Непутевые на краю Империи
Глава 1. Фиаско, брат
Огромный дом притих, вышколенная прислуга ходила на цыпочках. В кабинете генерала Ястребова гремели грозовые раскаты.
– Что вы себе позволяете, милостивые господа! Как смеете позорить свои достойные фамилии! Стыд и срам. Когда дойдет до его величества, я буду дискредитирован на веки вечные! Если я не могу достойно воспитать сына и племянника, то как могу командовать солдатами! Вы рушите мою карьеру, позорите ваших достойных матушек, пятнаете собственную честь! Бедный мой зять, друг детства, муж любимой сестры, перед безвременной кончиной поручивший мне своего сына, смотрит сейчас с небес и плачет горькими слезами, что его наследник растет таким… таким… разгильдяем!
– Дядюшка!
– Молчать! Таким разгильдяем под стать своему кузену, а моему сыну! Оба разгильдяи и остолопы!
– Гришенька, милый, может, не все так плохо? Успокойся, доктор наказал тебе не волноваться. Может случиться апоплексический удар!
– Вот! Может случиться удар! И моя смерть будет на вашей совести, а вы останетесь старшими мужчинами в семье! Как ваши матери и сестры смогут рассчитывать на вас? В два счета промотаете состояние на всяких… финтифлюшек и пустите семьи по миру.
– Батюшка!
– Дядюшка!
– Братец, да расскажи, что случилось-то?
– Что случилось? Что случилось? – весь багровый от негодования генерал с трудом справился с желанием выразиться по-солдатски грубо.
– То и случилось, что сыновей наших я сегодня выручил из полицейского участка!
– Ах!
– Вот и ах, душенька! Эти оболтусы решили, что они вполне взрослые, и могут шляться по разным злачным заведениям в то время, как их соученики упорно изучают науки!
– Пап, ну вакации же!
– Молчать! Какие такие вакации! Вы учиться должны, а не отдыхать! Денно и нощно грызть гранит науки. Пусть другие отдыхают, а Ястребовы и Красновы должны быть в работе или учебе всегда!
– По каким это злачным местам они шляются, братец? – растерянно спросила Анна Павловна.
– А таким, сестрица моя милая! Эти великовозрастные лодыри завалились в заведение мадам Жюли «Услада сердца» и в пьяном виде устроили там потасовку из-за падшей женщины! Они оспаривали ее друг у друга! Они собирались устроить дуэль! На пистолетах! В пьяном виде! Молокососы! В семнадцать лет! – генерал рванул ворот мундира, освобождая шею, на пол посыпались оторвавшиеся пуговицы.
Супруга генерала бросила укоризненный взгляд на сына и племянника, стоявших у двери, и бросилась со стаканом воды к мужу. Он раздраженно отказался и уже почти спокойным голосом продолжил:
– Извольте внимательно меня выслушать. Пока вы, судари, изволили спать-почивать после возлияний, я съездил в университет и выяснил, что студенты Краснов и Ястребов не так часто появляются в стенах своей альма матер. В чрезвычайно раздраженном состоянии я отправился в штаб и по случайности встретился с моим давним знакомым Невельским Геннадием Ивановичем. Если бы вы, господа оболтусы, следили за состоянием дел, то знали бы, что Геннадий Иванович со своими единомышленниками недавно сделал важное открытие о том, что река Амур, которая проистекает на востоке континента, на самом краю российской империи, вполне судоходна, а не теряется в песках, как думали раньше.
Также он доказал, что Сахалин не полуостров, как ошибочно полагалось совсем недавно, а совершенно отдельный остров, отделенный от континента проливом. Геннадий Иванович со товарищи закрепились на берегах реки и подняли там российский флаг. Сейчас по приказу Его Величества ведется активное заселение плодородных земель вдоль Амура.
Невельской за свои подвиги получил звание адмирала. Сей достойный господин посоветовал мне идеальное решение возникшей проблемы.
– Николай! – раздраженный отец хлопнул ладонью по столу так, что рассыпались аккуратно сложенные бумаги. – Стой смирно, когда отец говорит! Что переминаешься, как будто вошь тебя кусает? Смиррррна!
Два потрепанных, украшенных синяками и ссадинами молодых человека у двери хором вздохнули и выпрямились.
– Так вот, я принял решение по совету Геннадия Ивановича. Оно окончательное, и я считаю его единственно верным.
Генерал уверенным шагом подошел к двери, едва не задев плечом племянника, выглянул в коридор и бросил:
– Федор Ильич, войди.
В кабинет вошел мужчина лет пятидесяти явно с военной выправкой, но в штатской, очень простой одежде. Оба молодых человека, не сговариваясь, отодвинулись от него.
– Вот Федор Ильич Авдеев, прошу любить и жаловать. Его мне рекомендовал сам Геннадий Иванович как человека бывалого, который хорошо знает тайгу. Он сопровождал адмирала в его походах, бывал на основанной им базе в заливе Счастья.
Вас, уважаемые Павел Алексеевич и Николай Григорьевич, я забрал из университета на год. За этот год вы с Федором Ильичом доберетесь до Тихого океана по сухопутному маршруту, по которому туда ездил Геннадий Иванович, то есть или через Иркутск и Читу, или через Якутск и Охотск или Аян. Это уж по ходу решу. Побываете в Николаевске, в бухте Счастья, посмотрите, что и как там. Может, еще на годик продлим ваш отпуск от университета. На время путешествия Федор Ильич – ваш отец, дядька, наставник, профессор, кто угодно, но не слуга! Может вас выпороть, если заслужите! Слышал, Федор? Ты главный!
– Дамы, я вам слова не давал, – генерал недовольно повернулся к жене и сестре, которые ринулись к нему, – они поедут туда и вернутся настоящими мужчинами. Мужчинами не в борделях становятся.
– Милый, ты, конечно, прав, как всегда. Но они же дети совсем!
– Дети, Машенька, не напиваются пьяными и не устраивают дебоши в публичных домах из-за… – генерал помялся, – из-за женщины недостойного поведения.
– Аннушка, сестрица, я думаю, если бы жив был Алеша, он первый одобрил бы это решение, – генерал мягко обратился к сестре, не сводящей глаз со своего проштрафившегося сыночка, – пойми, так надо. Ты посмотри, что они удумали! Они же друг с другом даже не разговаривают, так осерчали. Из-за падшей женщины!
Он гневно смотрел на кузенов. Сын генерала Николай, чуть старше возрастом и мощнее фигурой, и племянник Павел, хоть и не обладающий такой внушительной мускулатурой, но очень спортивный, даже не переглянулись, выслушивая решение генерала.
– Детали вашего маршрута мы обсудим с Федором Ильичом. Деньги будут у него же. Он сможет получать средства в банках по ходу движения по маршруту. Только он сможет их брать! У вас будет у каждого самая небольшая сумма на всякий непредвиденный случай. Надеюсь, таких случаев не будет. Федор Ильич, ты написал перечень того, что надо приготовить молодым людям для путешествия?
