на эти две недели, обговаривали поручения и распределяли дела между сотрудниками. Покачивая в руке бокал с багряным напитком, напоминавшим кровь, Зам вдруг вспомнила о девушке, чья жизнь закончилась в её кабинете и поинтересовалась:

– Мне рассказали, что полтора года назад здесь нашли убитого бухгалтера. Вы её знали?

Главный нахмурилась, вздохнула, и подтвердила:

– Знала, конечно, ведь три года вместе проработали. Анна Лабзина. Хорошая девочка, умненькая, на лету всё схватывала, симпатичная такая была, добрая, ласковая. Все любили её. До тридцати лет полтора месяца не дожила. Очень её жаль, и маму её, она одна совсем осталась. Мы помогли ей тогда деньгами. А толку-то? Они дочь не вернут, деньги эти.

– И правда жаль… Как же так получилось? Мне сказали, что виновного не нашли?

– Да, мы так и не узнали, кто это сделал. Конечно, у меня актуальной информации нет, давно не уточняла, но следователи к нам ходить перестали ещё год назад. Мы звонили первое время, спрашивали, как там дело продвигается, но нам отвечали только «Следствие идет – не мешайте!» Наш Генеральный по своим знакомым из органов потом выяснил, что никого так и не арестовали, не установили даже подозреваемых.

– А как же камеры? Они же тут на каждом шагу? – возмутилась Майя.

Главный печально покачала головой.

– На этом этаже тогда был ремонт: стены и потолки красили, проводку проводили, серверную нам оборудовали новую, всё переподключали и настраивали. Рабочие в масках и комбинезонах туда-сюда сновали. Видеозапись на нашем этаже на пару месяцев отключили, она велась только в лифтовом холле. А в тот день и там не видно ничего было – маляры потолки закрыли плёнкой. Вечером, после того как все уйдут, они стены собирались перекрашивать. Как знали! – нервно усмехнулась Главный.

– Думаете, специально так всё подстроили? Чтобы невозможно было установить передвижения людей?

– Вот уж нет, Майя, это ты детективов начиталась! Я думаю, совпало. Какие у Ани враги в таком возрасте? Она тогда ни с кем не встречалась, насколько я помню, из родственников у неё только мама и тётя были. Здесь все к ней хорошо относились. Да и характер у неё был спокойный. Ну, может, любопытна была, да. Но за это не убивают.

– Не убивают… наверное… – рассеянно пробормотала Майя. И задумалась: «А за что убивают?»

Надевая пальто у окна, призрачным барьером отгораживающего её от мира, Зам, пребывая в пропитанной винным купажом истоме, окинула взглядом тёмный силуэт Южной башни. Свет ещё горел на нескольких этажах, но большая часть тружеников этого улья уже упорхнула по своим домам, оставив пристанищу повседневных будничных дел только померкшие пустоты своих клеток. Окно Германа зияло чёрным ничто, никем не одушевлённое, но ждущее своего воскрешения в нечто завтра, чтобы стать опять может и неживым, но существующим, не оболочкой, а наполненным содержимым. Бытие и сущность Анны Лабзиной в прошлом тоже были реальны, а затем кто-то жёстко прервал её протяжённость, оставляя живущим мучиться вечным вопросом о судьбе души после смерти тела.

Москва. 12:04. Октябрь, 15, Вторник

Южная башня.

Дождь лил стеной уже второй час. Прямыми дискретными линиями, простреливающими с неба, вертикально расчерчивая и полосуя пространство. Он заглушал любые другие звуки, кроме собственных шумов. Иногда он по косой бил в окна Северной башни, барабаня по стеклу, теряя свою мощь при столкновении с прозрачными препятствиями и, как будто ещё больше злясь от этого. Южную же в такого вида нападении он всегда обходил стороной. Герман удивлялся этому парадоксу природы, ему не было страшно принять удар на себя, и иногда он даже хотел этого, но ледяные струи не спешили связываться с его монолитным убежищем, только грозно шипели издалека, не приближаясь, не врезаясь в окна его кабинета, они старались не нарушать одиночество затворённого в нём человека. Бенефициар отвернулся от причитающего слезами явления, мешавшего ему видеть сквозь разгневанную стихию ту, что в башне напротив держала оборону. Сегодня Герман не видел Майю.

Он пил кофе, отрешённо уставившись на маленький предмет в руках. Это был, по крайней мере некоторое время назад, брелок для ключей, отлитый из металла в виде трёх переплетённых между собой треугольников. Елагин нашёл его на участке с незавершённым строительством, реконструкцию которого его компания планировала провести в ближайшие два года. Добытые Юстом сведения вынудили Германа ещё раз, лично, осмотреть недавно приобретённый им объект. Он приехал на участок рано утром, перед дождём, и, оставив машину у поста охраны, надев защитную каску, отправился вглубь разрушенного здания. По ночам уже подмораживало. Сейчас серебристая пыль инея лежала на земле и остатках жухлой травы, на торчащих в разные стороны траурных ветках кустарников, на смоляных стволах деревьев и на бетонном фундаменте, придавая ему вид посыпанного сахарной пудрой плоского зачерствевшего прямоугольного бисквита. Елагин обошёл строение по периметру, побродил внутри застывшего скелета, осмотрел стены и перекрытия незаконченного первого этажа, но не увидел ничего, привлекающего внимание своей необычностью. Строительный департамент его фирмы уже провёл сканирование бетонных и железобетонных конструкций на этом участке, и по результатам обследования специалистами не было найдено ни пустот, ни полостей, ни посторонних скрытых компонентов в исследуемых массивах. Три-Д визуализация не показала никаких подозрительных или неожидаемых особенностей. Герман и сам не знал, что он пытается здесь найти. Причины, по которым Новиков хотел сначала выкупить землю, а потом стать подрядчиком на этом объекте? Может, у него не было никаких скрытых мотивов? Может, это банальное совпадение и инстинкты ложно взывают к нему?

Бенефициар покинул каменный остов, застывший реликтовым ископаемым на этой спокойной городской равнине, и огляделся. Сегмент, огороженный под строительную площадку, составлял не более семидесяти соток в объёме, вытянутым прямоугольником располагаясь в лесопарковой зоне спального района. Передняя часть его обрезалась двухполосной дорогой, задняя – неглубоким оврагом, на вершинах которого белели немногочисленные берёзы. Область с оврагом решили включить в периметр строительной зоны, во избежание возможных претензий со стороны местных жителей. По бокам участок ограничивался образованным природой естественным ландшафтом: скудной древесно-кустарниковой растительностью, пока ещё не выровненным грунтом, ямами, впадинами, ветками, перегнившей органикой. Проект благоустройства этого парка был уже разработан Городом и ожидал своей реализации будущим летом. Здесь планировалось устроить новую рекреационную зону: выделить участки для детских площадок, спорта, пикников, йоги, высадить новые деревья и кусты, засеять газон, организовать дорожки и пешеходные маршруты, установить беседки и скамейки. После завершения всех работ здесь, Елагин был в этом уверен, появится прекрасное, ухоженное, современное и комфортное пространство, центром которого станет его, Германа, здание.

Бенефициар, кинув последний взгляд на серое уродливое чудовище с проткнутым ржавой арматурой брюхом и выпирающими стальными внутренностями, побрёл к оврагу. Сухие ветви и листва гулко хрустели под его ботинками. Подойдя к провалу, он устремил взгляд вниз, к его дну, в его средоточие – в тальвег. Он выступал графитовой полосой под слоем сизого инея. Выглянувшее из-под хмурых облаков солнце не достигало его глубины, хотя она была не больше двух метров. Свет лишь едва задевал пологие склоны. Надвигающиеся тучи, словно стремясь вернуть себе господство на небе и наказать непослушно вырвавшееся светило, торопились зашторить его своими надутыми покрывалами. А последний, пока ещё живой отсвет, сияя из последних сил, внезапно направил свой луч на какую-то вещь, блеснувшую на южном откосе. Герман, заметив эту вспышку, спустился вниз, в лощину, а затем, чуть поднявшись по пригорку, выхватил из земли сверкающий предмет и поднёс его к глазам. Им оказался металлический брелок, вернее его декоративная часть, со сломанным кольцом-держателем на маленькой цепи. Он был около пяти сантиметров в диаметре и представлял собой известный скандинавский символ – валькнут. Герман знал, что это старинный знак викингов, с ним было связано много легенд и мифов и, несмотря на обилие современных толкований его значения, одно из них оставалось неизменным – связь со смертью и загробной жизнью. Бенефициар и сам не понял, почему, но решил оставить себе эту безделицу. Он не нашёл на этом участке объяснений, способных побороть его сомнения и теперь уезжал, вопреки тому, что внутренний голос его не смолк, не успокоился от этой вылазки, он продолжал ждать ответов. Нужно подумать ещё.

Москва. 13:24. Октябрь, 21, Понедельник

Северная башня.

В финансовом управлении воцарилась безмятежность. Так всегда бывает, после напряжённого периода формирования отчётности. Все бухгалтеры, экономисты и финансисты точно знают эти загруженные месяца: октябрь, январь, март, апрель, июль. Остальные текут себе умиротворёнными ручейками, иногда отстаиваясь целыми неделями в тихом озере, чтобы снова всколыхнуть свою гладь неспокойными волнами только в отчётном месяце. Эта неделя была именно такой. Равнинной, рутинной, респектабельно уравновешенной.

Дел сегодня у Майи было не много. Она сидела в тишине своего кабинета, и пила чай, любуясь голубым небом за окном. Комната в Южной башне, напротив, была полна людьми. «Совещание» – сделала вывод Зам. Она видела, как Герман что-то объяснял своим многочисленным собеседникам и жестикулировал, указывая на большой лист ватмана, разложенный на столе. Видимо, новый проект.

Майя отвернулась. Она не позволяла себе долго подглядывать за соседом – это было как-то бесцеремонно. Всё-таки она взрослая женщина, а не любопытный подросток. Ндаа… любопытный. Это слово напомнило Заму описание найденной здесь мёртвой девушки, данное ей недавно Главным: «Она была любопытной, но ведь за это не убивают?». Майя надеялась, что нет. Она решила узнать немного больше об этой Анне Лабзиной, и, поискав папку «Кадры» с персональными данными работников Цифровой Цитадели, доступ к которой у Майи был, открыла её файл.

Итак, Лабзина Анна Дмитриевна, девяносто первого года рождения, проживающая в городе Москве, окончила Экономический институт с отличием, не замужем, из родственников указана только мать. Адрес регистрации, телефон, электронная почта. Фотография. Анкета. Копии документов. Стандартный набор сведений, необходимых работодателю при приёме на работу. Ничего интересного. Майя закрыла личное дело.

Прошла только половина рабочего дня. Зам заскучала. Открыв ящик стола, чтобы проверить телефон, она наткнулась взглядом на злосчастный клочок бумаги, найденный ей в старом ноутбуке пару недель назад. Если Анна Лабзина последней пользовалась компьютером, как сказал ей системный администратор, то, вероятность того, что это она оставила в разъеме для флэш-карт записку, весьма и весьма высока. «Прогуляться что ли в архив, проверить, так сказать сохранность данных?» – прикинула Майя.

Взяв электронный ключ-карту, она направилась к лифтам. Зам знала, что хранилище их компании располагается на первом этаже бизнес-центра. Оно был централизовано. Арендодатель предлагал укомплектованные необходимым оборудованием помещения за плату. За это арендатор получал чистый, просторный зал с современными стеллажами, системой кондиционирования, видеонаблюдением и охраной, возможностями электронной библиотеки, машинной обработки данных и маркировки, а также цифровую номенклатуру дел.

Пропустив гостью в секцию, закреплённую за Цифровой Цитаделью, охранник попросил её выключить свет и проверить, заперта ли дверь, когда она закончит свои изыскания. Майя кивнула, зашла в внутрь и оглядела пространство. Архив представлял собой большую вытянутую комнату с расположенными по противоположным стенам металлическими стеллажами, на фронтальной стороне каждого из которых была установлена трёхлучевая ручка для продвижения по рельсам, вмонтированным в пол. Зам прошлась по узкому коридору, разделявшему эти стальные леса. Секции были пронумерованы: 1700CTDL, 1701CTDL, 1702CTDL…Найдя стеллаж 1712CTDL, она остановилась. Шкафы были плотно прижаты друг другу, содержимое их не просматривалось. Чтобы заглянуть в полки и хранящиеся там документы, нужно было поочередно отодвинуть по рельсам каждый стеллаж. Раскрутив их за ручки, последовательно продвигая по одному вперёд, Майя, наконец, добралась до искомого хранилища.

Зам осмотрела открывшуюся ей стойку. Она была разделена вертикально на две большие части, в каждой из которых было по пятнадцать полок, заставленных аккуратными пронумерованными папками. Ничего не выделялось. Это была сплошная чёрно-белая стена, словно заполненная стоящими вертикально фишками домино. Обозначения на папках были двузначными, с дополнительным буквенным идентификатором. АО 21, БК 21, ЗП 21…Майя озадаченно посмотрела на это упорядоченное собрание свидетельств хозяйственной деятельности, расставленное в алфавитном порядке, а затем рассортированное по возрастанию цифровых артикулов. Взгляд её скользнул по названиям. Зам начала поиск с дальнего конца стеллажа, и, быстро разобравшись в системе маркировки, двинулась в середину. Она искала на подписях инициалы погибшей: буквы АЛ или ЛА, а возможно и ДА или АД. В конце концов, в одном из модулей Майя нашла ряд регистраторов с самым подходящим вариантом искомых символов: АЛ20, АЛ21, АЛ22. Она открыла первую папку. В ней, аккуратно сложенные, лежали аналитические отчёты за указанный цифрами на корешке год. Вторая папка содержала те же документы, но за следующий период. Майя методично пролистала все до единого листы, выискивая заметки, записки, надписи на полях, сделанные ручкой или карандашом. Ничего. Осмотрев также корешок папки, на предмет спрятанных или прикреплённых к ней вещей, Зам разочарованно вздохнула. Опять ничего. Уже не надеясь увидеть положительные результаты своих поисков, Зам взялась за последний сегрегатор, открыв который заметила упакованную в прозрачный файл карту памяти с приклеенным к нему скотчем описанием – «Архив». Как и в случае с двумя предыдущими, Майя тщательно осмотрела оставшееся содержимое, но, кроме найденного носителя информации и отчётов, ничего таинственного в нём больше не обнаружилось.

«А на что ты рассчитывала Майя? Раскрыть вселенский заговор?» – мысленно съязвила Зам, неохотно вытаскивая носитель из заключения. Она решила проверить его, на всякий случай, на интересную внутреннюю сущность. Она подошла к компьютеру, установленному в архиве, у дальней его стены, и вставила запоминающее устройство в слот. Система спросила у пользователя, следует ли проверить и исправить ошибки или открыть эту папку для просмотра файлов? Майя подтвердила команду открытия и, в появившемся окошке показался текстовый документ, с названием «Без имён», а после двойного нажатия на него взору её предстал лист с единственной строкой, состоящей из цепочки трёх и четырёхразрядных чисел, разделённых знаком тире:

043-296-313-274-736-274-145-309-736-077-313-327-296-324-274-642-045-327

5579-7523 3744-9489

Зам в изумлении уставилась на это цифровое скопление. Что оно может значить? Как его расшифровать? Кому и для чего оно предназначено? Нужно подумать. Майя догадывалась, что обратить эти глифы в информацию поможет только ключ к шифру, зная который можно предположить и алгоритм его использования.

Вернувшись в свой кабинет, Зам посмотрела в окно. Стало пасмурно, небо казалось серым и неприветливым, оно заслонило свинцовым щитом солнце так же, как и засекреченные сведения, спрятанные от неё, скрылись под бронёй пока ещё не найденного ключа. Пока не найденного.

Москва. 15:24. Октябрь, 25, Пятница

Южная башня.

– Проходите, пожалуйста, – пригласила Валера, пропуская в кабинет гостя. – Чай, кофе, воды желаете?

– Кофе, чёрный, благодарю, – вежливо откликнулся он.

Герман поднялся из кресла навстречу визитёру. После поездки на объект реконструкции и подведения итогов конкурса по выбору генерального подрядчика для проведения строительных и отделочных работ, он решил, перед объявлением победителя, всё-таки встретиться с директором общества, выигравшего это соревнование. Получив описание Петра Новикова, данного Юстом, Герман предполагал увидеть неопытного, самоуверенного, возможно, нахального, или, наоборот, застенчивого и несерьезного юнца, но на этот раз, обычно прозорливый в вопросах характеристик личности полковник ошибся. Хотя, внешность вещь обманчивая. Бенефициар оправдывал Макара тем, что референции Кандаурова уже, как минимум, пара лет, а людям свойственны изменения. Гостя никак нельзя было назвать юношей несмотря на то, что ему, Герман это точно знал, было всего двадцать восемь. Он охарактеризовал бы его скорее зрелым мужчиной. Не высокий, но подтянутый, в отлично скроенном деловом костюме, сидевшем на его атлетической фигуре превосходно, с прямым взглядом серых глаз, твёрдым подбородком, ухоженными и тщательно уложенными коротко стрижеными волосами, он уверенно, не торопясь, приблизился к Бенефициару и крепко пожал предложенную руку.

– Здравствуйте, Герман Петрович.

Голос мужчины был ему под стать: красивый баритон, с лёгкой хрипотцой, звучавшей на окончании фразы.

– Доброе утро, Пётр Миронович, – ответил Герман, прозорливо всматриваясь в лицо собеседника. Его внутреннее чувство беспокойства сейчас молчало.

– Можно просто, Пётр, без отчества, если не возражаете, – подняв уголки губ, предложил Новиков.

– Потрясающе. Как будет угодно. – Учтиво отреагировал хозяин кабинета. – В ответ прошу также называть меня Германом. – Располагайтесь. – Указав гостю на кресло, он сел в своё, откинувшись на его спинку.

Валера, возвратившись с чашками кофе на подносе, умело сервировала стол, невольно предоставив собеседникам время для оценки друг друга. Оставив им эспрессо, воду, салфетки и сахарницу, она покинула комнату, атмосфера в которой стала несколько расслабленнее.

– Я пригласил Вас, Пётр, – начал деловым тоном Герман, – чтобы познакомиться. Считаю это важным, поскольку нам предстоит два года партнёрства. Я также хочу уточнить ряд интересующих меня деталей. Результат конкурса, объявленного компанией «Тальвег», согласно регламенту его проведения, будет оглашён завтра и размещён на нашем официальном сайте, а также во всех необходимых ресурсах, в соответствии с законодательством. Но уже сегодня, я прошу Вас принять мои поздравления. Ваша компания выиграла это состязание.

Пётр, чуть улыбнувшись, как показалось Герману с облегчением, проговорил:

– Благодарю. От лица общества «Новиком» выражаю надежду на плодотворное и взаимовыгодное сотрудничество.

Герман кивнул.

– У Вашей фирмы отличные ресурсы, по крайней мере, исходя из представленной конкурсной документации, и не буду скрывать, цена работ, и, что для нас ещё важнее, возможность приступить к выполнению заказа в кратчайшие сроки. В связи с этим, я прошу Вас прояснить для меня некоторые моменты.

Герман почувствовал, как Новиков немного напрягся после его последних слов.

– Я Вас слушаю. Постараюсь исчерпывающе ответить на все вопросы.

«Какой-то учтиво-обходительный контрданс у нас тут получается: сплошные пти и па», – невесело усмехнулся Бенефициар, но продолжил:

– Судя по полученной информации, Ваша компания вышла на рынок совсем недавно. Отзывов о Вас пока мало, но в части комплектации штата специалистами с необходимыми допусками и разрешениями у Вас всё в порядке, Вы имеете превосходное новое оборудование, оборотными средствами, исходя из данных финансовой отчётности, Вы также не обделены. Прибыльность же нашего проекта на рынке не является высокой, я бы даже сказал, она минимальна, контроль предстоит постоянный, будет работать ревизионная комиссия, так как задействованы бюджетные средства. – Герман помолчал. – Я был представлен Вашему отцу несколько лет назад, и уверен, что он мог бы рекомендовать Вашу фирму, в качестве подрядчика, своим крупным партнёрам по бизнесу. Вы заработали бы много больше, а репутация Вашего отца послужила бы прекрасной рекламой. Мне интересно, что побудило Вас участвовать в отборе? Вы были на нашем объекте перед подачей заявки на конкурс?

Герман, затрагивая эти темы, хотел узнать не только причины, по которым Новиков так стремился иметь доступ к этому участку, но и по реакции Петра понять, какие отношения сейчас у отца с сыном. Юст, помнится, недоумевал, почему тот не трудится в империи родителя. Это его решение, например, как у Якова, развиваться вне успехов отца, или есть какие-то семейные разногласия? И конечно, основным вопросом в этом его долгом монологе был финальный. Бенефициар желал знать, был ли Новиков на месте предполагаемого проведения работ, до или после объявления тендера.

Пётр держался отлично, выдержка, у него, нужно отметить, была превосходной, но возраст и неопытность всё-таки выдали его волнение. Он чуть заметно вздрогнул, когда Герман спросил, ездил ли он на объект. А после фразы Бенефициара об отце на секунду свёл брови на переносице, но, тут же взяв себя в руки, расслабил лоб.

Он начал говорить, медленно, но чётко выговаривая слова:

– Вы правильно заметили, Герман, что моя компания работает не так давно в этой сфере. Завершённых заказов у нас пока немного, но мы гордимся качеством выполненных работ. От наших клиентов нам поступают только самые положительные отклики. Пока мы вначале своего предпринимательского пути и поэтому берёмся за необычные, возможно и с не самой высокой маржинальностью проекты. Ваше общество давно зарекомендовало себя как ответственного заказчика, гудвилл «Тальвега» незапятнан, поэтому мы так хотим вступить с Вами в профессиональный союз, в том числе, чтобы Вы, увидев уровень услуг, оказываемых «Новиком», могли анонсировать нас своим контрагентам. По поводу самого проекта – нам любопытно, если хотите, в этом есть некий азарт, завершить строительство в ограниченные сроки, не теряя качества, а также приобрести опыт проведения ревизии со стороны государственных органов. Мы также можем использовать его, как дополнительное преимущество по сравнению с конкурентами. На месте запланированной реконструкции лично я не был, но, главный инженер «Новиком» выезжал туда, перед подачей заявки, и, конечно, мы использовали снимки с доступных спутниковых карт. По поводу протекции отца: я не хочу ею пользоваться, и пусть Вы посчитаете это странным, но я предпочитаю добиваться всего сам.

Пётр говорил ровно, уверенно, но негромко, поток слов лился неспешным ручейком, гладко и неторопливо. Это была речь квалифицированного управленца. Он ни разу не сбился, не замялся, не задумался над формулировкой и Герман подумал, что это какая-то неестественная, явно выученная и заблаговременно подготовленная речь. Честно говоря, ему нечего было предъявить Петру, не в чем уличить, кроме его участия в качестве акционера «Петротэк» в торгах на покупку участка два года назад. Но и Герман, и Пётр знали, что сведения эти конфиденциальны, обнародовать их сейчас, означало растратить свой единственный козырь. Это было бы крайне предосудительно.

Бенефициару понравился Новиков. Конечно, он был ещё молод, но вёл себя достойно.

«Ну, хорошо, – определился Герман, – сыграем».

Они проговорили ещё с полчаса. Обменялись визитными карточками и договорились о встрече на следующей неделе для подписания контракта. Затем мужчины встали и, пожимая руки у двери кабинета, Герман, отпуская ладонь Петра, сообщил:

– Мне известно о ситуации с Вашим братом. Я Вам искренне сочувствую. Надеюсь, он будет найден.

Новиков дёрнулся, побледнел, и слегка мотнув головой, избегая смотреть на Елагина, гулко поблагодарил:

– Спасибо. Я тоже на это надеюсь.

Оставшись один, Бенефициар подошёл к окну. Сегодня было ясно, небо добродушно раздавало свою синеву всем желающим, не скупясь как обычно бывает осенью и на солнце. Майя сидела в кресле вполоборота, разговаривая о чём-то с Яковом. Раскрасневшаяся, жестикулирующая, он, хотя и не мог этого слышать, чувствовал, что она громко смеётся, откидывая голову назад, вытягивая длинную шею. Герман видел, как смех заливает её лицо, раскрашивая его, как он превращает её в живую, очень привлекательную женщину. Он и сам улыбнулся, и, нехотя отворачиваясь от окна, подумал: «Не буду мешать. Она так редко радуется».

НОЯБРЬ

Москва. 18:24. Ноябрь, 05, Вторник

Северная башня.

Светлячками в темноте ноябрьского вечера мелькали огни то включающихся, то гаснущих ламп в соседней башне. Майя сидела в кресле у окна своего кабинета и наблюдала это апериодическое поведение светодиодов в городской среде. Рабочий день уже завершился и она, по приобретённой с поступлением на эту службу традиции, проводила его окончание за созерцанием энтропии излучений искусственных солнц в системе человеческого муравейника, частью которого была и она сама. Раздавшийся в тишине пустой комнаты звонок мобильного телефона нарушил сонную атмосферу. Майя взглянула на экран: «Кира». Улыбнувшись, она ответила:

– Привет, дорогая!

– Привет, привет! Ты где? – Отозвался громкий, звонкий голос.

– В офисе. Собираюсь домой. А ты? Что за шум?

Майя слышала какой-то гул, дребезжание колёс, голоса людей.

– Я на вокзале. Отбываю в Петербург. Решила перед отъездом узнать, как у тебя дела? – отозвалась Кира, переходя на крик.

– Прекрасно. Ну и время ты выбрала! Не опоздаешь?

– Нет, нет, вот уже захожу в вагон. Сейчас потише будет. Поболтать сможем спокойно. У меня сегодня что-то как кольнуло внутри, очень захотелось услышать тебя. Всё точно хорошо? – затараторила Кира.

Шум в динамике и правда прекратился, а голос подруги стал слышен отчётливее и яснее.

– Всё действительно в порядке, милая. Что вдруг за суеверные предчувствия? – усмехнулась Майя. – Ты по работе путешествуешь или отдохнуть решила?

– Уфф, – что-то зашуршало и зашелестело. – Всё, села, наконец! Успокоила. Ты же знаешь, на меня иногда накатывает что-то. – Она перевела дыхание. – Еду, да, по работе. У меня встреча с новым издателем.

– О, поздравляю! Экземпляр новой книги пришлёшь, когда отпечатают? – взволнованно спросила Зам.

– Пришлю, конечно, ты же мой самый преданный читатель, – засмеялась Кира. – Давно мы не созванивались, давай, выкладывай, что нового? Как на работе? Как родители? Что с личной жизнью?

Они были знакомы с Кирой с семи лет, вместе учились в школе, а потом и в институте. Кира знала про Майю всё, абсолютно всё. С ней не нужно было скрытничать и недоговаривать, маскировать некрасивые, неудобные, стыдливые и интимные вопросы и ответы на них. С ней можно было рассуждать как сама с собой: открыто, без прикрас, стыда и чувства вины. Кира никогда не осуждала, не всегда одобряла, да, но, по крайней мере, понимала, по каким причинам Майя совершала те или иные поступки. Знакомым и родственникам Зама, не обладающим этими тайными помыслами, часто её действия казались нелогичными и безрассудными. Подруга, прекрасно владеющая словом, как-то давно назвала её сознание «несчастным», цитируя Гегеля. И только недавно, она же, по её наблюдениям, отметила проблеск не счастья, нет, но хотя бы небольшого стремления к этому призрачному состоянию в появившемся интересе Майи к жизни, в участившихся улыбках, осенявших её лицо, в ставшем опять бодрым голосе, в расправленных плечах. Кира, как всегда тонко почувствовала, как для Майи важна обретённая недавно свобода, несмотря на то, что ближайшее окружение списало непривычное поведение Зама в последние месяцы на кризис среднего возраста, на пагубное влияние современных психологов, на незрелость и инфантильность. Майю мало кто поддержал искренне: уважая её волю, свободу, различая в ней разумного, взрослого человека, принимая инаковость желаний Другого. Полтора месяца назад, когда они общались в последний раз, Зам просила подругу дать ей время: свыкнуться с новыми обстоятельствами своей жизни. И Кира отступила и согласилась. Майе нужно было освоиться, успокоиться после перемен. Кира не беспокоила её, она любила и понимала. А сегодня она решилась позвонить. Обрадованная этим Зам собиралась сполна развлечь Киру во время поездки, и начала рассказывать ей всё, что произошло за те недели, что они не общались.

Они проговорили уже больше часа. Майя подробно описала свою съемную квартиру, сообщила о том, что там заменила, что нового купила, как украсила; обрисовала соседей и домашних кошек, вольготно разгуливающих по подъезду без присмотра хозяев; упомянула про новых коллег и свой красивый просторный кабинет; дала характеристику Главному, Герману и Якову. В этом месте её повествования Кира насела на неё с такими вопросами, что Майя даже раскраснелась, и, смеясь, кинулась возражать:

– Ну, уж нет! Какие такие отношения?! Какой замуж?! Я – свободный человек! Я сполна выплатила свой долг обществу! Меня туда больше не затянешь!

– Ой, Майя, не начинай! – поддела Кира, веселясь. – Какие наши годы? Развеяться тебе нужно! Про брак я, конечно, перегнула, но, небольшой роман исключительно для здоровья, в медицинских, так сказать целях, почему нет?

– Ну, Кира! Не смеши. И вообще, ты не подумала, а может, Герман староват на мой вкус? Не находишь? – Майя дурачилась вовсю.

– Ах, вот, как ты запела? Юного тела ей подавай! Бери Якова в оборот тогда! – Заливалась подруга. – Только… паспорт… проверь! На предмет возраста… – Кира оглушала своим хохочущим голосом пространство. – Ой, не могу… Расскажешь ему, что после тридцати пяти всем специальную… п… при… прививку ставят! Опыт называется. – Не успокаивалась, уже почти рыдала от своих собственных шуток она. – Научишь его… х…х…хорошо делать плохое! – Кира начала заикаться от переполнявшего её веселья.

Майя видела её сейчас, словно вживую. Маленькая хрупкая женщина, тоненькая, с чётко остриженным, будто по линии, рыжеватым каре, длинными руками, ногами и пальцами, с ямочками на щеках, с белозубой очаровательной улыбкой, с вечными очками на носу, оправы которых ей всегда очень шли, смешливая, умная, тонко чувствующая людей, такая смелая и решительная, в отличие от неё, Майи.

– Ну, всё, хватит! Уже скулы сводит от смеха. Не хочу никаких романов. Мне пока и одной хорошо. Там, в поезде, тебе ещё замечания не делают, что громко разговариваешь? – решив закончить обсуждение скользкой темы, спросила Майя.

–Нет, сегодня мало пассажиров, не пятница и не выходные. Полупустой вагон. Ладно, закрыли вопрос. Что ещё? Продолжай! – прогоняя остатки смеха, настаивала Кира.

Зам, прокрутив события месяца в голове, решила, что осталось рассказать только о найденных ей записке и числах на флэш-карте в архиве. Подробно описав артефакты и собственные действия, приведшие к их обнаружению, она перечислила рождённые в связи с этими открытиями мысли, и поинтересовалась у не перебивавшей её всё это время Киры:

– Ну, автор детективов, что думаешь?

Подруга задумчиво протянула:

– Не зря мне сегодня какое-то неприятное ощущение садануло в живот. Не нравится мне это Майя! По три цифры в ряд, говоришь? И сколько раз по три?

– Кира! Только пугать меня не нужно. Сама знаешь, мне и так страшно жить. Ничего же не случилось! Там давно всё это лежит. Может, это вообще какой-то розыгрыш? Чисел по три – восемнадцать штук, а в конце по четыре цифры четыре раза.

– Так… По три сама знаешь, что угодно может быть, слишком много сейчас числовых кодов: город, цвет, паспорт, да полно чего, хоть книжный шифр в библиотеке. А вот по четыре в ряд… Знаешь, я в одной из своих книг использовала точки на карте Москвы, с долготой и широтой, и в итоге восемь цифр получалось: долгота и широта, по два раза, итого – шестнадцать. Может последние четвёрки это тоже координаты? Чем не вариант? – неуверенно предположила Кира и поспешно добавила:

– Майя, дорогая, ты только не суйся, пожалуйста, никуда… без меня, – хохотнула она под конец. – Я приеду через две недели, ничего не предпринимай, хорошо? Встретимся, обсудим всё, находки мне покажешь, ладно?

– Ладно, ладно! За координаты – спасибо! Посмотрю, подумаю. И лезть не буду никуда. Дождусь. Вдвоём веселее! – Согласилась Майя.

Они поболтали ещё немного, и Зам начала прощаться, она уже сильно припозднилась, а нужно ещё успеть доехать домой и отдохнуть. Завтра был будний день, её ждала работа. Кира, закончив разговор, оставила ей их смех и тёплую улыбку на лице. И вечер стал не таким уж хмурым, усталость совсем не давящей, а одиночество не вечным.

Майя взглянула в окно Южной башни. Герман сидел за столом напротив какого-то поджарого неизвестного мужчины с небольшим пучком волос, собранных на макушке. Они смеялись и что-то оживлённо обсуждали. Их приподнятое настроение было очевидно даже через два ряда стёкол. Герман был не один, и Майя была довольна, что сегодня кабинеты тридцать третьего этажа наполнены весельем и общением, уединённая пустота вечера, как обычно, не властвовала над ними.

Москва. 14:47. Ноябрь, 13, Среда

Южная башня.

Герман вернулся с деловой встречи и с облегчением окунулся в тепло своего офиса, нагретого солнцем. Сегодня было бесчувственно холодно, несмотря на то, что Гелиос охотно заливал небесные своды своим божественным сиянием. Лучи его, теряя жар в прозрачном, подрагивающем льдинками ноябрьском воздухе не доносили до земли пламенеющие стрелы, растрачивая драгоценный накал на противостояние с приближающейся зимой. Они только освещали мир, но совсем не грели. Сёстры Бога Солнца словно отдали брату не только свой свет: розовый зари и бледный лунный, но и холодность подвластных им стихий, оставляя людям только минимальный предел температуры, в котором может существовать физическое тело во Вселенной.

Герман устроился в кресле. Он ждал, когда Валера принесет кофе и надеялся, что она приготовит его, как всегда – обжигающе горячим. Он хотел согреться. Этим утром с «Новиком» был подписан договор генерального подряда. Все условия были согласованы сторонами и учтены в соответствующих пунктах. Работы начнутся в ближайшее время. К выходным техника и специалисты уже будут на объекте. Начиналось самое интересное – созидание нового. Герман любил своё дело, вернее, проходя процесс строительства, ему нравилось оставлять память о себе, воплощая её в готовых зданиях и строениях. Его не пугала ответственность, забег наперегонки со временем, следования требованиям, проверки и согласования. Проект приходил в его жизнь и раскрашивал будни своими красками, цвета песка и бетона, перерождаясь вместе с ним в конце в прекрасное творение городского пейзажа.

Постучав, в кабинет вошла Валера с дымящейся чашкой кофе.

– Прошу, – сказала она, протягивая ему фарфор.

– Благодарю. – Герман с наслаждением отпил, прикрывая глаза.

– Герман Петрович? – каким-то слишком ласковым голосом, певуче растягивая «р» произнесла Валера, глядя на него заискивающе.

– Что это так официально? С отчеством… Надо же. Просить будешь о чём-то? –Бенефициар чуть приоткрыл веки.

– Ну почему же сразу просить? – моментально приняв обычный деловой тон, вскинулась Валера. – Просто хотела предупредить, что сегодня закончу свой рабочий день пораньше, на час-полтора.

– Потрясающе. На свидание собралась? – Хмыкнул Герман. Он постепенно согревался, настроение заметно улучшалось.

– Пфф! Скажете тоже! Не родился ещё тот мужчина, который… Ну, в общем, Вы поняли.

– Понял, понял, – улыбнулся он. – А что тогда? У Розы Люксембург юбилей? Сто лет со дня рождения? – Бенефициар не выдержал и расхохотался, заметив, как Валера поджимает губы.

Она взирала на него, озабоченно хмуря брови и покачивая головой:

– Про стэндап слышали? – Она поднесла ладонь к уху, делая вид, что прислушивается. – Плачет по Вас. Рыдает, я бы сказала.

Встав ровно, и глядя на него сверху вниз с каменным лицом она сухо продолжила:

– У брата день рождения, юбилей. Я приглашена.

– Прости, пожалуйста, Валера, – отсмеявшись, мягко продолжил Герман. – Конечно иди, желаю хорошо отметить!

Гордо вскинув голову, Валера, посмотрев на него свысока ещё пару секунд, неторопливо выплыла из кабинета, а Герман, в очередной раз удивился, узнав, что у Валеры есть родственники. Она так мало говорила о своей жизни, что он сам иногда забывал о том, что людям свойственно иметь семью, а его ассистент – человек. Семью… Он вспомнил ещё одного представителя homo sapiens, у которого был или есть брат. Пётр Новиков. Его новый деловой партнёр. Повинуясь своему любопытству, Герман открыл ноутбук и ввёл в строку поиска фамилию и инициалы брата Петра. Пролистывая страницы информационных ресурсов, он бегло считывал скудные данные: «Иван Миронович Новиков, сын Мирона Павловича Спасского, известного бизнесмена … взял фамилию матери…мать скончалась… родился в одна тысяча девятьсот девяностом году… руководитель одной из компаний, входящих в холдинг отца… высшее образование … не женат… имеет брата… пропал без вести в две тысячи двадцать втором году…следствие зашло в тупик…поиски ведутся… в две тысячи двадцать третьем году официально признан безвестно отсутствующим… до настоящего времени местонахождение не известно, находится в розыске… по истечение пяти лет может быть признан судом умершим…» Герман изучил несколько фотографий Ивана: молодой серьёзный человек, строением черт напоминающий Петра, возможно, более худощавый, с каким-то, Герману почудилось, печальным взглядом. На снимках он не улыбался, а на единственной найденной фотографии всего семейства Спасских-Новиковых Бенефициар отметил плохо скрываемую враждебность во взгляде, обращенном к обнимающему его за плечи родителю. Интересно. Пётр же, на старых кадрах, наоборот, был совсем не похож на себя: со скучающим выражением на лице, растрёпанными волосами, в свободной одежде, расслабленный и высокомерный, с обиженно скривлёнными губами, словно его заставляли выполнять неприятную повинность. Герман рассудил, что описание личности Петра, данное Юстом, оказалось правдиво только до момента исчезновения Ивана. Что же случилось потом, отчего с Петром произошли такие радикальные перемены? Неужели он так любил своего брата, что его утрата повлияла на него столь категоричным образом? У Германа не было братьев и сестёр, он не мог оценить степень влияния таковых на себя, но, предполагал, что вид родства не так важен, как сила привязанности. Он вспомнил себя после смерти жены. Стал ли он другим? Да, безусловно. Глобально? Нет, он не мог этого утверждать. Бенефициар сочувствовал своему новому партнёру и догадывался, что неопределённость местонахождения брата оставляет открытым гештальт надежды, но, может быть, ясность в этом вопросе всё-таки принесла бы облегчение этой семье? Был бы он сам спокойнее и счастливее, если бы не видел своими глазами смерть своей жены, если бы до сих пор она не была им похоронена? Если бы он думал, что она пропала, и, что возможно, она жива? У него не было ответов на эти вопросы, хотя эта перспектива выглядела заманчиво. Герман не любил ждать. Нет! Он не хотел бы быть насаженным на крючок неизвестности. Бенефициар закрыл браузер и отвернулся к окну.

Кабинет Майи, как всегда, был в тени. В этом ноябрьском полусвете она, застыв, словно манекен на выставочном стенде, рекламирующем офисную мебель, что-то читала с монитора ноутбука. Она сидела, чуть повернув кресло в его сторону, сцепив руки в замок на коленях. Герман заинтересовался, есть ли у Майи брат или сестра, или любой другой человек, в отношении которого она может испытывать сильные эмоции? Настолько сильные, чтобы подвергнуть кардинальному пересмотру всю свою жизнь?

Москва. 12:54. Ноябрь, 18, Понедельник

Северная башня.

Туман. Сегодня он обволакивал верхние этажи, поднимаясь от земли ватным одеялом, ввергнув в молочную слепоту обретающих на последних этажах городских жителей. Градиентом от грифельно-серого к грязно-белому он расползался к вершинам башен, застыв на их пиках белёсой дымкой, заключая пространство в безмолвную непроницаемую мглу. Окутывая в плёнку изолированности, запечатывая в капсулы собственных стен, отрезая от внешнего восприятие людей, привыкших к постоянному созерцанию себе подобных, он облекал их на внутреннюю сосредоточенность, на обращение пристального внимания к своему индивидуальному, собственному миру, исключая лицезрение обыденных, так часто меняющихся картинок жизни. К этому были готовы не все, а некоторые и вовсе противились, боялись такого внимания. Майю не пугал туман. Её сознание было кристально прозрачно. Она не страшилась остаться наедине с собой. Она была рада своему «Я».

А сейчас это «Я» было атаковано, по её мнению, абсолютно бестактными вопросами подрастающего поколения:

– Скажи, Майя, ты же женщина? – уточнил, лукаво выгибая бровь Яков.

– Допустим. – Майя в ответ выгнула свою. – Я надеюсь, ты мне поверишь на слово и не попросишь предъявления неопровержимых доказательств?

Яков засмеялся:

– Нет, конечно. Бог с тобой! Я просто хотел узнать у тебя кое-что, как у представителя второго пола.

– Хотел – действуй! – Майя подумала, что зря согласилась. У неё не было ни педагогического, ни психологического образования, а после её советов, не образуется ли у него какая-нибудь травма? Нужно выражаться поаккуратнее.

– Ты же опытная женщина? – продолжил Яков.

Майя вскинула теперь обе брови, округляя глаза:

– Кто тебе сказал? Не было ничего! – Она тщетно пыталась отшутиться, но видимо, некая тема так сильно волновала недоросль, что, отсмеявшись, он принялся объяснять:

– У моей однокурсницы день рождения. Она мне жуть как нравится. Хочу ей подарить что-нибудь особенное. Не как все. Посоветуй мне. Может тебе что-то дарили, и ты запомнила навсегда? Что, вам, женщинам, приятно было бы получить, кроме цветов?

– О как! Яков, это же всё очень индивидуально. Нужно вкусы знать, предпочтения. Как человек к тебе относится. И вообще, давно это было. Я уже не помню. Ты знаешь, сколько мне лет? Я по возрасту тебе в матери гожусь.

– Поэтому и спрашиваю. Доверие моё к тебе безгранично, – приняв самый невинный вид, тихо уверил он.

– Какая топорная лесть, Яков! Я бы сказала, ниже пояса. – Майя покачала головой от безысходности, прекрасно понимая, что, конечно, ей придётся ему помочь, он же не отстанет.

Они проговорили ещё час, попутно выискивая в интернете вещи, соответствующие вкусам и интересам юной Джульетты. Майя пыталась объяснить Якову, который собирался преподнести девушке телефон последней модели, что, поскольку они ещё не встречаются и он даже не знает, какие чувства она к нему питает, дарить такие дорогие подарки не имеет смысла. Это, конечно красивый жест, но, если окажется, что однокурсница не воспринимает его как потенциальную пару, то и его презент исключительным вряд ли будет. Лучше сфокусировать своё внимание на том, что ей нравится, на её увлечениях и перестать проецировать свои желания на другого человека, а сделав подарок, не ждать в ответ чего бы то ни было. Якову сложно было понять этот момент, что дарение – это не обмен, это добровольный порыв. Когда просто хочется добавить счастливых моментов предмету своего обожания. Даже обычная ромашка запомнится на всю жизнь, если она принесена любимым, значимым человеком. А тысяча роз не вспомнится, а иногда и может даже раздражать, если вручена равнодушной к тебе женщине. Они остановили свой выбор на расширенном трёхчасовом уроке портретной фотосъемки, так как Яков знал, что его подруга с недавних пор увлеклась фотографией и новоявленный Ромэо с довольным видом покинул Майю, оставшуюся, его стараниями, без заслуженного обеда.

Вздохнув, она сходила на кухню, захватила с собой чай, горсть печенья и вернулась к работе. Сигнал телефона, нарушив тишину кабинета, оторвал её взгляд от экрана ноутбука, перемещая его на дисплей поменьше: «Я в Москве. Когда и где встретимся?». Кира вернулась. Зам напечатала ответ. Итогом переписки стала договорённость о встрече в субботу для обсуждения за итальянским обедом последних новостей.

Отложив гаджет, Майя вспомнила, что так и не проверила идею Киры о том, что на флэш-карте, спрятанной в архиве, возможно зашифрованы координаты. Достав лист с напечатанным на нём числовым кодом из специально заведённой для находок папки, Зам ввела в поиск браузера «Найти координаты» и сначала, для проверки, вбила адрес своей башни. Записав полученные данные, она перепроверила их точность на другом сайте и, убедившись в том, что они совпадают с местом её работы, напечатала, по образцу, с точкой после первых двух цифр, пару последних цепочек чисел из странного файла. Действительно, долгота Москвы равнялась тридцати семи, широта пятидесяти пяти. Майя удивилась, когда система, обработав её запрос, выдала ей в качестве результата точку на карте, указывающую на реально существующее здание. По описанию это был одноэтажный объект, нежилые помещения в индивидуально разработанном проекте, расположенные в спальном районе. Зам попыталась найти фотографии этого строения, но тщетно. Попробовала поиск по адресу на публичной кадастровой карте, но информации больше не стало, добавились лишь данные о том, что собственность частная, а стены бетонные. Можно, конечно, за плату запросить выписку из государственного реестра прав, но есть ли в этом такая уж необходимость? Майе показалось, что она лезет не в своё дело. Распечатав карту с отмеченным на ней объектом, она присовокупила её к заметке с шифром и маленькой записке, которая привела её сначала в хранилище, а теперь и к неизвестному дому. Зам сложила всё свои улики обратно в папку и, решив перед тем, как действовать дальше всё показать Кире, убрала её вглубь стола.

Заброшенное здание, скрытые и закодированные координаты, убитая девушка, всё это пугающей зловещей пеленой вползало в размеренную и только недавно ставшую спокойной жизнь Майи. Мешавший видеть мир ясно туман всё-таки проник с улицы внутрь и окутал бытие мутной вуалью. Опытные водители говорят, что в такую погоду расстояние до предметов видится большим, чем есть на самом деле, и нужно соблюдать осторожность на дороге, убивая эту иллюзию безопасности увеличенным промежутком между своим и другими авто. Майя задумалась: «Неужели разгадка этих тайн, с которыми она нечаянно столкнулась, тоже гораздо ближе, чем кажется?» Зам посмотрела в окно, где мучная завеса всё ещё стояла пудровой стеной перед ней. Сегодня Майя не видела Германа.

Москва. 13:14. Ноябрь, 26, Вторник

Южная башня.

Белые хлопья укрыли столицу. Ранний снег, словно проверяя, готов ли город к зиме, облепил тонкой марлей мостовые, деревья, дома. Эта первая, ослепляющая белизной, тончайшая кружевная жертва исчезнет к вечеру, отдав свою промёрзлую, только вылупившуюся душу на заклание осени, но ноябрь, предупреждённый о неминуемой смене погодного караула, уже перестанет радовать солнцем, усилит снижение градусов, спрячет последнее тепло и начнёт церемонию окончательного перерождения в морозное владычество, подгоняемый нетерпеливым ледяным провокатором.

– Ну и холод! – хрипло выдохнул Яков с порога кабинета, вместо приветствия отцу. – Как ты?

Герман отвлёкся от экрана ноутбука и улыбнулся, посмотрев на сына. Кольца его волос сегодня были убраны под яркую шапку, нос и щёки раскраснелись, от него веяло свежестью и влажной землёй.

– Хорошо, сын, – отозвался он, поднялся и пожал близнецу руку. – Пообедаем? Успеваешь?

Они договорились утром, что проведут вместе перерыв, и Герман надеялся услышать положительный ответ.

– Конечно! Голодный ужас!

Бенефициар отдал распоряжения Валере, отправил Якова в туалетную комнату и по его возвращении они утроились у окна в ожидании основных блюд, грея пальцы и горло горячими напитками, принесёнными ассистентом. Площадь внизу и соседняя башня выглядели уныло и пустынно, и даже обычно весёлые огни офисов сегодня не трепетали бодрыми жёлтыми маячками, а выглядели застывшими абстрактными пятнами в известковых кельях добровольных конторских затворников. Отец и сын, отдавая дань стихии, пребывая словно в религиозном экстазе, молча смотрели это немое кино. И только тепло тел друг друга и чай, припекающий нёбо, позволяли чувствовать себя живыми в этом застывшем в белом воске мире.

Синхронно обернувшись на звук открываемой двери, они увидели катившую перед собой сервировочный столик Валеру, и с одобрением стали наблюдать за появляющимися на столе блюдами, тарелками, приборами, сноровисто расставляемыми ей.

– Приятного аппетита! – провозгласила она и ушла.

– К барьеру! – скомандовал Герман, направляясь к брифингу. Яков, потирая руки, последовал за отцом. Проходя мимо письменного стола, попутно задвинув кресло, он удивился, схватил лежащий на нём металлический треугольник, и, указав на него, спросил:

– Ого, откуда это у тебя? Это же брелок «Цифровой Цитадели». С нашим старым логотипом.

– Потрясающе. Не знал!

– Ага. Ребрендинг был пару лет назад. У моего начальника полно таких, на складе лежат. Заказывали в своё время для клиентов, там ещё ручки, блокноты и пакеты валяются. Ты где его взял? – Яков уже жевал, и последняя фраза была практически съедена, но Герман уловил смысл сказанного.

– Нашёл недавно. На своём объекте. Может, просто похож на ваш знак? Символ-то распространённый.

– Нет, нет! Тут вот, смотри, на обратной стороне видны наши буквы, DC – Digital Citadel. Почти стёрты, конечно, но на свет видно углубление от штамповки. – Протягивая ему брелок, возразил Яков.