Журнал «Юность» №08/2024
Размер шрифта: 13
© С. Красаускас. 1962 г.
Поэзия
Святослав Югай
Родился в 1999 году. Живет в городе Домодедово.
По образованию инженер-нефтяник. Работает учителем математики. Член Московского областного союза писателей России. Ученик Дмитрия Воденникова.
ПОЛНЫЙ СОСУД С УГЛЕМ
- Я хочу вам сказать,
- что экссудативный отит —
- очень плохой гость.
- Он так утомил мое среднее ухо,
- что оно вчера решило
- собрать слух в чемодан
- и по нервам сбежать
- на випассана.
- Но все обошлось,
- и оно не сбежало,
- ведь у уха нет ног,
- а главное,
- нет чемодана.
- Когда в ухе переливается жидкость,
- вместе с ощущением страшной боли,
- я в глухой тишине
- слышу райские крики.
- Будто младенец родился
- и сразу же закричал,
- чтобы наполнить свои легкие
- болью.
- На которой зацикливаюсь.
- Беру бокал,
- наливаю воды
- пью,
- наливаю воды,
- пью,
- не наливаю.
- Уснул.
- Во сне я оказываюсь посередине
- между Марксом и Бродским.
- Я в чемодане у среднего уха
- лежу рядом с курткой Фернана Леже
- и рядом с потерянным слухом.
- Мой слух – диссидент,
- мое правое ухо завербовало
- его и мой редкий сон.
- Меня превратили
- в каменный уголь.
- Теперь я катаюсь
- по лицам кумиров,
- на пару с запачканной курткой
- Фернана Леже-Довлатова.
- Нас приютил красный Дедушка,
- который хотел стать прадедушкой,
- но мы с курткой решить не смогли,
- кто из нас будет ему рожать.
- Я с чемодана свалил белой девушкой,
- куртка осталась на мне,
- только нет больше красного дедушки,
- и слуха уже нет в стране.
* * *
- Вчера осознал, что я сын-одиночка,
- без отца и почти без матери.
- Мать жива, у нее два сына от отчима,
- и живут они в красном доме.
- С ним меня ничего не свяжет,
- кроме Олега с четвертого,
- с которым буду пить водку
- впервые в пятнадцать лет.
- Про отца меня можно не спрашивать.
- Когда он был с моей мамой,
- я был еще крохотным эмбрионом.
- А когда стал эмбрионом средних размеров,
- он меня обнаружил и вышел
- из этой нечестной игры,
- благо я успел сохраниться.
- И выжил.
- (Я выжил потому, что бабуля и дедуля
- настояли меня рожать.)
- Вылез из мамы в рваной рубашке.
- Красный и солнечный, с белыми волосами.
- С рождения стал по отчеству сыном дедуле,
- а по факту сыном бабуле.
* * *
- Помню, ты стояла нарядная,
- да и я был тоже нарядный.
- Только ты, скорее, как новогодняя елка,
- а я просто перебрал алкоголя.
- Изображая стояние, искрометно пытался
- что-то тебе донести,
- но мой пьяный язык,
- так уставший махать словами,
- на никотиновых резцах
- засыпал.
- Ты меня понять тогда не сумела,
- я глаголу лил в тебя на пролетарском.
- И ты полилась,
- как дождь или слезы,
- буквально лилась ниже пояса,
- так натурально изображая
- живой ко мне интерес,
- что и мой живой
- к тебе интерес
- ниже пояса
- изобразился.
- Ты сказала, что все случится,
- когда выпадет первый снег.
- Ты это сказала четырнадцатого октября,
- и через полтора часа
- четырнадцатого октября
- выпал первый снег.
- Небо всегда за меня.
- Я овладел пятибуквенным именем.
- (Уж простите меня за сексизм.)
- Четыре года произвола и рабства,
- четыре года владенья тобой.
- Я твоим сладким именем
- стал затыкать пустоту,
- суя тебя в черные дыры
- моих новорожденных писем,
- в которых я откусил
- от тебя самый мягкий знак.
- Ева взяла из Эдема
- (в память о райском саде)
- этому миру явить
- четырехлистный клевер.
- А я просто из Домодедово
- (в память о том октябре)
- этому миру являю
- в стихах
- четырехбуквенную Дашу.
- А мягкий знак, который я сожрал,
- во мне переварился в твердый знак
- моей фрейдистской немощной натуры,
- который, если верить в зодиак Стрельца,
- мне больше, чем всем им, подходит.
- Он, как цветок, встает на мне вопросом,
- стремясь пробить своим стволом
- все натяжные потолки,
- которые одел не он, а я,
- надел, дебил, без спроса.
- Мой твердый знак
- моей неведомой любви
- рожден на свет,
- чтобы познать твои пустоты.
- И наконец, когда познаю
- все твои изъяны изнутри,
- я изыму тебя у матери твоей,
- чтоб сделать тебя матерью
- наших с тобой цветков.
- Наш плод взойдет на свет,
- как солнышко восходит на востоке,
- ведь ты и есть восторг.
- Он выразит все знаки языка
- из синтаксиса немощных мычаний.
- И в нем мы разглядим с тобою
- от тебя откушенные знаки,
- перекрещенные с моей
- мужской судьбой.
- Наш плод цветков взойдет на грудь твою,
- как я мечтал взойти на глянцевые скалы,
- чтобы в конвульсиях ломиться в цитадель
- твоего любящего, ласкового сердца.
- В котором бьются наши языки
- неправильностью нашей детской речи.
- В котором бьется пролетарская глагола,
- ту, что я лил в тебя по пьяни в октябре.
- Ребенок будет слышать все, что я глаголил
- на своем пьяном вечном языке.
* * *
- И вот шестнадцать лет смотрел на мир
- из-за решетки, сделанной из перекрестных рифм.
- Сквозь них прошло мое малюсенькое детство,
- сквозь них, как водка в раковину утекала, утекла
- моя случившаяся пропитая юность.
- И вот теперь, теряя гравитацию,
- в свободе форм моих написанных речей,
- я сквозь решетку эту испаряюсь
- и оседаю в памяти людей.
- Которые меня оттуда изымают.
- Кладут нагим под свой родной язык.
- А я, не в силах отказать, бездумно соглашаюсь,
- чтобы родиться вновь
- внутри чужой прокуренной исповедальни
- в виде настоящего себя.
- Однако я жалею рот, порвать боясь,
- ныряю в шелковую глотку на гортань.
- Хочу на всякий случай своровать
- красивый незнакомый голосок.
- Оттуда в легкие, на встречу с никотином:
- давно не виделись с родимой кислотой.
- Заполнился,
- и так прикольно.
- И выхожу на свет в двадцать четыре года,
- немного лишь, но овладев своим шершавым языком.
- Я достаю из кожаного чемодана
- восемь ослепительных каштанов,
- которые я собираюсь полюбить,
- кладя в те самые огромные штаны.
- Чтоб в них прожить свою, ступающую в жизнь,
- мудрую и сдержанную зрелость,
- которая мне будет помогать
- каштанами заполнить до краев
- глубокие бездонные карманы.
- И я вам их попозже покажу.
* * *
- У красивых детей вместо рук – лебединые крылья.
- И мы крыльями машем, пытаясь взлететь повыше,
- но нам, к сожаленью, никто не вышил
- аэродинамических рукавов с автопилотом.
- Чуть только стопа лишена ощущенья Земли,
- лишь немного приблизившись к кольцам Сатурна,
- мы забываем, как близко
- становимся к солнцу,
- и близкое солнце нас обжигает нещадно.
- Мы теряем баланс в поцелуе со светом,
- мы теряем момент, становясь бесхозным пространством,
- мы превращаемся в груз из костей и крови́,
- ведь сгорели дотла наши врожденные перья.
- Мы стопа́ми вгрызаемся в рыхлую землю,
- мы целуем остаток птичьей мечты,
- и с пыльцой на губах не упавших на Землю комет
- мы, как усопшего в лоб на прощанье,
- целуем сиреневый прах
- наших обугленных крыльев.
Анна Ревякина
Продолжить чтение