Мужчина передал генералу листок бумаги, и тот быстро пробежал его глазами:
– Умно, умно. Вот вам, господа путешественники, список того, что пригодится в дороге. На подготовку два дня. Еще от меня внесите в список толстые тетради и карандаши. Будете вести путевые дневники, потом мне предъявите, я почитаю.
Генерал повернулся к женщинам:
– Да прекратите плакать! Что вы как бабы деревенские! Еще в голос заревите «На что вы нас покидаете!». Вернутся ваши мальчики! Вернутся же, Федор Ильич?
– Так точно, – в первый раз подал голос мужчина.
– Все, идите все. Я остаюсь обсуждать детали с Федором Ильичом.
В этот день еще долго шло обсуждение в кабинете генерала, опечаленные матери в гостиной Марии Константиновны рыдали на плечах друг у друга, а сыновья заперлись в своих комнатах и никуда не выходили.
***
Сборы были недолгими. На европейской части России стояла пока теплая погода. Отягощать себя зимними припасами было неразумно, поэтому поехали почти налегке. Правда, оружие взяли сразу, а Авдеев проверил все, что брали молодые люди. У него самого, судя по обмолвке, был значительный арсенал.
Федор Ильич особыми разговорами с подопечными себя не утруждал, маленькие всплески юношеских амбиций гасил просто:
– Приказ генерала не обсуждается. Я действую в рамках приказа.
Сам Ястребов, вызвав отъезжающих в свой кабинет, сказал:
– Надеюсь на ваше благоразумие, молодые люди. Вам следует помириться, а не смотреть друг на друга, как чужие люди. Вы будет долго находиться своей маленькой компанией вместе. По опыту знаю, в таких малочисленных группах очень важна личная сплоченность и желание прийти на помощь в сложной ситуации.
Я даю вам запечатанные пакеты, в которых вы найдете инструкции на тот случай, если придется расстаться по какой-то причине с Федором Ильичом, а у вас возникнут серьезные сложности. Будет хорошо, если пакеты останутся невскрытыми до конца путешествия.
Утром выезжаете чуть свет, иначе ваши матери устроят тут наводнение из слез. Не люблю. Идите отдыхать. Все, жду вас с победой не ранее чем через год. Пишите письма. Мы тоже будем писать, направляя их по основным пунктам вашего маршрута.
Глава 2. Начало пути
Николенька Ястребов и Павлуша Краснов были неразлучны с раннего детства. Летом они жили то в имении Ястребовых, то в имении Красновых. После кончины Алексея Наумовича и отъезда дочери в Смольный институт, Анна Павловна Краснова все чаще надолго оставалась в Петербурге в доме Ястребовых, находя утешение в общении с близкими родственниками.
Николай уродился весь в отца – высоким, широким в плечах, кряжистым. Темно-русые волосы достались от маменьки, от нее же – добродушный нрав и смешливость.
Павел казался похожим больше на маменьку, таким же белокурым, тонкокостным и изящным. Девицы полагали, что своим обычно томным видом он похож на херувимчика. Тем не менее, Павлуша во многих боевых и физических искусствах не уступал более сильному брату, был быстр и меток в стрельбе.
Братья отлично дополняли друг друга во всем, а у дамского пола имели значительный успех, несмотря на юный возраст.
Все было бы хорошо, если бы не душечка Милочка из заведения мадам Жюли. Малышка одинаково ласково принимала как одного братца, так и другого. Они сами не знали, кто у нее был первым их них. Она скромно краснела и ничего не говорила, сводя беседу к разговору об отличной погоде, или к тому, что в газетах писали, как в какой-то глуши родился поросенок с двумя головами.
Молодые люди старались одновременно не бывать в заведении, справедливо опасаясь, что столкновения не избежать, но оно все равно случилось.
Николушка Ястребов появился в заведении и по реакции мадам Жюли понял, что братец здесь. Он схватил со стола рюмку водки и залпом выпил. Практически в тот же момент в гостиную впорхнул Павлуша Краснов.
И такая уж у него была довольная… рожа. Такая… масленая! И Николенька сорвался. Поскольку они оба были навеселе, а в самом начале потасовки пострадал любимый сервиз разгневанной мадам Жюли, то вызванная полиция арестовала смутьянов. По дороге в участок оба фигуранта поединка еще постарались достать друг друга кулаками, за что получили угощение по физиономиям от привычных к этому делу полицейских. И сейчас оба баламута были разукрашены синяками разной степени зрелости.
***
Забайкальский казак Федор Ильич Авдеев, сорока восьми лет от роду, холостой и бессемейный, повидал на своем веку многое: и на целые месяцы уходил на охоту в тайгу, и в местечке Кяхта на ярмарке многократно бывал, и по Амуру-реке бродил, и до самого Китая доходил. Говорили, что была у него жена, да то ли пропала, то ли в родах умерла. Только почему-то с того времени озлился казак на маньчжур, и иногда казалось, что он нарочно ищет с ними встречи. Некоторые купцы маньчжурские после встречи с ним безвозвратно терялись в тайге, хоть и ходили привычными тропами. И приклеилась к казаку кличка Федор Лютый.
Сибирь бескрайняя! Кто ж к ответу бедового казака приведет, да все подчистую выяснит!
Когда в казацкую станицу в поисках проводников пришли соратники Невельского, Федя Авдеев недолго думал. Покидал в походный мешок вещички, да и отправился служить государевым людям. В походе показал себя дельным проводником, умелым таежником, верным товарищем, за что Геннадий Иванович его неоднократно поощрял.
Когда его попросили сопроводить двух городских оболтусов до залива Счастья, да показать им жизнь, думал недолго. Геннадий Иванович попросил – надо сделать. Еще и в программу путешествия, написанную генералом Ястребовым, свои предложения внес. А уж что это оболтусы и маменькины сыночки – ну, так им же и хуже. Вернутся домой – будут ученые оболтусы, а значит, почти нормальные люди.
Федор Авдеев слов на ветер не бросал, задание планировал выполнить со всей серьезностью.
Парни ему понравились. А что бузят – так кто в семнадцать лет не бузил, да синяки не носил!
Правда, не разговаривают друг с другом – это плохо. У них в станице мужики стенка на стенку дрались, дух друг из друга вышибали, а потом все вместе на лавке курили, да ржали над тем, кто кому сколько раз в глаз дал!
***
Генерал приказал времени на европейскую часть России не тратить, а проехать ее максимально быстро. Сложностей при поездке по густонаселенному региону не предвиделось, да и молодые люди с родителями ездили и в Москву, и в Казань. Никаких особых ситуаций не предвиделось.
Но приключения начались почти сразу, как только выехали в дорогу.
Ехать решили верхом, поскольку груза практически не было, а все трое отлично держались в седлах, да и быстрее так.
В дороге братья упорно игнорировали друг друга, ехали по обе стороны от Авдеева. С ним они разговаривали очень вежливо, поскольку генерал их настраивал на это, предупреждая, что у Федора Ильича большие полномочия.
Путешествие на край света обещало быть интересным, потому никто из парней не собирался ссориться с навязанным дядькой. Каждый мечтал о том, как вернется в Петербург возмужавшим и наделавшим кучу подвигов, как войдет в знакомые гостиные, как к нему ринутся восхищенные девицы и станут расспрашивать об опасностях и страшных разбойниках, как померкнут другие молодые люди на его фоне!
Странно или нет, но не успела троица выехать из города, как образ лукавой Милочки стал мельче и тускнее. О случившейся драке оба брата помнили, первым никто мириться не собирался, но грызни и столкновений они не допускали. Авдеев счел это отличным признаком, но вслух ничего не говорил. Судя по тому, что ему рассказывали про братьев, они все же друг друга любили. Размолвка вряд ли надолго затянется.
Ехали интересно, потому что Авдеев рассказал историю путешествий Невельского, о которых братья ничего раньше не знали. Казак много не знал, только то, что слышал в разговорах сослуживцев. Поэтому со слов моряков рассказывал о том, что под началом Геннадия Ивановича служил цесаревич Константин, который на всю жизнь сохранил привязанность к своему наставнику и веру в него, потому и поддерживал амбициозные дальневосточные начинания.
У Невельского был определенный талант. Все люди, которые его окружали, заражались его идеями и смело шли за бесстрашным исследователем.
С особой лаской Авдеев рассказывал о жене Невельского. Молоденькая выпускница Смольного института, красавица Катенька Ельчанинова не только вышла замуж за известного своими чудачествами капитана, но и проследовала за ним к месту службы, жила в простой избе, терпела лишения, как и все в Амурской экспедиции, и пережила смерть ребенка. Все время службы Геннадия Ивановича на дальневосточных рубежах она была рядом с ним.
Возможно, братья вспоминали о своих веселых подружках, когда слушали рассказ об отважной женщине.
Первую ночь решили провести в лесу. Дорога еще не утомила, по цивилизации не соскучились. Наоборот, братья с удовольствием были за ночевку на лоне природы.
Проехали ухоженные барские поля, небольшую деревеньку и свернули в смешанный лес, рядом с которым протекала узенькая речушка. Напоминать, что каждый ухаживает за своим конем, не пришлось. Братья любили лошадей и умели с ними обращаться. Быстро распределили обязанности: кто готовил ужин из домашних припасов, кто разводил костер и собирал дрова, кто раскладывал небольшую армейскую палатку.
Поужинали быстро. Молча сидели и дружно стучали ложками. Авдеев тоже не форсировал события, говорил только по делу. После того, как убрали импровизированный стол, предложил братьям начать писать дневники, пока еще светло.
Когда с поляны ушел Николай, никто не видел. Было уже довольно темно, когда Авдеев начал выказывать беспокойство. На громкие крики никто не откликнулся. Он походил по округе, но пропажу не нашел. В раздумьях Авдеев стоял у костра, когда из тьмы в круг ступил мальчик лет семи:
– Дяденьки, а это ваш что ли Ястреб в нашу деревню залетел?
Павел и Федор бросились к пареньку:
– О каком Ястребе говоришь? Что знаешь? Где твоя деревня?
Мальчик охотно поднял глазенки на Федора, признавая в нем старшего по возрасту:
– А что он девок больно любит? – и хихикнул.
– Ну, Колянчик, – скрипнул зубами Павел, – из города не успел выехать. Каков жеребец!
Оказалось, что совратителя деревенских красавиц застали за тем, что он уговаривал купающихся в реке девушек выйти из воды, размахивая собранными на берегу сарафанами.
Это непотребство увидел деревенский парень, возможно, тоже наблюдавший за девицами в соседних кустах. Началась потасовка. Под шумок мокрые, замерзшие девы из речки выползли и оделись, а потом, как водится, принялись визжать. Набежали мужики. Обоих драчунов отдубасили, как следует. Только деревенского отдубасили, да домой отпустили, а пришлого парня бросили в холодный погреб.
– И что все девок в реке хотят видеть? Я сколько раз из кустов смотрел, ничего хорошего там нет. Хохочут все и водой брызгают друг на друга, как дети малые! – солидно заключил посланец.
Мужчины подавили невольные улыбки.
Позже одна из речных девиц побитого бедолагу пожалела, да отправила маленького брата выяснять у пленника, как ему помочь. Он и помог за малую денежку, которую Авдеев ему тотчас же вручил. Денежка тут же исчезла за щекой. Осталось решить, что делать с арестантом: выкупить у «опчества», или вооружиться наглостью.
Если бы Федюша Авдеев сейчас был лет на двадцать моложе, де не был бы наставником, то он, во-первых, сам мог оказаться в том погребе, во-вторых, другого варианта, кроме драки за своего парня, не придумал бы. Но неожиданная роль дядьки двух оболтусов диктовала поучительный исход дела.
Правда, и парнишка, увидев, что мужчины собираются в путь, остановил их:
– Дяденьки, не надо сейчас иттить-то. На деревне все спать давно улеглись, староста тоже. Он еще до свету встает.
– Так замерзнет в вашем погребе наш Ястреб.
– Ни-и-и, не замерзнет. Староста наш Михеич нормальный мужик, не зверь какой, – совсем по-взрослому ответил мальчик, – он ему тулупчик свой бросил. Хороший у него тулупчик, теплый. Ваша птица Ястреб сам мне сказал, что вам не надо приходить. Он только хотел дать вам знать, чтобы не искали. А староста даже мужиков поругал, что пришлого барина поколотили. Он ведь и пожалиться может, а зачем нам такие страсти?
Мальчик деловито подтянул короткие штанишки и продолжил.
– Отпустит староста утром-то вашего Ястреба, да еще звиняться будет. Скажет, что мужиков поколотит. Было уже такое у нас давеча, когда городской барчук к девкам приставал, которые за ягодой в лес ходили! Ох, эти девки, за ними глаз да глаз! – парнишка развел руками, как бы удивляясь данному факту. – Если бы в реке его дочки были, он, может, сильно осерчал бы. А так – нет, к бабке уезжали Машка с Анфиской. Что Михеичу сердце-то рвать?
Никто не хочет, чтобы полиция нагрянула. Только сейчас, дяденьки, ни к кому вы не попадете. Все спят. А Михеич, как почивать наладится, так пса своего Буянку с цепи спускает. А Буянка злой! Никого не подпускает к дому! Зря время потеряете. Я и то проскользнул к погребу, пока еще Буян на цепи сидел. А сейчас – даже я не полезу туда, – мальчик деловито шмыгнул носом.
– Ну, раз даже ты не полезешь! – улыбнулся Авдеев. – Как зовут-то тебя, храбрый мужик?
– Фролкой кличут, отец тоже Фролка.
– Понятно, Фролка, сын Фролки. Уговорил, пойдем выручать утром. Как найти вашу деревню?
– А вот, дяденьки, прямо вдоль речки пойдете, а как дойдете до бабьих мостков, где белье колотят, там повыше смотрите, наша деревня будет. У старосты дом приметный, он ворота недавно ладил, так они совсем светлые. Не ошибетесь. Как рассветет, так и приходите, а я пошел, – мальчик развернулся и намеревался нырнуть в черный лес.
– Эй, малой! А ты сам почему вдоль речки не идешь?
– А я напрямки, тут близко. Идти по берегу, как стемнеет, дурных нема! Там ночью водяные девки полощутся, да мужиков к себе зазывают. Не нать нам такого, – и мальчик исчез в темноте.
Пока готовились ко сну, Павлуша не умолкая бубнил о том, что Николашка разгильдяй, неисправимый любитель баб, и нет ему прощения за хулиганство. Замолчал он только, когда Авдеев ему серьезно сказал:
– Я на днях почти такие же слова слышал.
– От кого? – парень не сразу заметил подвох в вопросе.
– Генерал один говорил, – равнодушно проговорил Федор.
Кажется, молодой человек покраснел.
***
Проснулись рано. Федор ночью еще подумал над ситуацией и заявил Павлу, что за братом тот пойдет один. Особых вариантов, как действовать, не было – предстоял разговор со старостой. Если все так, как предположил ночной гость Фролка, сын Фролки, то сложностей особых быть не должно. Если все же староста скажет, что девки ворчат, то придется откупиться деньгами.
– Ну что, деньги у тебя должны быть. Иди, выручай братца. Учти: все должно быть тихо и смирно. А Николаше полезно было в холодном погребе оказаться. Только не хулиганьте там.
– Какое уж тут хулиганство! Могу только добавить ему по роже, чтобы в истории не влезал, – буркнул Павел, поспешно собираясь.
– И это не смей. Не хватало еще драк в компании. Выпорю обоих, – серьезно проговорил Авдеев.
Павел сверкнул глазами, но промолчал.
Оставшись один, Федор принялся готовить завтрак. В голове постоянно крутились мысли о том, правильно ли он сделал, отправив Павла одного за братом. Может, надо было идти вместе? Но это был реальный шанс на примирение братьев! Он же видел, что Паша переживает за брата!
Тем временем Павел летел вдоль реки к маячившим вдали мосткам. Действительно, от них было хорошо видно деревеньку. Дом с новыми воротами был заметен сразу. Сами ворота оказались распахнуты, но собака злобным лаем отреагировала на появление чужака.
– Буян, Буянушка, хороший песик. Надеюсь, ты на цепи, – бормотал Павел, осторожно входя во двор. Во дворе его удивил даже не вид огромного черного пса. Округлившимися глазами парень смотрел на то, как его бедовый братец, раздевшийся по пояс, азартно пилит дрова на пару с пожилым мужиком. Белое тело генеральского сына было украшено синяками и ссадинами, сам он при каждом неловком движении то охал, то ахал, но увлеченно постигал крестьянскую науку.
Увидев Павла, стоящего в воротах, он махнул ему рукой, а своему напарнику весело сказал:
– Ну что, Карп Михеич, за мной пришли. Отпустишь теперь? Отработал я?
Мужик отпустил ручку пилы и прикрикнул на бесновавшегося пса:
– Цыц, Буян! Свои! Цыц, говорю!
– А проходьте, барин, проходьте! Не бойтесь Буянушку, он еще маленький, резвится только!
Павел недоверчиво посмотрел на огромного пса, продолжающего басовисто порыкивать на чужака.
Он и не заметил, как подошел Николай и приобнял его за плечи:
– Привет, братец! А где Федя?
– Привет, братец. Завтрак готовит.
Мужик, умильно глядевший на встречу братьев, спохватился:
– А как же! Завтракать, завтракать! Заслужил, работничек. И ты проходи, гость дорогой! Анфиска, у тебя все готово?
– Да, батюшка. Готовы пироги-то. Садитесь, пока горячие!
Слегка изумленного Павла заставили полить холодной водицы на руки хозяину и невольному пленнику, а затем потащили к столу.
Федор Ильич уже успел сводить коней на реку, сварить кашу на костре и заправить в котелок с кипящей водой листочки земляники, когда невдалеке раздались мужские голоса. Несколько секунд Федор вслушивался в них, а потом четко понял, что говорят Николай и Павел, и они оба… хохочут! Чуть позже стало слышно, как Николай рассказывал, что ничего плохого не замышлял, а только хотел посмотреть, у кого из девушек косы длиннее.
Через несколько минут оба братца вывалились из кустов на место ночлега. Судя по тому, что они шли в обнимку и дружно смеялись, все было нормально! В руках у Николая был узелок, источающий умопомрачительные ароматы пирогов с яйцами и луком, а Павел нес крынку с молоком.
Сам Николенька, конечно, был шикарен. Новые синяки поверх незаживших старых делали его похожим на персонажа сказок о жутких чудищах.
Маленькая победа случилась. Братья опять стали братьями. А староста не то что не потребовал откупных за сором девиц стыдливых, а даже гостинцев передал, чтобы не серчали господа городские на драчливых деревенских мужиков. Да и погреб холодный – не дворец.
Глава 3. Москва
Дорога стала веселее. Федор с удовольствием наблюдал за тем, как общаются соскучившиеся братья. Николай в красках описывал свое хулиганство, и кузены от души хохотали. Если бы не их ссора, то в холодном погребе явно ночевали бы братья на пару. Во всяком случае, чудили сейчас оба.
У обоих явно просматривался исследовательский интерес к жизни, тем ее проявлениями, которые оказались незнакомыми. Они с интересом рассматривали детали быта селений, мимо которых проезжали. Было такое ощущение, что хотя они путешествовал ранее с родителями, но до обычной жизни их не допускали, и они очень много не знали, а сейчас с удовольствием впитывали, не считая это зазорным.
Им было все интересно: и как баба мужика колотила веником, а он от нее бегал и кричал: «Ить, дурная баба! Нешто мужики никогда не пьют?», и как покойника на погост несли. Федор видел, как Паша тайком сунул что-то в руку вдове с детишками, а она безостановочно кланялась и причитала, что всю жизнь теперь будет молиться за молодого барина. Потом долго сидели на лугу с благообразным дедком, который малевал пейзажи, даже с удовольствием что-то пририсовали на его эскизе. Как маленькие дети стояли на каком-то полустанке и орали «братцы, возьмите нас с собой!» глядевшим из окон пассажирам поезда Санкт-Петербург-Москва.
Апофеозом хулиганств на данном участке была шалость, придуманная парнями при подъезде к Бологому. Сначала Федор сопротивлялся задумке. Потом махнул рукой и разрешил, ему было самому интересно, получится ли у них озорство.
А оно удалось с перекосом в амурную сторону по причине юных лет и бурлящих гормонов.
***
Двери постоялого двора открылись, пропуская в помещение двух парней. Оба одеты были просто, но чисто. На коленях и на локтях красовались не очень аккуратно пришитые заплаты – а что делать? Искусство пришивания заплат тоже пришлось постичь, Федор категорически отказался шить за хулиганов, правда, показал, как это делается.
Началось все благообразно. Оба истово перекрестились на образа в красном углу и поклонились грузному хозяину, стоявшему за небольшой конторкой в углу большой залы, в которой сидели и поглощали что-то аппетитно пахнущее человек десять гостей.
Оба хулигана переглянулись и демонстративно шумно сглотнули.
– Здрав будь, хозяин!
– И вам здоровья, гости дорогие! Чего изволите? Комнатку на ночь или жаркое с кроликом, только что сготовилось? Скусное – спасу нет!
Здоровенный Николай смущенно потупил шальные глаза:
– Нам бы и того, и другого. Только…
– Что только, молодой человек?
– Протратились мы, хозяин. Все как есть! Все, что батюшка в дорогу дал, все на девок беспутных потратили. И сейчас идем до Москвы пешком и ищем добрых людей, которые помогут.
Поскучневший хозяин замахал руками:
– Молодые люди, я подаю только по воскресеньям божьим людям, которые у храмов сидят. В другие дни не подаю. Идите своей дорогой.
На вошедшего Федора, который сразу уселся за столик, никто не обратил внимания. Зато оба проходимца заметили бездельно сидевшую у окна дородную девицу, явно хозяйскую дочку.
– Хозяин, не христарадничаем мы. Делом отслужим. Скажи, что сделать, а мы уж с братом постараемся! А ты за работу нашу покормишь тем, что кухарочка накухарила, и спать положишь, где не жалко.
Из-за плеча брата выдвинулся Павел, бросавший короткие томные взгляды в сторону девицы. Длинные ресницы были выразительны и взывали к той, что оценит обладателя голубых глаз и блондинистых кудрей.
– Отработаете, говорите? – хозяин бросил оценивающий взгляд на широкоплечего Николая, – ну, отработайте. Потом посмотрим, чем вас накормить и куда уложить.
Девица вскочила с лавки, присоединилась к батюшке и что-то шепнула ему на ухо. Парни напряглись.
– Что ж, есть работка для вас. Идемте, покажу. А ты, Грушенька, посмотри пока здесь за порядком, да скажи Нюрке, чтобы барина обслужила, – кивнул хозяин на Авдеева.
Дотемна пришлось носить ведрами воду в огромные бочки рядом с баней, наводить порядок на заднем дворе, где кололи свиней, и чистить в конюшне, где в ряду других стояли и их кони.
Уморились, потеряли хулиганский юношеский задор и уже не смотрели в окно постоялого двора, из которого сочувственно выглядывал Федор. Из последних сил закончили заданный урок, стремясь, чтобы этот кошмар скорее прекратился. Смотреть друг на друга не хотелось. Почему возникла именно эта схема представления, уже никто и не мог вспомнить. Оба считали себя зачинщиками, каждому казалось, что брат страдает из-за него. На стадии планирования почему-то рассчитывали, что дело ограничится колкой дров, а уж этой забавой их было не испугать.
Федор издали наблюдал за своими подопечными, ждал, что они запросят пощаду и посмеются вместе с хозяином из-за розыгрыша. Но нет. Братья с честью выдержали испытание нелегким непривычным трудом. В конце концов, хозяин разрешил невольным работникам ополоснуться в бане и переночевать в сарае на сене. Ужин в сарай принесла хозяйская Грушенька.
Когда уже совсем по темну в сарай пробрался Федор, чтобы перемолвиться с подопечными, он обнаружил только Николая. На вопрос, где Павел, Николаша небрежно махнул рукой в сторону дальнего угла сарая и проговорил:
– Херувимчик, что с него взять?!
– Что вы творите, негодяи! А если хозяин застанет? Что делать будете? Здесь нет папы-генерала, который за чуб оттаскает, но выручит.
Николаша философски протянул:
– Что будем делать? Тикать, наверно. Да ты не бойся, Федор Ильич. Если что случится, твое дело вещички наши и коней вывести в ближайший лесок по дороге, а мы уж сами как-нибудь выберемся.
– В гроб вгоните, ребята! Я за вас отвечаю перед генералом.
– Сами ответим, Федя. Ты не бойся, иди спать. Переодеваться и выбрасывать вонючую одежду будем уже завтра. Правда, Грушеньке запахи не очень мешают. Иди, Федор Ильич, мы тут разберемся. Все по очереди. Не обидим девушку тоскующую.
***
Федор думал, что эта ночь не закончится никогда. Утром он с тревогой смотрел на хозяина и его дочку, но никаких признаков недовольства не увидел.
После стремительного завтрака он вывел коней во двор, долго прилаживал груз, надеясь, что сорванцы его увидят, и скорым шагом поехал к ближайшему леску по ходу из городка. Но его остановили чуть раньше.
Довольные, как могут быть довольными нашкодившие парни в семнадцать лет, его подопечные встретились на выезде из города. Они весело шли по дороге и жевали еще горячие пироги – такие же, какими сегодня Федор завтракал на постоялом дворе.
– Федор Ильич, голубчик! Давай речку найдем или прудик какой. Помыться нужно, да одежку сменить, а то уж больно… амбре.
– Шалопаи! Да чтобы я хоть раз вам что-нибудь эдакое позволил! В гроб вгоните!
– Не надо никуда вгоняться! Все же хорошо и все довольны? Отдай мне моего Виконта. Мой мальчик соскучился без дурного хозяина, – Павел обнял морду своего весело гарцующего коня, отдал ему остаток пирога и вскочил в седло.
Вскоре оба озорника уже мчались по полю.
***
До Москвы доехали не торопясь за десять дней дружно и без особых приключений, если не считать приключениями бегство от сурового вида мужика. Братья не сразу его заметили, когда совершили набег на поле с подсолнухами. Семечки были почти пустыми, удовольствия не принесли, но забраться на поле и открутить головку подсолнуха братьями нужно было позарез. Суровый мужик не догнал, семечки в деревне покупать не захотелось, поскольку это слишком просто и неинтересно, зато удалось помочь милой девушке собрать разбежавшихся гусей и сорвать сладкий поцелуй за помощь.
В Москве дядька Авдеев отправил на городском почтамте свой отчет генералу и получил от него послание. Прочитав письмо, улыбнулся в усы и хмыкнул, многозначительно глянув на братьев. На вопрос: «Что же там написал батюшка и дядюшка», отвечать не стал, сказав, что не велено. Николушка и Павлуша получили письма от матушек, полные наставлений и слез по поводу расставания.
В Москве остановились у тетушки Павлуши по отцовской линии. Тетушка обожала племянника и была счастлива встретить путешественников у себя. У нее же решили оставить впоследствии коней, поскольку не планировали брать их дальше.
Ни Федор, ни братья Москву почти не знали, поэтому с удовольствием ходили осматривать многоликий город. Ходили без особого плана, просто шли в произвольном направлении. Парням была интересна жизнь простого люда, до которой родители не допускали, поэтому актерство продолжалось, и на прогулку они выходили в одежде разночинцев. Тетушка удивлялась, даже пыталась спорить и ругаться, но племянник умудрялся ее успокоить очаровательными улыбками и кроткими словами, что так надо. Антонине Наумовне оставалось только смириться. Даже картуз и косоворотка на ее прекрасном племяннике смотрелись изумительно.
Однажды во время прогулки зашли достаточно далеко в незнакомый ранее район и решили отдохнуть, а заодно поесть в трактире. В заведении было достаточно людно. Казалось, что здесь обитают не самые обеспеченные горожане. Помещение было в меру прокуренным, в меру пропахшим пережаренным мясом и чесноком, в меру грязным.
У парней не было сомнения, что родителям здесь точно бы не понравилось. Потому следовала совершенно естественная в такой ситуации реакция: незнакомо, значит, надо исследовать.
Расположились за массивным деревянным столом. Тут же подскочил половой в довольно несвежем переднике, но с салфеткой на руке. Он взмахнул грязной тряпицей над столом, смахнул крошки на пол и подобострастно согнулся:
– Чего изволите-с?
Николай постарался придать себе максимально солидный вид и веско спросил:
– Что, голубчик, посоветуешь?
– Ежели желаете поскуснее, то извольте селяночку с осетринкой. Страсть как хороша! И расстегайчиков с налимьими печенками.
– Давай, голубчик, уважь гостей.
Половой метнулся исполнять заказ, только его и видно было. Павел развернул лежавшую на скамье чью-то газету, полистал ее, несколько раз фыркнул, наконец возмутился:
– Ну и куда это годится? Тут пишут, на Хитровом рынке инспекцию делали, чтобы определить, достаточно ли чистоплотно продавцы содержать свой товар.
– Ну-ну? – Николай отвлекся от разглядывания певчих птичек, содержащихся в клетках.
– Автор сообщает, что там ужас ужасный творится. Ножи и тумбы, на которых животных разделывают, никогда не моются, всюду грязь, нечистоты, смрад, гниение снятых шкур, запекшаяся кровь, черви, фу. Получается, у того трактирщика, у которого мы с тобой, Николашка, хулиганили, вообще чистота безукоризненная.
– Безукоризненной она стала после работы бесплатных заезжих молодцов, Херувимчик. А мне тот трактир больше запомнился скучающей Грушенькой. Ну-ка, покажи, где там ужасы описывают. Люблю всякие мандражи, чтобы под одеялом хотелось спрятаться, – и Николай подхватил газету.
Селянка и расстегаи и впрямь были выше всяких похвал. Видимо, этот трактир славился этими явствами, потому что к концу обеда почти все столы в трактире были заняты сосредоточенно жующими посетителями.
Когда были готовы рассчитываться и уходить, в трактире вновь приоткрылась дверь и в помещение проскользнула худенькая девушка лет восемнадцати. Быстро обведя глазами зал, девушка направилась к столу, где сидели Авдеев и его подопечные, и присела на край лавки.
– Угостите, господа, со вчерашнего дня не ела, – ясные глазки умильно заглядывали в лица мужчин, – могу отплатить, я умелая.
Половой, пробегавший с подносом с мисками, замахнулся на нее тряпкой:
– Иди отсюда, не мешай господам кушать. Иди, давай.
Но Николай был сыт и благодушен, поэтому бросил половому:
– Дай ей расстегайчиков ваших знатных. За наш счет.
– Слушаюсь-с. Только, господа…
– Иди, любезный. Принеси, что сказано.
– Слушаюсь-с.
Девушка, подскочившая со скамейки, снова села:
– Благодарствую, господа.
Пока ждали полового с заказом, Николай строго выспрашивал у девушки, сколько ей лет, где живет. Девушка отвечала смущенно, но довольно складно, а сама все ближе придвигалась к Павлу, который сидел, свободно откинувшись на спинку. Тот фыркал, как довольный кот, и, кажется, даже поглаживал тоненькую ручку, лежащую на скамье. Авдеев не вмешивался, только внимательно слушал.
Половой вернулся не очень довольный. Он сунул девушке в руки расстегаи, завернутые в промасленную бумагу, и коротко бросил:
– Иди уже.
Девушка вскочила со скамьи, схватила аппетитно пахнущий сверток и опрометью бросилась на выход, даже не поблагодарив.
Реакция братьев была одинаковой:
– Ну что же ты так грубо, любезный.
– Надоели они, эти девки, спасу нет. А оне разные бывают, господа. Иная молодая, а уже все прошла, да на все способная. Извольте счет-с.
Пока Федор расплачивался, решали, куда теперь отправиться. Притихший Павел хлопал себя по карманам и что-то бормотал себе под нос.
– Павлушка, пойдем. Ты что, блох ловишь?
Павел как-то растерянно протянул:
– Братцы, часов нет. Точно помню, пристегивал утром и смотрел время, когда гуляли. Коля, это папины часы, которые он мне дарил, с дарственной надписью…
– Может, под стол закатились?
Возле посетителей, которые двигали скамью и шарили по карманам, снова остановился бегущий половой.
– Что-то еще угодно, господа?
– Да вот, братец, часы закатились куда-то.
Половой медленно покачал головой.
– Эх, господа. Говорил я, что этих девок нужно гнать. Шалава паскудная.
– Ты думаешь, это девушка?
– А кто ж еще? Они тут ходят и ходят. Некоторые приходят и ждут, когда добрый человек покормит, другие клиентов ищут, а есть такие, что добром чужим разживаются. Мы их гоняем, а они все ходят. Эх, Хитровка рядом, оттель тянутся. Потаскушки тамошние. Нарочно вид ангельский представляют, чтобы пожалели их.
– А конкретно эту девушку ты знаешь по имени?
– Нет, господа хорошие. Они все разные ходят, не упомнишь. Вроде как в первый раз видел.
– Но часы папины…, – Павел был безутешен.
Авдеев скомандовал:
– Все, в участок идем. Что теперь разговоры разговаривать.
– Это правильно, господа. Тут за углом по правую руку участок. Недалече. Спросите Ферапонтова, он человек совестливый. Если сможет, то поможет. Деньгой отблагодарите, так даже доволен будет.
– Спасибо, братец. Все, идемте. Паша, не разводи панику, идем в участок.
Уже выходя из трактира, тихо добавил в дверях так, чтобы слышали только братья:
– Кобели, прости Господи. Бабники малолетние.
– Ну Федор Ильич!
***
Ферапонтов оказался грузным высоким мужчиной. Он внимательно выслушал рассказ и спросил только одно:
– Была молодая, худенькая и робкая?
– Да.
Полицейский вздохнул:
– На то и берут нашего брата, на жалость. А то, что ваш половой сказал, что это Хитровка, так он прав. Оттуда такая схема, на мужчин рассчитанная. Что, сильно ценные часы были? Золотые?
– Нет, серебряные. Но их мне отец подарил, они с дарственной надписью. Отца больше нет, это память. Я не обижу, Петр Петрович, отдарю за помощь.
– Память. Хмм. Отца помнить – это правильно. Ну, что ж, – Ферапонтов встал и оправил мундир, – Прокопьев, я на Хитровку ушел. Остаешься за старшего, смотри мне тут.
Хитровка при дневном освещении особо страшной не выглядела. Еще не тянулись к ночлежкам толпы людей, несших свой пятачок за право занять кусочек нар, уже разошлись по разным углам стоявшие на местной «бирже» безработные, еще не вышли на ночную работу ловкие ночные тати, и не вернулись к месту ночевки профессиональные преступники, которых плодила эта страшная площадь. Вполне можно было из-за незнания зайти на территорию и даже не понять, где находишься. Но это только до темноты, когда начинается самая хитровская жизнь.
Страшная, удушающая реальность. Человек любого сословия мог пополнить ряды хитровских жителей. Здесь бок о бок существовали и спившиеся и потерявшие все дворяне, и мещане, и священники, и неудачливые юристы. Для некоторых прожигателей жизни такой образ жизни был комфортен абсолютной свободой, здесь они могли делать все, что желала их пресыщенная другими развлечениями душа. Несчастные родственники таких личностей время от времени их разыскивали, отмывали, но те через некоторое время возвращались к любимому образу жизни. Хитровка отравляла собой и не отпускала.
И было на этой территории все, что требовалось для существования в небольшом городке: цирюльни, трактиры, лавки, харчевни. И тут же под открытым небом торговли всем, что только можно предположить: спичками, салом, спиртным, табаком, ведрами, продуктами, подложными паспортами, тряпьем, ворованными и перешитыми вещами. Если украденная одежда попадала на Хитровку, можно было с ней попрощаться. В многочисленных закутках и подпольных заведениях их перешивали многочисленные «мастера» и вещь начинала свою новую жизнь.
Братья и Авдеев шли за Ферапонтовым по каким-то длинным темным переходам. Если бы не последние лучики заходящего солнца, которые проникали в маленькие грязные оконца где-то высоко под потолком, вообще ничего не было бы видно. И то Ферапонтову приходилось ежеминутно предупреждать:
– Здесь ступенька прогнила, здесь дырка в полу, осторожно. Опять какую-то гадость разбросали, ироды. Осторожнее господа, тут пригнуться нужно, не ушибите головы.
Никто не попался навстречу. Только слышны были шорохи со всех сторон, как будто кто-то осторожно крался.
Было страшно, и оба брата незаметно нащупывали в карманах оружие, опасаясь, что его придется применить. Наконец, остановились возле какой-то перекошенной двери со следами взломов и ударов. Ферапонтов резко ударил кулаком, а потом зычно проорал:
– Зинка, отворяй, едрена вошь. Живо. Не то дверь выломаю!
Женщина, которая вышла навстречу, казалась непомерной рыхлой, жеманной и слишком нарядно разодетой для этого района:
– О-о-о! Петр Петрович! Какими судьбами! Давненько не виделись, – женщина притворно-радостно взмахнула руками.
– Закрой рот, Зинаида, если не хочешь видеться чаще в участке.
– А что так, Петр Петрович? Случилось что? Зачем я могу пригодиться в участке? – женщина кокетливо повела плечами. – Может, я могу пригодиться этим красавчикам, которых вы привели?
– Зинаида, еще раз предупреждаю: отвечать только на мои вопросы. Прекращай эти свои глупости, – Ферапонтов отодвинул женщину с дороги и кивнул остальным мужчинам идти за ним.
– Ой, а что так? Это обыск, Петр Петрович? Так у меня все в порядке. Я законопослушная гражданка, – Зинаида разговаривала с Ферапонтовым, а заодно жеманно подмигивала всем мужчинам попеременно.
– Зинка, хватит. Заарестую я тебя. Язык у тебя во рту не помещается, балаболит не к месту. Все, пошли, – и городовой первым шагнул в помещение.
Прошли по узкому коридору, заставленному каким-то барахлом, спотыкаясь и отпихивая то, что попадалось под ноги. Зинаида шла позади и что-то взволнованно шипела. Авдеев, шедший последним из мужчин, слышал тихое: ирод, аспид зловредный.
Ферапонтов, не оборачиваясь, рыкнул:
– Зинаида, я слышу все.
Женщина замолчала.
В довольно большой комнате, в которой не было двери, обнаружилось несколько девушек. Они чинно сидели по лавкам, спрятав глаза, и качали на руках детишек разного возраста. Еще несколько совсем маленьких детей лежали на лавке и сидели на полу. В глаза бросилось, что дети были завернуты в ужасающе грязные лохмотья и казались слишком тихими и спокойными. Они безучастно смотрели перед собой, даже не отреагировав на вошедших. Запах грязи, немытого тела и нечистот стоял невероятный.
– Это все девушки, которых я приютила по доброте душевной, Петр Петрович. На улице с детишками подобрала и теперь вожусь с ними, кормлю да пою. Они все хвалят меня и благодарят за кров и заботу. Так, девушки?
Мегера в пышном платье выдвинулась чуть вперед. Девушки, как будто их кто-то дернул за веревочку, принялись благодарить Зинаиду Прохоровну за материнскую заботу.
Ферапонтов брезгливо поморщился:
– Кончай концерт, Зинка. Я не вмешиваюсь в твои дела, пока все спокойно и никто не жалуется. А вот сейчас мне пожаловались, и я недоволен. Кто у тебя сегодня промышлял в трактире у Кузьмича, да часы у господ увел?
– Ах, часы нужны! Вы за ними пришли. Такие серебряные часики, да с надписью?
– Да, – не выдержал обещания молчать Павел.
– Да-да! Зачем мне часы чужие? Девочка ошиблась, зачем-то принесла их мне.
Зинаида суетливо ринулась в соседнюю комнату и принесла часы. Павел выхватил их из рук, открыл, посмотрел на циферблат и вздохнул с облегчением.
Городовой взял женщину за подбородок и погрозил толстым волосатым пальцем:
– Зинка, доиграешься! Через недельку приду проверить, как с детишками управляешься. Корми их хоть, дурища. Они тебе деньги приносят, а ты их голодом моришь, да травки разные божьим созданиям подсовываешь. Шмотки краденные опять напялила, тетеха ты нескладная. Ух, убил бы скудоумку.
Потом обратился к мужчинам:
– Идемте, господа. Я позже здесь разберусь.
Медленно, переглядываясь и не понимая, как вести себя, авдеевцы потянулись к выходу. Уже на улице они окружили городового:
– Да как же так, Петр Петрович. Там же дети. Это же чужие дети, возможно краденые, и они больные. Не могут себя так вести нормальные дети. Надо Зинку арестовать, а детей отдать в приют.
Ферапонтов вздохнул:
– Это Хитровка, господа. Тут свои законы, и мы только может следить, чтобы Хитровка не выплеснулась на улицы Москвы. Статус кво, как сказал один умный законник. Мы их стараемся не трогать, пока ситуация контролируемая.
А дети. Я знаю, что дети чужие. Сколько тут таких! И не сосчитаешь. Бабы пропащие рожают и сами продают своих детей за шкалик вот таким теткам. Такая Зинка отдает детей в аренду нищим, чтобы они жалость вызывали своим видом. Это называется иностранным словом бизнес. Гадость, одним словом.
Так что, господа, часики даренные вызволили, это хорошо. А остальное уж не ваше дело, вы это поймите и не пытайтесь возражать. Не вы первые, не вы последние.
Пойдемте быстрее. В темноте даже я на Хитровом не все могу сделать. Пойдемте-пойдемте.
Пока быстрым шагом покидали территорию Хитровки, видели, как разительно поменялись декорации. Потянулись длинные шеренги грязных, оборванных людей с поденной работы, которые нашли эту работу еще утром на своеобразной «Бирже труда». Отработав день, усталые люди тянулись в трактиры, чтобы пропить-проесть полученную копеечку, а потом завалиться в ночлежке на нарах, или под ними – на что хватит денег. Страшно и безысходно.
А навстречу трудягам из недр Хитровки выходили темные неясные тени – это шли на свою работу те, кто предпочитает работать под покровом ночи – воры и убийцы.
Расставшись с Ферапонтовым и отблагодарив того за труды, молча отправились домой. Московских впечатлений хватило. Решили, что пора выезжать. Гостеприимная тетушка сопротивлялась, как могла, но была побеждена.
***
Инструкция, данная генералом Авдееву, предписывала знакомство с Нижегородской ярмаркой. Потому билеты взяли до Нижнего.
Парни, которые совсем недавно ставили спектакль, в ходе которого им пришлось чистить место бойни скота и хозяйские конюшни, настаивали на билетах в вагоне первого класса, но сдержанный Федор пригрозил третьим классом. Братья переглянулись и согласились на второй.
Ранним утром пассажиры пробыли на вокзал и направились к вагону желтого цвета, в котором всегда были места второго класса. В вагоне попрыгали на мягких диванах, обтянутым серым сукном, полюбовались бронзовыми ручками и крючками. В целом, остались вполне довольны и отделкой под дуб, и стенами, отделанными ланкрустом, и изящными светильниками.
Соседи оказались довольно чопорными и скучными. Парни мигом поняли, что супруги строгих инженеров и юристов, едущих по делам, их не очень вдохновляют, и принялись рассматривать пейзажи за окном, а после настоятельного напоминания Авдеева немного пописали в дневниках для предъявления генералу.
По дороге до Владимира выходили на станциях, чтобы перекусить в буфете или в ресторане, и в целом быстро устали от скучной, однообразной поездки. Прогуливались по перрону и заглядывали в окна вагона третьего класса зеленого цвета, в котором явно кипела жизнь. Народу там было гораздо больше, чем во втором классе, и контингент там состоял из мастеровых и разночинцев. Кажется, братья пожалели, что не согласились на поездку в более интересном вагоне.
Николаша, правда, попытался завести разговор с какой-то разбитной бабенкой, торгующей семечками на перроне, но у той оказался рядом ухажер, который очень убедительно возвышался над своей любезной. На выразительный взгляд молодого барина девица ответила благосклонно, но в планах Авдеева значилось довезти своих подопечных без потерь. Поэтому он твердо увел расшалившегося Николая к афишной тумбе, на которой висел свежий номер «Ведомостей» и, кажется, что-то ему тихо выговорил.
Судьба была милостива к молодым повесам. На одной из станций в вагон в сопровождении тучного господина вошла дама – небольшого роста черноглазая брюнетка. И сразу стало как-то веселее, в воздухе носились любовные флюиды, а Авдеев тяжело вздохнул, предчувствуя осложнения. Господину было очень жарко, он постоянно вытирал распаренное лицо большим платком и просил даму помахать на него веером. Дама покорно махала, бросая трогательные взгляды из-под шляпки. Ее грудь при каждом взмахе и каждом вдохе соблазнительно вздымалась, привлекая нескромные взгляды. Где-то рядом носились амурчики со своими луками и стрелами.
К счастью для шалопаев, господин вскоре уснул, и дама с явным облегчением откинулась на спинку дивана. Через некоторое время из рук дамы выпал и приземлился на пол кружевной платочек. Истинные джентльмены ринулись поднимать, отдавливая друг другу ноги в элегантных штиблетах. Авдеев обреченно вздохнул.
Что характерно для вагонов второго класса, он был полон только на треть. Потому никто не мешал найти рядом три местечка. Ведь никто же не станет отрицать, что мешать спящему грузному господину не стоит?
Оказалось, что Ниночка едет с мужем на ту же Нижегородскую ярмарку. Дата и место встречи были назначены.
***
Ох уж эти поезда в девятнадцатом веке! Легко было остаться на перроне, если не уследишь за сигналом колокола. Перед отправлением поезда служащий трижды ударял в колокол, затем следовал свисток поезда. А уж если поезд трогался, то выскочить из него или на ходу запрыгнуть было уже нельзя.
Хорошо хоть появились вагоны-рестораны, но удобных спальных мест так и не было. Поэтому пассажиры покупали билеты с возможностью выйти на любой станции, отдохнуть в гостинице, а потом по тому же билету продолжить путь в другом поезде по нужному направлению. Именно поэтому вагоны были заполнены не полностью. Никто никогда не знал, сколько будет пассажиров конкретно в этом поезде и на этой станции! Правда, иногда случалось, что отдохнувший пассажир был готов ехать дальше, но в прибывшем поезде в нужном классе не оказывались свободные места. Тогда пассажиру приходилось возвращаться в гостиницу и ждать следующего поезда.
У братьев и их дядьки была запланирована остановка во Владимире, а Ниночка с мужем, севшие позже, ехали дальше. Незаметное для окружающих движение ресничек, соблазнительно прикусанная пухлая губка, искрящийся взгляд – кому надо, тот поймет! И только от очаровательной обладательницы белозубой улыбки зависело, кто из милых братьев получит сладкий подарок в Нижнем.
Но не успел поезд тронуться, как образ милой Ниночки тотчас же рассеялся, ведь предстояла прогулка по чудесному городу. Несколько часов провели, гуляя по холмистым улочкам, заходя в величественные храмы и отдыхая в тенистых парках. После с удовольствием растянулись на чистых простынях в гостинице и от души выспались.
Глава 4. Нижегородская ярмарка
Нижний Новгород встретил прекрасной погодой. Разместившись в гостинице, братья сначала наведались к другу генерала Ястребова, передали ему пакет и получили приглашение на бал к купцу Мустафину. На бал идти не хотелось, братьям понравилась жизнь «по-простому», но генеральский друг настаивал, говоря, что собирается иногда очень интересная компания, а сам Мустафин очень влиятельный человек. К тому же, большой оригинал, и дочка у него огонечек. Пришлось пообещать приехать.
Территория ярмарки поражала, оглушала и приводила в восторг. Шум, гам, толчея захватывали человека в свои объятья и вели по бескрайним рядам. Чего тут только не было! Ярмарка, которую современники называли «карман России» за могучий круговорот денег и товаров, торговала всем: сельскохозяйственными орудиями, валенками, чаем, драгоценными камнями, сахаром, кашемиром, вином, конями, коврами, лекарствами, лесом, рудой! Здесь крутились огромные деньги, сопоставимые с бюджетом всей России.
Индийские драгоценности, китайские ткани, дамасские пистолеты и кинжалы, персидские седла и попоны, орехи, мед, икра, шелк, мука – товар на любой вкус можно было видеть в приземистых каменных лавках. