Ларс 2
Пролог
Царство Гардарики, Хольмгард, весна 827 г.
Я стою на причале с супругой и «ближниками» в ожидании своей сестры – Умилы. Она с мужем Годславом и сыном Рюриком, должны сойти на берег. Их драккары уже на горизонте.
Да, это тот самый Рюрик, который должен был править Русью. Но я его опередил.
Год назад я попал в этот мир из-за неудачного эксперимента по передаче энергии на основе научных изысканий Никола Теслы. За это время я сумел обзавестись друзьями и врагами. Число последних сократилось на одну единицу. Гунульф, убийца моих братьев, погиб. Есть еще один хитрый и скользкий гад – Рогволд, но от него, ни слуху, ни духу.
С друзьями же мне повезло. Мои «ближники» стали мне настоящей опорой, позволяющей крепко держать на голове корону. Ах да, я успел стать царем там, где должна была родиться княжеская Русь. Но родилось сразу царство – Гардарики. Страна городов.
Успел я заняться и прогрессорством. На берегу озера, неподалеку от Хольмгарда, стоит поселок, который назвали Добрынин, в честь кузнеца Добрыни – эдакого шкафообразного бородатого коротышки похожего на гнома, назначенного мной руководителем заводика по производству металла. В Добрынине стоит уже четыре водяных колеса, которые обслуживают кузницы. В центре поселка, в главном здании, достроили второй этаж, а напротив него строилось аналогичное здание для мастерских и первых станков, работающих на водяных колесах. Штамповка, которую я подсказал кузнецу, была первым признаком относительно дешевого массового производства товаров.
«Придуманная» мной домница толкнула развитие металлургии в регионе. Доменная печь перевернула мировоззрение Добрыни. Открылся просто огромный спектр возможностей. Я же больше всего переживал за то, чтобы воспроизвести передельный процесс – технологию, при которой железо еще при получении за счет высокой температуры плавления и интенсивного науглероживания перегонялось в чугун, а уже затем, жидкий чугун, освобождаясь от лишнего углерода при отжиге в горнах, превращался в сталь. Сталь мне была ой как нужна. Стальная броня станет и товаром, и залогом победы над врагами. Но пока довольствовался тем, чего уже достиг.
Опуская технические подробности, можно сказать, что за день доменная печь выдавала до полутора тонн чугуна. Перегнать же чугун в железо в горнах было значительно проще, чем выколачивать его из крицы, хотя ковка все равно требовалась – но теперь уже выколачивали шлаки из железа, а не железо из шлаков.
Таким образом, я становился железным царем региона во всех смыслах этого слова. Поставки сырья стали регулярными. Производство товаров из железа стало на поток. А когда я объяснил, как сделать кольчугу, Добрыня захотел меня спрятать в подполе и не отпускать до тех пор, пока я все секреты ему не расскажу. Еле отбился, пришлось прикрываться своим титулом, а не то и вправду упрятал бы меня этот маньяк металлургии.
Я довольно быстро стал богатым. Торговля металлическими изделиями принесла баснословные прибыли. О царстве Гардарики узнали соседи. Некоторые племена ведут переговоры о вхождении в состав царства. К таким я сразу отправляю своего дядю – Радомысла.
Кстати, я умудрился создать иерархическую структуру Гардарики. У меня есть свой совет, в котором мои советники исполняют, по сути, роль правительства.
Царский совет возглавляет Гостомысл, как Главный советник. В совет входит Радомысл в качестве дипломата и ответственного за внешнюю политику. Сейчас он ежедневно общается с вождями племен, которые изъявили желание вступить в царство. По старой памяти они хотят войти в союз, но дядя объясняет им преимущества госуправления и привлекательности защиты племени сильным царским войском. Железо дало возможность увеличить войско и нанять целые артели мастеров. Хольмгард расширяется, что позитивно сказывается на торговле. Одним из главных условий вхождения племени в состав царства – это постройка каменной дороги. За последний месяц мы построили дорогу от Хольмгарда до крепости Ладога на одноименном озере. Причем камень мы не особо ограняли, мощные пластушки отлично выравнивали полотно дороги. Ежегодный налог в казну царства составляет треть всех доходов племени. Здесь были свои трудности, по учету и контролю, но отец справился с этим. Небольшой двухнедельный курс повышения квалификации в сфере бухгалтерского учета, проведенного им, относительно удачно решил проблему. Нехватка писчих принадлежностей решалась «на коленке». Береста и белая ткань помогли заменить бумагу. Если же племя само обязывалось строить дорогу от своего главного поселения до Хольмгарда, то налог на пять лет составлял одну четвертую всех доходов. И это многих привлекало.
Эса в качестве тайного советника возглавляла разведку и контрразведку. Сейчас она находилась в Упсале – в том самом храме, который она покинула. Она вернулась туда уже царским советником Царя Гардарики. Мне нужны были учителя для создания школы ассасинов, в которой я получал бы и убийц, и разведчиков, и много другого полезного в темных делах.
Ходот в качестве советника-командующего пехотной армии увлекся модернизацией армии, которую я смог структурировать по примеру монгольского войска – по тысячам, сотням и десяткам. А коллективная ответственность научила воинов дисциплине. Каждое племя обязано было давать треть мужского населения от 15 до 40 лет. Выше этого возраста в армию принимались только в качестве добровольцев. Такая воинская повинность смогла увеличить армию и превратить ее в более или менее управляемую единицу. Главный инструктор – Сокол набрал опытных знакомцев, помогающих ему в обучении новобранцев. Тот факт, что Сокол был учителем царя, придавал ему дополнительный вес.
Куляба-командующий стал главным в нашей конной армии. Он плотно взаимодействовал на тренировках с Василько, который, в свою очередь был командующим лучников и, с недавнего времени, арбалетчиков. Арбалеты, благодаря металлическим пластинам стали намного мощнее луков, хотя и стреляли на меньшее расстояние. Плотники вовсю трудились над изготовлением нового оружия.
Таким образом, модернизация армии тремя моими командующими шла семимильными шагами. Отдельно нужно упомянуть мою артиллерийскую тысячу, находящуюся под моим личным командованием. Требушеты, отлично показавшие себя в последнем сражении, были установлены на башнях Хольмгарда. А для войска были созданы чуть более современные требушеты, а также катапульты и баллисты. Зимой особо нечего делать, поэтому армия тренировала слаженность в командовании. Моя артиллерийская тысяча упражнялась в точности стрельбы. В какой-то момент в войске пошли разговоры о бесполезности такой тренировки. Таких мы брали «на карандаш» и создавали из них отдельный полк. Они будут моими «смертниками», первыми, кто пойдет в бой в первом ряду. Естественный отбор никто не отменял. Заодно и проверим, насколько бесполезными были тренировки. Цинично, но в этом веке по другому никак нельзя.
Особое место в совете занимает Метик. Он получил должность Главного лекаря-советника царства. В его функции входит вся отрасль здравоохранения. В новом пригороде Хольмгарда нашлось место и для огромной, по здешним меркам, больницы и школы при ней. В школу Эдик набрал вдов и «старых дев», которые учились медсестринскому делу и повивальному ремеслу. Основы гигиены, которые вдалбливал Эдик, уже давали первые плоды, которые мы с ним уже увидели. Были случаи, когда в десятке наших солдат были ярые противники чистоты. Природа сама их наказывала всевозможными болячками, которые обходили стороной весь десяток, слушающий лекаря. Метику я дал должность тысячника, дабы сами командующие прониклись важностью в царской армии такого лекаря.
Аршак стал советником по экономике. Его отец смог ему помочь в особо сложных случаях. Кстати, в пригороде Хольмгарда я дал ему добро создать первый «торговый центр», с площадями для аренды и деловых переговоров. В двухэтажном центре были и закусочные, и дороговатые рестораны, и гостиницы. Джуниор был в восторге от перспектив такого рода ведения бизнеса. Он инициировал постройку таких царских центров в каждом княжеском городе. И мы получили прибыли, которые ввергли в ступор даже меня. Ни с того, ни с сего ежемесячно приходила деньгά, при этом мы ничего не делали, кроме того, что построили место для торговли. Государственная монополия на такой род деятельности была за мной.
На сегодняшний день в царство уже вошли такие племена, как мещера на востоке и карелы на севере. Они согласились провести дорогу до ближайшего княжеского города. А оттуда, местный князь проложит дорогу до границы Хольмгарда.
Ведутся переговоры с дреговичами и радимичами. Надеюсь, они увенчаются успехом, так как эти племена очень многочисленны и могут значительно усилить Гардарики. Территориально эти два племени занимают площадь равную примерно в половину нашего царства.
Кстати, мой дед, Бурисвальд на скандинавский манер или Буривой на наш славянский, должен завтра приехать, навестить, а заодно и дать вассальную клятву вождя Бьярмии. Я надеюсь на это. Отец говорит, что он тяжелый человек и будет сложно уговорить деда на такую форму подчинения. Буривой захочет автономии, он даже в союз не захотел входить.
Древляне, поляне, северяне – это народы, которые я хочу присоединить к своему царству в ближайшее время.
Интересные дела творятся у полян. Это племя с центром в Киеве. Да, тот самый, Киев, который мать городов. Тамошний князь Мезислав, который еще с моим дедом ходил в совместные походы, пытается обложить данью ближайшие племена и даже зарится на мои южные рубежи. Поэтому, как только я разберусь с дреговичами и радимичами, в плане мирного или силового присоединения, я направлюсь на Киев. За Киевом находятся уличи, которые преграждают путь к Черному морю, который здесь называют Скифским.
Как только я получу выход к этому морю, можно считать, что поход на Царьград «объявляется открытым». Таким образом, я хочу создать государство от Варяжского до Скифского морей, в моем времени – от Балтийского до Черного. При этом я буду контролировать весь путь «из варяг в греки», что обогатит мою казну и позволит вести ту, политику, которую необходимо осуществлять, дабы стать абсолютно независимым и сильным. А это, в первую очередь, война. В ближайшие пятнадцать-двадцать лет мне нужно увеличить население, Метик поможет сократить смертность и это даст невероятные по масштабу плоды. Когда-то Чингисхан смог создать самую большую страну в мире. Может быть и он был попаданцем. Я надеюсь, что смогу создать такую империю, которая не развалится, как у Темуджина после его смерти.
Сейчас же я стою с Миленой и встречаю Умилу, свою сестру. Ее судно уже пришвартовывалось. На пристань сошли пассажиры. Моя сестра с младенцем на руках, увидев нас, отдала малыша здоровому бугаю – видимо мужу Годславу – и бегом бросилась в нашу сторону. Она чуть не сшибла меня с ног.
Умила ничуть не изменилась. Кажется, что она даже стала чуть краше. Черные, как смоль волосы трепыхали на ветру. В который раз смотрю на эту девушку и ассоциирую ее с девушками, изображенных на картинах Маковского. Такие же розовые щечки и алые губки, пушистые реснички и овальные черты лица. В груди разлилось приятное нежное чувство. Сестра. У меня не было ее в той жизни, но в этой я ее обрел. И как жаль, что ее ребенок – это Рюрик, которого нужно будет убрать, дабы никогда не сомневаться в том, что история изменена и Рюриковичей не будет.
– Братик, я так скучала, – завизжала девушка, чуть отстраняясь.
– Я тоже, родная, – ответил я, улыбаясь, – познакомься с моей женой. Умила, это Милена. Милена, это Умила.
Жена вежливо кивнула. Но сестра на это не обратила внимания. Она схватила ее в охапку, вызвав смех у Милены. Эта непосредственность всегда подкупала меня в сестре.
Подошел Годслав с ребенком на руках. Этот варяг был очень похож на последнего Романова, того, что расстреляли. Ни тем, что и его хочется расстрелять, конечно. Внешностью. Широкие усы и остроконечная аккуратная бородка, маленькие глаза и тонкий нос – ну вылитый Романов.
Умила забрала ребенка у мужа и представила супруга. Я по-отечески приобнял зятя, выказывая уважение. Тот оценил мой жест, поклонился моей жене, царица все-таки.
Сестра приоткрыла пеленки и показала малыша. Так вот какой ты, северный пушной зверек. Младенец, как младенец. И не скажешь, что я его опередил и он остался без государства. И я его должен удавить? Я взглянул на сестру, она с таким обожанием в глазах смотрела на сына, что у меня появились сомнения в необходимости умерщвления Рюрика. Что же делать, как же быть, как же мне тебя убить? А может мне его отца уконтропупить, а не самого Рюрика? А почему бы и нет? Тогда у меня будут основания забрать сестру и воспитать младенца по своему желанию – преданным и верным. Я посмотрел на Годслава. Что же вам, людям с романово-николаевской внешностью так не везет? Так и хочется отправить вас за грань. Чисто в политических целях.
С другой стороны, кто мне мешает взять Годслава в качестве сотника, а может быть и тысячника, если будет иметь таланты. Нужно будет с ним на эту тему поговорить. Мне ведь все равно нужны будут наемные люди. Почему бы не нанять кровного родственника? Не думаю, что он откажется покорять Царьград.
Изобразив на лице умиление, я потрепал по щечке Рюрика. Странные ощущения. Как-то неловко дергать пухлую щеку того, кто породил великих Святослава и Мономаха. Надо настроить себя на то, что уже не будет той, известной истории, которую я своими руками изменил. Так что никаких пиететов к таким малышам. Я уже более уверенно посмотрел на Рюрика. Ничего, малыш. И тебя вылечим, как говорилось в одном известном старом советском фильме.
Мы направились в Хольмгард. Город изменился очень сильно по сравнению с тем, каким он был в последнее его посещение Умилой. Наличие рядом озера позволило сделать ров с валом. Стены только начали подниматься, но башни все стоят уже. В будущем они будут обложены камнем. В Смоленске уже начали заготавливать ровные прямоугольники. Опыт в постройке дорог с каменным покрытием дал хороший старт для обработки оттесанных камней. На башнях гордо стояли требушеты, зачехленные мешковиной. На самом деле орудия были в полусобранном состоянии, голый каркас. Это нужно было не столько из соображений секретности, сколько ради сохранности деталей, которые могли испортиться под частым воздействием влаги. При этом боеспособность орудий не страдала. Боевой расчет требушета мог за десять–пятнадцать минут привести его в то состояние, которое необходимо для ведения боя.
Пригород опоясывала стена толщиной в пять метров, внутри которого была утрамбованная земля, берущаяся тут же из будущего рва. Внутри пригорода, помимо уже указанного торгового центра, была построена так называемая хазарская дорога. Это глубокая яма от ворот строящейся крепостной стены до ворот старой стены, на дне которой были острые колья. Сверху всего этого «безобразия» ровными рядами уложены бревна. Благодаря моему инженерному образованию, я смог придумать, как расположить бревна так, чтобы можно было их обвалить с минимальными трудозатратами. Хазарской это дорога называется еще со времен осады Кордно, вятичской столицы. Ходот только так и называет это сооружение. Этой дорогой не заканчивается обороноспособность пригорода. Вдоль дороги построены стены с большими арочными проходами, которые легко можно закрыть. Таким образом, ворвавшиеся в город захватчики в первую очередь окажутся под внутренним перекрестным огнем со стен, охраняющих дорогу. А если появится намек на захват стен, то обороняющиеся обрушат дорогу, подарив врагам судьбу хазаров Кордно. Естественно про дорогу знали только рабочие. На время строительства на строящийся участок дороги было запрещено заходить посторонним. Какая-никакая, но секретность.
Мы проехали пригород и направились в зал старейшин. Там нас ждал Гостомысл и праздничный ужин.
– Добро пожаловать домой, сестричка, – сказал я Умиле, открывая дверь в зал.
Народ гулял всю ночь. Рюрика прославляли на будущие подвиги. Годслава обрабатывали на предмет найма не только его самого, но и варягов с его вотчины. Отцу я шепнул о желании оставить сестру и его внука у себя. Тот хмыкнул, но обещал сделать все в лучшем виде. Легендарный человек! Никогда не перестану восхищаться Гостомыслом.
Глава 1
Царство Гардарики, Хольмгард, весна 827 г.
Я снова стою на причале. И снова жду родственника. В этот раз деда. Этот человек не менее легендарная личность, оказывается. Гостомысл рассказывал, что мой дед вместе с киевским князем Мезиславом на ладьях проплыли через пролив Царьграда. Они не рискнули атаковать столицу Византии, поэтому «оторвались» на одном из небольших городов, расположенных на многочисленных островах нынешнего Греческого моря, которое в моем времени называли Эгейским. Город, который разграбил дед с киевским князем, назывался Эгина. Отец говорит, что они тогда знатно «прошлись» по нему. Князья разграбили и храмы, и дворы, и простой люд. Набрали полон, снасильничали девушек и «смылись» домой. Вот такая непритязательная правда про моих предков.
Отец вчера был в изрядном подпитии, поэтому был максимально откровенен. Кстати, Годслава в итоге убедили в привлекательности найма в царство Гардарики. Когда я пообещал ему пограбить Царьград, но только после того, как я захвачу все, что находится до Скифского моря, он «поплыл». В итоге отец Рюрика грозился привести всех ободритов под мою руку, если я сдержу обещанное. А я что? Я не против, благо денег хватает. Моя золотая несушка – Добрыня, работает не покладая рук. Поселок Добрынин придется расширять и делать там полноценный форпост, но это уже чуть позже.
Согласие Годслава объяснимо тем, что он грезит военными победами. Здесь нужно понимать, что он из племени руян, живущих на острове Рюген. На самом северном мысе острова находится Аркона – храм обожествлённого Арминия с его огромным колоннообразным идолом под названием Ирминсуль. Аркона – священное место для всех славян. Храм Арминия, почитающегося как бога военной победы, является объектом массового паломничества представителей всех славянских и германских язычников. И Годслав, воспитанный в духе этой религии, является идеальным приверженцем войны ради войны. Все это мне рассказал отец, который смог найти свой подход к зятю.
Сейчас же я и Гостомысл стояли на пристани и ждали когда Буривой сойдет на землю. Ага, флегматично поглядывая на окружающих, стоял за спиной и как обычно охранял мою венценосную тушку.
Ладья деда приближалась к причалу. Мы с отцом поспешили к трапу. Сухонький старичок с большим посохом, на который он опирался, медленно шел к нам. Гостомысл порывался помочь ему, но дед на него шикнул, как на бродячего кота.
– Цыц, малец, – прокряхтел старик Гостомыслу, – я еще не развалился на части, чтобы ты мне ходить помогал, щит тебе в гузно.
А дед тот еще остряк. Отца мальцом называет. Буривой был достаточно высок и широк в плечах. Это говорило о том, что в молодости он был богатырем. Длинная седая борода с кучеряшками делала его похожим на деда Мороза, только худого. Особо выделался на его лице крючковатый острый нос, словно у ястреба. Худоба у деда была явно выражена. Будто скелет облепили кожей и, чтобы не сильно было страшно, местами налепили гору мышц. Колоритная личность.
Заползая на причал, предок не удостоил отца и мимолетного взгляда. Буривой встал возле меня и уперся колючими глазами в меня. Не знаю что он хотел увидеть, но я решил не мешать ему.
– Ты что ли, Ларс? – сурово бросил дед.
– Да, дедушка, – вежливо ответил я, – для тебя просто Ларс, а для всех остальных – Царь Гардарики Ларс.
– Не надо меня дедом называть, шынора[1] ты болотная, – огрызнулся Буривой, – смотри-ка, вырос как, птенчик.
Ох, намучаюсь я с ним, кажется. С таким вздорным характером, сложно дожить до таких седин. Как только удалось?
Я недавно выяснил, что мне-Ларсу было 17 лет, когда я-он отправился с братьями воевать против Гунульфа. Тогда я и «попал» в этот век. Так что я еще физически расту – здесь могу согласиться с дедом. Закончив осмотр моего тельца, он хмыкнул и обнял поочередно меня, потом отца.
Я боялся, что старик не сможет залезть на коня, но воинская выучка Буривого дала о себе знать. Он вскочил на коня, словно юнец. Даже мне не удалось бы так резво уместить свое седалище на животинку.
Но старательно скрываемая одышка старца выдавала его с потрохами. Выпендривается дедок. Ох и намучаюсь я с ним.
Мы направились в Хольмгард. Весенняя погода дарила хорошее настроение. Не знаю почему я люблю именно это время года. Удовольствие от цветущей природы вводит в состояние эйфории. Сквозь прошлогоднюю пожухлую траву вырываются ростки новой зелени, которая нальется соком и будет притягивать взор яркими красками. Щебетание птиц и шум города гармонируют в этом веке. Запах весны ни с чем не спутаешь. Хочется дышать полной грудью.
Дед с интересом рассматривал новые постройки, его цепкий взгляд подмечал многое. Судя по всему, живость ума он не потерял. Буривой отправился в дом отца. Старикам есть о чем потолковать. Да и путь сюда много сил выжал из этого гордого и вздорного мужика.
Я решил навестить Добрыню, утром прискакал гонец с просьбой от кузнеца. Он просил прибыть в поселок. Ага безмолвно сопровождал меня.
Дорога до поселка была вымощена камнем. Глубина дорожного полотна была примерно с человеческий рост. Песок мы брали с песчаного берега Ладоги. Булыжники привозились с ростовских каменоломен. Сама дорога была словно пирог, слоеная. В основании лежали крупные каменные блоки, потом слой мелкого камня, а после – слой гравия. Песок укреплял пустоты. А само полотно дороги укрыто слоем из камня-пластушки. Поверхность дороги была чуть выпуклой для того, чтобы был естественный сток с ее поверхности. Вдоль дороги был и искусственный водосток. Эта дорога от Хольмгарда до Добрынина была первой, на которой наши мастера нарабатывали технику и опыт. Уже позже мы соорудили дорогу до крепости на Ладоге.
Как только погода станет более солнечной, мы соединим сетью дорог все крупные княжеские города. Это будет главной артерией, позволяющей получать прибыль. Пусть это растянется на несколько лет, но зато возрастет деловая активность, а, следовательно, увеличится государственная казна.
До поселка я добрался довольно быстро. Хорошая дорога позволяет даже время пути сокращать. Частокол поселка превратился в полноценную крепостную стену с башнями и переходами. Внутри поселок тоже существенно изменился, появились новые строения, расширялись старые. Народу здесь тоже прибавилось. Из двухсот человек Добрынин вырос в поселение, размером в полторы тысячи людей. И это очень много. Уже сейчас поселок нужно расширять. Причем в двух направлениях: на север, вдоль дороги и на запад, вдоль реки.
Поселок скоро превратится в полноценный город. Охрана здесь стояла значительная, я не поскупился на траты по сохранению своих секретов. А для здешних мастеров я больше чем царь. Мои «придумки» и рационализаторские решения создали в умах этих людей ареол всезнающего любимца местных богов. Поэтому и отношение было соответствующее. Люди, суетящиеся вокруг, очень уважительно относились ко мне. Народ искренне и с благодарностью приветствовал царя. И это радовало.
Я и Ага подошли к главному корпусу поселка. Здесь, в двухэтажном здании находились мастерские по изготовлению особых деталей. Тех, что изготавливают для арбалетов и баллист. Были и проектные работы под особым контролем, такие как доспех-чешуя – это доспех из пластин, собранных на матерчатой или кожаной основе. Пластины доспеха пришивались к основе через 5-6 отверстий в верхнем крае и закреплялись в центре одной-двумя заклепками.
– Царь, я заждался тебя, – прогудел Добрыня, вскакивая из-за стола.
Я был в его мастерской. Тут было много диковинок для этого времени. Одних только колюще-режущих орудий для смертоубийства было с пару десятков. А всевозможных опытных образцов, которые мы «изобретали» и того больше.
– Что стряслось-то? – поинтересовался я у моего главного кузнеца-промышленника.
– Как что? Сам же велел тебя звать, как только доспех тебе сошьем.
– Кольчугу что ли собрали?
Довольный кузнец подвел меня к манекену, накрытого тканью. Кстати, такую вещь как манекен я подсказал Аршаку, тот развил целое производство в этой отрасли. Дерева навалом, поэтому сделать такую безделушку не составляет труда. Добрыня снял покрывало. Перед моими глазами было произведение искусства. Кольчуга блестела и переливалась солнечными зайчиками. Я провел рукой по рубашке. Лепота.
Кольчуга плелась начиная с ворота и заканчивая подолом. Каждое разомкнутое кольцо продевалось в четыре сплошные, концы его сводились, в отверстие вставлялась заклепка и в холодную расклепывалась молотком, соединяя пять колец. Иногда для большей плотности кольчуги кольца несколько изгибались, благодаря чему они теснее соприкасались друг с другом.
Эта вещь имела ценность, сравнимую с десятком драккаров. Подобных произведений военного искусства в мире единицы. На сколько я помню, кольчуга начала свое распространение только в позднее средневековье. Сейчас же – это танк среди повозок.
Я повернулся к кузнецу и обнял на радостях мастера.
– Государь, – проныл шкафообразный гном, – раздавишь же меня.
– Добрыня, ты превзошел мои самые сокровенные ожидания.
– Да ничего сложного не было в этом. Кропотливая, конечно, работа, затратная по времени, но ничего сложного, – польщено заявил кузнец.
– Сколько времени нужно, чтобы сделать такую кольчугу?
– Месяц, если есть проволока.
– Сколько человек ее делали?
– Два моих подмастерья.
Я ходил вокруг манекена не переставая поглаживать броньку. Сняв кольчугу с манекена, я с помощью Добрыни натянул на себя металлическую рубашку. По мне сшита, по моим меркам.
– Добрыня, это царский подарок.
– Дык, для царя и готовился, – хекнул кузнец и поклонился.
– Хватит уже спину гнуть передо мной, – проворчал я, – Это мне надо поклониться мастеру, сумевшему сделать такое.
Я поклонился Добрыне в пояс искренне и с уважением. Мастер зарделся от смущения. Угодил ему похвалой.
Я решил оставить на себе кольчугу. Пусть тело привыкает к лишней тяжести. Застегнув кафтан, я опоясался кушаком и дал Добрыне обещание подарить ему секрет огненной воды. Это заинтриговало кузнеца.
И нечего на меня ворчать. Ну попаданец я в конце концов или мимо пробегал? Какой уважающий себя попадашка не «изобретет» самогонный аппарат? Вот и я о том же. Тем более спирт Метику очень нужен. Так что тут и оправдание есть – исключительно для медицины ради.
Минут десять я потратил на объяснение кузнецу особенностей устройства самогонного аппарата. Добрыня снова загорелся. Чувствую, в следующий мой приход сюда я уеду в хмельном подпитии.
Возвращение в Хольмгард было ознаменовано ультимативным требованием отца пообщаться с глазу на глаз. Я с Агой поспешили за ним. Странно себя он ведет. Царю приказы отдает. Вот ведь смелый какой! Это я так подумал, но вслух побоялся сказать. Мало ли, ведь за розги взяться может. Не посмотрит, что царское седалище лупит. Батя, все же.
Я с Агой и отцом зашли в зал старейшин. За столом сидел Буривой и рассматривал мой трон. Железный трон царя Гардарики, собранный и отлитый кузнецом-мастером Добрыней из железа и трофейных топоров и секир. Красивое зрелище. Лучше своего вестеросского прообраза.
Перестав разглядывать мой трон, Буривой покосился на меня, а потом впился своими пронзительными глазами в Агу.
– Ты доверяешь своему охраннику? – спросил дед, кивая на моего товарища, – Не разболтает он тайны твои?
Я повернулся к Аге. Боковым зрением увидел тщательно скрываемую улыбку Гостомысла.
– Ты же никому ничего не расскажешь. Правда? – спросил я Агу.
– Ага, – ответил мне Обеликс, озарив искренней улыбкой.
Отец прыснул, не удержался.
– Ну вот, видишь, – обратился я к Буривому, – он никому ни-ни.
Дедушка интуитивно догадывался, что что-то не так, но пожевал губы и фыркнул на нас. Мы уселись за стол, напротив деда. Ага встал за спиной, у входа. Я редко сажусь на трон, используя его только в целях, требующих официоза, наподобие приема послов и прочего.
– Я приехал сюда не для того, чтобы ваши рожи хитрые любозреть, – начал Буривой.
– Отец, Ларс – твой внук, прояви хотя бы к нему чуткά любви, – перебил его Гостомысл, хмуря брови.
– Чай не маленький уже, – скривился дед, – прожил без моей ласки и вона каким мужем стал. Царь.
– Ладно, деда, мне все равно на проявления твоих чувств, – отмахнулся я от темы, – рассказывай, чего звал. У меня делов полно.
Мне кажется у Буривого сейчас случится сердечный приступ. Глаза расширились, дыхание перехватило. Сейчас кондрашка хватит. Отец мне такого не простит. К моему удивлению именно Гостомысл и разрядил ситуацию. Его хохот прокатился по залу. Дед сначала нахмурился, но потом присоединился к смеху.
– Сразу видно, моя кровь в твоих жилах, – заявил Буривой, отсмеявшись, – наглый, дерзкий и без каких-либо предрассудков к старшим, едрить его через колено.
Надо же, удостоился похвалы. Всего-то надо было слегка нагрубить старику.
– И все же, что случилось? – мне хотелось побыстрее закончить разговор, чтобы опробовать кольчугу в тренировке, а заодно проверить его непробиваемость от колюще-режущего оружия.
– Где-то с месяц назад ко мне прибыл доверенный купец и поведал интересные вести про Киевского князя Мезислава, – начал рассказывать дед.
Оказывается престарелый Мезислав, с которым дед еще тридцать лет назад совместными усилиями грабил горда в Византии, набрал силу и подчиняет себе ближайшие племена. Вроде ничего в этом сверхъестественного нет, но был маленький нюанс, который в корне меняет дело. Мезислав всегда был жаден и не умел приумножать богатства, из-за чего у него не было нормальной дружины, так как платить было нечем. Но тут у него, ни с того ни с сего, появляется капитал, на который он нанимает варягов и терроризирует округу, подавляя сопротивление и присоединяя к себе соседей. Ближайшее крупное племя на северо-западе – древляне, очень воинственный народ, который он смог покорить. С востока у него в союзниках – северяне. А на севере дреговичи и радимичи, те самые, которых Радомысл пытается склонить в наше царство.
Люди Буривого сумели узнать, что спонсорами всей этой «движухи» являются, вроде как, хазары. Северяне – данники каганата. Через это племя хазары склонили Киев к союзу и руками Мезислава пытаются создать некий анклав, который будет противовесом Гардарики. Даже до Буревого дошли вести о сражении за Кордно, а битва на Ладоге уже вошла в песни наших скоморохов. Дед считает, что хазары испугались усиливания царства Гардарики, поэтому решили чужими руками, что называется, «подвинуть угли в печи». Сам каганат погряз во внутренней междоусобице, поэтому им не до моего царства. Хазары считают, что смогут стравить Киев и Хольмгард, так как наметился конфликт интересов – присоединение дреговичей и радимичей. И пока мы будем возиться друг с другом, они решат свои проблемы и прихлопнут победителя.
Вот такие пирожки. Высокая политика в древнем мире IХ века. Но это еще не все. Есть слухи, что мой старый знакомец Рогволд стоит на службе у Мезислава. Давно от этого негодяя не было вестей.
– Нужно ждать Радомысла и попутно отправить гонцов, чтобы созвать царское войско, – задумчиво заявил Гостомысл.
Я молчал, опершись на спинку стула. Что-то тут не чисто. Может Буривой сам хочет моими руками убрать Мезислава. А может Буривого подкупили те же хазары. Может быть такое? Не исключено.
– Дед, а ты войдешь в царство? Примешь вассальную присягу? – с сомнением спросил его я.
Второй раз деду поплохело. Что же ты такой впечатлительный, дедушка? Буривой резко успокоился и впился в меня своим фирменным взглядом.
– Постой, внук, – дед прищурился, его чем-то озарило – неужели ты считаешь, что я могу врать и преследую свою выгоду?
– Насколько я знаю, ты не в ладах с Мезиславом. Моя война с Киевом тебе на руку.
Все-таки дед окочурится сегодня. Он хватал ртом воздух. Отец пытался успокоить его. Буривой был возмущен до предела. Он оттолкнул Гостомысла и встал.
– Зови своего волхва, я клясться буду в верности тебе и царству твоему, – выплюнул дедуля.
Ух ты, зацепило старика. Что же, каюсь, зря наговаривал на предка. Я позвал дружинника, стоящего за дверями и попросил его отправить гонцов, дабы созвать членов царского совета.
Интересная картина вырисовывается. Ходот говорил, что бек Манассия заключил с вятичами мир, так как ему нужно было спешить в Итиль – столицу каганата, чтобы поучаствовать в борьбе за титул кагана. Неужели он растрепал остальным бекам то, как сильно ему досталось в Кордно? Либо он стал каганом, либо сумел пробиться в ближний круг кагана, раз на Гардарики обратили внимание и решили против нас плести интриги. Нужно будет собирать войско вне зависимости от того, как пройдут переговоры у Радомысла. Если дреговичи и радимичи не войдут в состав моего царства, то я пройдусь по ним словно танк. Уже сейчас мы сильнейшее государство на севере. Моя «артиллерия» отутюжит их деревянные города. Реформа армии увеличила ее численность до двенадцати тысяч человек. Новобранцев учили выносливости и владению оружием, новой военной организации, железной дисциплине, коллективной ответственности. Если один из десятка напортачил, то наказывается весь десяток. До серьезных наказаний дело не доходило, ввиду отсутствия таких нарушений. Но как-то за кражу пришлось весь десяток пороть розгами и лишить их месячного дохода. После этого многие прониклись.
Я чувствую, что стану тираном и диктатором. А с другой стороны, может и надо быть тираном, чтобы править железной рукой. Для всеобщего блага. На задворках сознания мое второе «я» высказалось о том, что под таким предлогом творились все кровавые бесчинства. Пришлось сапогами забить в угол этого «я». Время раздумий о морали и гуманизме закончилось там, в 21 веке. А здесь нужно действовать.
А каков Рогволд, а? Эта сволочь нигде не пропадет. Скользкая тварюка. Скольких уже хозяев он сменил? Смоленского князя не смог подсидеть, поэтому ушел под крыло хазаров. Те, не вытерпели такого скользкого змея и отправили на «убой» отвоевывать Смоленск, что у него не получилось. В итоге он оказался у киевского князя.
А Мезислав, как шепнул мне Гостомысл, поссорился с дедом как раз из-за того, что не смог с ним правильно поделить награбленное в Византии. Жадюга и жмот.
Через десяток минут собрался весь мой совет. Дед сидел насупленный. Обиделся старик. В совете не хватало Радомысла и Эсы. Аршак, Метик, Ходот, Куляба, Сокол, Василько и отец на месте. Дед почему-то думал, что клятву нужно давать в присутствии жреца. Мы обошлись без религиозных представителей.
Сама церемония была проста, но важна для дающего клятву, так как в свидетели призывались все известные Боги – ныне существующие и забытые.
Буривой преклонил одно колено и протянул свой топор в горизонтальном положении. Посох, на который он постоянно опирался, лежал неподалеку. Дед повторял за Гостомыслом слова клятвы. Я, стоя напротив Буривого, дал ответную клятву сюзерена.
– За это надо выпить, – заметил Сокол, по окончанию церемонии.
Мы уселись за стол и подняли кубки за князя Бьярмии Буривого. В дверях началась сутолока. Ага вел за шкирку молодого парня. Михрютка! Тот малец, который после неудачного на меня покушения, объявил себя моим должником в обмен на то, что я даровал ему жизнь и отпустил восвояси. Эса недавно взяла его к себе в подмастерье. Вроде неплохо справлялся. Воительница даже забрала его с собой в Упсалу.
Раз Михрютка здесь, значит и Эса тут.
– Ага, отпусти бедолагу, – попросил я богатыря-Обеликса.
– Царь, – парень поправил рубаху, покосился на Агу и обвел взглядом присутствующих, – вести дурные я принес.
– Так говори, – я нахмурился.
– Вот, – парнишка протянул сверток.
Я раскрыл ткань. На белоснежном полотнище бурыми кляксами нарисованы две руны, значение которых я знаю. Одну из них Эса меня сама обучила, а вторую я выучил благодаря Метику. Эса научила руне «Эса». А лекарь научил второй. Такой руной он помечал умерших пациентов – руна «смерть». И как это понимать? Эса и смерть?
– Говори, что знаешь, – прохрипел я, едва сдерживая ярость.
– Когда мы прибыли в храм, учитель попросила меня подождать у ворот. Когда она вошла, послышался звук схватки. Я увидел, как учителя проткнули насквозь копьем и приподняли, насаживая, словно на вертел. Меня оглушили.
Совет заволновался. Меня охватила злость. Эстрид убедила меня, что ее никто не тронет пальцем. Мы обсуждали возможные агрессивные действия в ее адрес со стороны храмовников. Ее посольский статус, по ее заверению, был залогом ее безопасности.
– Дальше, – выдавил я из себя.
– А дальше меня избили и выбросили за ворота. И бросили мне это послание.
– Ты уверен, что Эса мертва?
– От таких ран невозможно спастись.
– Сокол»! Ходот! – рыкнул я, разворачиваясь к совету, – Готовьте драккары. Берите лучших воинов. Мы идем в поход. Мстить!
Прости, Эса, что не уберег. Но я отомщу за тебя. Никто не смеет причинять зло моему царству. Никто и никогда не смеет обвинить меня в том, что не отомстил за смерть друга.
Как же больно терять друзей. Сравняю с землей этот несчастный храм. Клянусь тебе, Эстрид, дочь Улофа!
[1] Шынора – проныра (древнеславянское).
Глава 2
Царство Гардарики, Хольмгард, весна 827 г.
– Куляба, разошли гонцов всем князьям. Через месяц мы идем в военный поход. Пусть собирают царское войско и присылают в столицу.
Командующий конной армией кивнул.
– Метик, отправь с нами Забаву в качестве походного лекаря, – обратился я к Эдику.
– Есть, – по-военному ответил он.
– Скажу вам одно – начинается большая война. И это ее первая ласточка, – я оглядел совет, – завтра выдвигаемся небольшим отрядом в Упсалу. А по возвращении, если дядя не вернется раньше, идем захватывать юг. За работу, друзья.
Совет разошелся. Ага тенью стоял у двери. Остались еще отец и дед. Семейный круг. Судя по всему, они считают, что я не прав в столь скоропалительном решении мести за Эсу. Мне все равно. Это не только месть. Это проявление силы. Если простить убийство посла Гардарики, завтра с нашим мнением уже никто не посчитается. Тут просто совпало то, что Эса еще и близкий мне человек. Был.
– Отец! Я никогда не просил тебя ни о чем, – Гостомысл напрягся, видимо, начало ему уже не нравится, – твоя жена была настоятельницей храма Упсалы…
– Что? – дед вскочил, громко ударяя посохом, – Кто? Кто эта тварь?
– Дед, обожди, – я поднял руку, – потом поговоришь на эту тему. Отец, – я повернул голову в сторону хмурого Гостомысла, – она должна рассказать об устройстве храма и возможном количестве воинов, чтобы я знал куда атаковать и в каком количестве брать воинов.
Отец попросил Агу позвать дружинника, стоящего за дверью. Тот выполнил просьбу. Гостомысл отправил варяга за Ньёруной. Дед сжал зубы и впился пальцами в свой посох. Доведем мы этого мужика до белого каления. Отец вкратце рассказал историю Ньёруны. Когда Гостомысл заикнулся о том, что его первая жена ко всему прочему является и племянницей Улофа, дед не выдержал. Он замахнулся посохом и ударил. Отец, наверное, ожидал подобное, так как сумел увернуться. Пришлось разнимать драчунов. Деду действительно стало плохо. Я дал попить воды. Вроде полегчало.
К моменту, когда пришла Ньёруна, дед успокоился. Но посох сжимал крепко. Если бы не мое присутствие, то и Ньёруна отхватила бы.
– Ньёруна, я хочу, чтобы ты рассказала, сколько человек обычно находится в Упсале, – взял я быка за рога.
– Двести храмовников-воинов и пять берсеркеров, – она пожала плечами, – а послушниц всегда по-разному. И сто бывает, и десять, а может и вообще ни одной.
– О расположении строений в храме сможешь рассказать?
Женщина возмущенно приподняла бровь.
– Жена, – подал голос Гостомысл, – сейчас ты должна сказать все, что знаешь, иначе клятву данную тобой, я буду считать нарушенной.
Ньёруна раскраснелась вмиг. Глаза сузились. Губы слились в тонкую линию.
– Я ее сейчас приголублю этой палкой, – сквозь зубы прошипел Буривой.
Женщина, видимо, поверила в реальность угрозы, так как она подошла к столу и расставила кубки, блюда и фрукты в подобие схематического плана. Ее пояснения я зарисовал угольком из печи на послании храмовников, поверх кровавых рун «Эса» и «смерть».
Надеюсь, она ни в чем не соврала. Я отпустил ее.
Что же, схема храма у меня есть. О количестве охраны осведомлен. Мне хватит пять сотен воинов, чтобы не потерять ни одного человека. А это десяток драккаров.
– Я пойду в поход с тобой, – заявил дед, угрюмо впившись взглядом в меня.
– Чего это вдруг? – удивился я, – Ты свое отвоевал, поэтому отдыхай и наслаждайся жизнью в тепле и уюте.
– Я тебе не шаврик[1], чтобы так со мной разговаривать, – Буривой вскочил, – у тебя есть кормчий, который сможет от Ладоги до Бирки правильно положить путь, дабы не потерять суда? Уверен, что нет. А я годами там ходил.
Я посмотрел на отца, тот кивнул, подтверждая разумность доводов деда. Да чтоб тебя русалки снасильничали, старая калоша. Вздорный старик уболтал меня. На этой ноте семейный совет был окончен.
Я повернулся в сторону выхода и увидел Агу. Как же тоскливо он смотрел в никуда. Что мне сказать этому могучему человечищу? Он таращился в пустоту, сквозь меня. Я подошел к пузатой горе мышц и положил ему руку на плечо.
– Мы отомстим, Ага! Клянусь тебе. Этим ее не вернешь. Но ее смерть будет оплачена кровью.
Ага вздрогнул и кивнул.
В поход решил идти на рассвете. Драккары были укомплектованы. Воины готовы. Надежда на то, что Эса может выжить теплилась, но испарялась с каждым мгновением. В голове рисовались страшные картины расправы над храмовниками. Только так огненная ярость превращалась в холодное презрение к врагам.
Вечером, лежа в постели, Милена пыталась разговорить меня, но я был замкнут. Мне не давала покоя мысль о мотивах столь глупого поступка храмовников. Неужели они надеялись, что от меня не последует ответ? Или их статус храма должен был меня остановить? Как-то не логично убивать посла соседнего государства без суда и следствия, да еще и оставив в живых свидетеля – мальчишку. Или это во мне говорит бывший житель 21 века?
Задумавшись, я не заметил, как уснула жена. Не понял. Я завтра в поход иду, сражаться с врагом, а она дрыхнет. Необходимо исправлять ситуацию. Нужно же деда делать прадедом.
***
На рассвете наша маленькая полутысяча, на десяти драккарах, оснащенными двумя требушетами и двумя баллистами, двинулась на север. С женой и Гостомыслом я попрощался еще в Хольмгарде. Нечего им на пристани платком махать.
Дед ворчал о своей нелегкой судьбе. Якобы современная молодежь не способна даже с одного берега реки к другому берегу доплыть, не утопив по пути судно. От такого наглого заявления у меня даже дар речи пропал. Сокол и Ходот расположились на разных судах. Надеюсь, наш кормчий не утопит нас всех. Я покосился на Буривого, в надежде разглядеть в нем бывалого моряка и что-то она, надежда, не дает о себе знать. Ага сидел возле мачты. Он все утро был мрачный. Его можно понять. Но пока я не отомщу за его сестру, мне нечего больше ему сказать.
Несмотря на весеннее рассветное солнышко, было прохладно. Мы плыли по течению. Барашки волн разбивались о борта, циклично вспениваясь и рассыпаясь. Наше судно было головным. Сзади слышались песни варягов.
– Внук, – позвал меня дед, – помнится, я учил тебя на гуслях играть, когда ты совсем малым был, – к чему интересно он ведет, – ты тогда еще не любил портки носить и голышом бегал по моему драккару. Помнишь?
Вот же старый хрыч. Смешки варягов заставили покраснеть.
– Не припоминаю я такого, – прокричал я в ответ, – видимо, ты меня с отцом спутал. Такое бывает в твоем-то возрасте.
Варяги уже не скрывали свой гогот. Буривой поддержал.
– Нет, тебя ни с кем не спутаешь. Моя кровь только в тебе проснулась, – с гордостью заявил этот проныра, – так что давай-ка спой нам, не посрами деда.
В мою сторону, передавая воинами из рук в руки, направилась лютня. Взяв инструмент, я узнал его. Тот самый, на котором я в первый и последний раз играл на музыкальном инструменте. И что мне сыграть? Ни одной песни про море или походы не приходят на ум. И тут я вспомнил песню, которая будет сейчас уместна. Из игры, которая мне нравилась в той жизни. Единственное, что надо заменить «Валгалла» на «Ирий», пару мест подрихтовать и все будет замечательно.
Вспоминая аккорды, я помучил немного лютню и запел:
Корабли скользят по водной глади,
С горных круч до зелени равнин,
От начала в горизонты глядя,
Царь один!
Вдаль от Фьердов, ледяных течений,
Над границей воронье летит,
Саги о судьбе и песен пенье,
Меч и щит!
Клятвы милости, азарт погрома,
Единенье в кланы всех родов,
Лязги молота, раскаты грома,
Вечный зов
Оу-оу-оу-оу!
Я слышу зов из вечности!
Оу-оу-оу-оу!
Ирий ждет меня!
Оу-оу-оу-оу!
Играть с судьбой в беспечности!
Оу-оу-оу-оу!
Ирий ждет меня!
Ирий ждет меня!
Паруса да над рекой багряной,
Кровь и слава в битвах навсегда,
Щит на щепки разбивает рьяно,
Сталь тверда.
В чертоги Ирия приводит слава.
Сквозь пожары позовет набат,
В золоте горящем словно лава,
Мой Ирий!
Оу-оу-оу-оу!
Я слышу зов из вечности!
Оу-оу-оу-оу!
Ирий ждет меня!
Оу-оу-оу-оу!
Играть с судьбой в беспечности!
Оу-оу-оу-оу!
Ирий ждет меня.
Ирий ждет меня.
Ветер и волны – несут меня.
Волны и ветер – свобода моя.
Оу-оу-оу-оу!
Я слышу зов из вечности!
Оу-оу-оу-оу!
Ирий ждет меня!
Оу-оу-оу-оу!
Играть с судьбой в беспечности!
Оу-оу-оу-оу!
Ирий ждет меня!
Ирий ждет меня![2]
На припевах варяги даже с других судов начали подпевать. Благо, слова не замысловатые.
– Это моя кровь в нем поет! – крикнул Буривой ближайшему варягу, – Слышишь? – стукнул он его посохом.
Варяг, смеясь, покивал. И правильно, нечего спорить со стариком. Еще минут десять на других драккарах был слышен припев песни. Народу понравилось, зашло. Остается только благодарить Ивана Савоськина, который «познакомил» меня с этой версией песни. Пробирало до дрожи. Интересно, я создал новую реальность или нет. Услышат ли потомки эту песню в будущем или она дойдет через меня с этого века?
Я попрошу Метика придумать рунный алфавит и записать все песни и знания, которые мы имеем, чтобы потомки могли не повторять ошибок, а заодно и сохранили лучшее из того, что, возможно, уже не произойдет.
Через пару дней мы приплыли к устью Ладоги. Там мы стали на стоянку в крепости, которую основали после сражения с Гунульфом. У меня никак не доходят руки, чтобы установить какой-нибудь памятник тому сражению. Может быть, даже стоит сделать храм богам с воинственной направленностью. А это идея. Точно, сожгу Упсалу и построю на Ладоге храм в сотню раз лучше и красивее. Так я и местных жрецов умаслю, и воины мои будут спокойны. Вроде и грешок смыл, а вроде и себе прибыток учиню. Решено. Будет здесь одно из чудес света. Купцов на это дело подвигну. А то они роптать начали после бурной деятельности Аршака с идеей о сети торговых центров.
От Ладоги мы направились через земли племени водь, входящего в наше царство, в Варяжское море. Ох, чувствую не быть ему Балтийским. Когда мы вошли в море, погода поменялась. Все-таки, море есть море. Справа от нас было огромное количество архипелагов. И здесь Буривой был, как рыба в воде. Благодаря его усилиям наша маленькая флотилия не налетела на мели или острые скалы. Море волновалось. Именно в этот момент я не пожалел, что старик с нами.
Мы проскочили земли племен емь, сумь и приблизились к Бирке – полулегендарному городу, который населяли скандинавские викинги, проложившие торговые пути не только в Византию, но и на рынки Ближнего Востока. Этот город кишмя кишел безбашенными головорезами, поэтому вышли мы к нему к полуночи, предварительно дождавшись темноты на одном из бесчисленных островов. Напротив этого города был залив, на берегу которого располагался храм Упсала. Мы проскочили логово местных морских отморозков и прошмыгнули в залив. На рассвете наша флотилия вышла к искомой точке.
– Ну, здравствуй, Упсала, – улыбнулся я.
– Ага, – поддержал меня звериным оскалом мой телохранитель.
Мы спрятались за невысоким утесом, чтобы с храма наши мачты были не видны. Высадившись на берег, я осмотрел свою небольшую армию. Лучшие из лучших. Вон даже Забава Одноглазая тут возле Сокола и Ходота стоит. Несколько десятков моих артиллеристов приводили в боевое состояние баллисты и собирали в полупоходное положение требушеты.
План был прост. Мы делились на три неравные части: одна сотня варягов обходила храм с северо-запада, вторая сотня с северо-востока, мы же с артиллерией шли в лоб, с юга.
Ньёруна сказала, что самые толстые стены с противоположных сторон от берега, поэтому будем стрелять с юга. Пока мы группировались, несколько десятков воинов опустили с драккаров два противовеса для требушетов. Лошадей мы взяли всего с десяток. Этого достаточно, чтобы на повозках дотащить глыбы камней. Если придется убегать, бросим противовесы в поле.
Мы подошли к храму. Тяжело назвать это храмом. Каменная крепость. Четыре башни. Объемные ворота. Крепкий орешек. Все так, каким описывала его Ньёруна. Ворота в храм были со стороны берега. Дабы не допустить бегства врага или его прорыва, два отряда будут пресекать подобные желания защитников. Я отправил вдоль озера повозку, которая разгрузила противовесы. Каменные глыбы, которые можно использовать в качестве снарядов, будут доставляться с берега. Их тут полно.
Я и Сокол верхом на лошадях отправились в сторону ворот. Агу я оставил помогать устанавливать противовесы. Мы были на расстоянии метров двухсот от храма, когда в нашу сторону прилетела стрела. Предупреждение. Что же, будем знать дальность обстрела. Я приказал подтянуть орудия ближе к прилетевшей стреле. Спасибо, неизвестный стрелок, а то я не знал насколько близко можно ставить требушеты.
А дальше началось сплошное безобразие с нашей стороны. Требушеты стреляли один за другим. Мы намеренно заставляли чаще работать орудия, чтобы была хорошая плотность стрельбы. Каждое удачное попадание сопровождалось улюлюканием с нашей стороны. А из-за того, что расчеты требушетов были пристреляны, улюлюкали мы все время. Баллисты, поставленные напротив ворот, были заряжены для возможного выхода противника.
Все утро и полдень мы стреляли по башням и стенам. Крепость стала похожа на груду камней. Одна башня обвалилась полностью, так как мы попали в основание сооружения по касательной. Ворота мы снесли ближе к обеду. Я приказал прекратить стрельбу. Жалкое зрелище, а не храм.
– Ага, пошли, посмотрим на наших врагов, – бросил я товарищу.
Обеликс был хмурым. Он хотел крови, а тут получилось даже не избиение – будто тапком муху прихлопнули.
Я скомандовал атаку. Руины крепости не впечатляли. Везде валялись искореженные строения, лошади и трупы. Посреди этого бедлама росло раскидистое дерево высотой метров шесть. У корней гигантского древа был колодец. Заглянув в него можно было увидеть смердящие трупы, плавающие в собственной крови. Мерзость. Я пробрался в полуразрушенное здание, которое стояло в центре замка. Ньёруна говорила, что это и есть храм. Всюду была разбитая утварь. Канделябры, столы и стулья, одежда и посуда. Такое ощущение, будто кто-то впопыхах пытался скрыться. Помыкавшись из угла в угол, не нашел ничего интересного.
Мы с Агой вышли во двор и ждали пока мои воины пограбят храм и попробуют отыскать выживших.
– Государь, – Сокол вышел из храма, – мы нашли подземную часть храма.
– Ага, – я кивнул богатырю, – идем громить супостата.
Мы кинулись вперед, предвкушая схватку. Лаз, который обнаружил Сокол, был в одном из обвалившихся арочных пролетов. Туда уже вошел десяток наших лазутчиков. Мы спускались по витой лестнице. Ага шел впереди, высоко поднимая факел, чтобы освещать ступени. По ощущениям мы забрались метров на десять вниз.
Добравшись до конца лестницы, мы вошли в узкое помещение. Здесь уже стоял наш десяток, который зашел раньше нас. Ага, расталкивая воинов, прошел вперед. Я пристроился в кильватере богатыря.
Причиной затора стала решетка. Наши разведчики пытались отмычками взломать металлическую дверь. Но у нас был Ага. Не с первой попытки, но с его богатырского удара, удалось погнуть язычок замка. А дальше дверь отворилась легко.
Сокол придержал меня, рванувшего было в проем.
– Не гоже царю впереди лазутчиков бежать, – заявил мой командующий.
Я отошел в сторону, признавая правоту его слов. Воины пронеслись мимо меня паровозом. Замыкал разведчиков Сокол.
Через пару мгновений я услышал звон сражения. Мы с Агой переглянулись, и улыбнулись, словно коты учуявшие кошку в мартовский период. Пробежав небольшой коридор, мы выскочили в широкую округлую комнату, освещенную факелами. Четыре крупных воина в качественных доспехах успешно оборонялись от превосходящих сил соперника. Из-за их спин иногда показывался лучник, который прицельно выбивал воинов из нашего строя.
– Ага, вперед! – прорычал я, разгоняясь для того, чтобы влететь в кучу и познакомить врага с моими топорами-близнецами.
Мои действия не остались незамеченными. В меня влетела стрела, сбив с темпа. Эх, Добрыня, спасибо за кольчугу. Великолепная вещь. Вторая стрела пролетела мимо в миллиметрах от уха. Я даже услышал свист оперения. Жуть.
Ага пронесся вперед и влетел между двумя ближайшими противниками, оказываясь за их спинами. Сокол воспользовался моментом и опустил свой топор на шею упавшего врага. Ага в считанные секунды разобрался с лучником, впечатав его в стену своей тушей. Разбив строй обороняющихся, стало намного проще подавить сопротивление неприятеля. Выжить смог только лучник.
Троих разведчиков мы потеряли. Еще двое были ранены. Сокол был в ярости. Решено было провести экспресс-допрос лучника. Один из наших варягов вернулся из плохо освещаемой комнаты, обнаруженной в боковом ответвлении.
– Царь, – обратился он, – тебе надобно взглянуть туда.
Я пожал плечами и вместе с Агой и варягом вошел в темное помещение, пока Сокол пытался пытками узнать у лучника нужные ему сведения.
Это была темница. Длинный коридор заканчивался тупиком. Камеры были расположены по обе стороны коридора. Все они были заполнены полуживыми людьми. Их морили голодом. Ничем иным такую худобу не объяснить. От света они щурились и прятались.
– Видать давно их тута держуть, – прошептал сопровождающий нас воин.
– Ага, открывай камеры. Сомневаюсь, что мы сможем найти ключи в этом хаосе.
Обеликс стал с ноги вышибать замки. Получалось споро. Быстрее, чем ключами, если бы они были. На шум зашел Сокол. Я ему довел новые вводные и попросил прислать сюда больше людей, чтобы помочь пленникам выбраться наружу. Среди пленников имелись и трупы. Зловоние было ужасным.
– Ага-ага, – заверещал мой телохранитель у дальней камеры, – Ага!
Мы с Соколом кинулись к богатырю. Ага стоял на коленях у закрытых дверей крайней камеры и закрыл ладонями лицо. Пляшущие огоньки от факелов показали содержимое камеры.
Эса. Ее тело было подвешено на крюк. Мертвенный цвет кожи с синеватым отливом был устрашающим. Ржавое острие крюка выглядывало из ключицы. Некогда роскошные волосы были покрыты грязью и засохшей кровью. Ее пытали долго. Вся камера была в багровой липкой субстанции.
Твари! Убью всех выживших. А потом сожгу дотла все, что может гореть вместе с их священным деревом. Заставлю требушеты работать круглые сутки, чтобы от этого храма осталась только груда камней.
Первым услышал стон Ага. Он вскочил и уставился на мертвое тело Эстрид. Мертвое? Нет, она еще жива. Вон же стон ее я слышу.
– Взламывай двери, Ага, – крикнул я великану.
Ага рывком выдернул дверь, что называется «с мясом». Мы вошли в камеру и сняли девушку с крюка. От невыносимых страданий ее стон оборвался. Эса потеряла сознание. Ага держал ее на руках.
– Сокол, проследи за пленниками, пусть всех выведут. И трупы тоже пусть поднимут.
Сокол кивнул и приказал освободить царю дорогу. Мы поднялись наверх. Я освещал Аге дорогу. Наверху мы выбрались из здания храма и Ага бережно положил Эсу на землю.
Забава поспешил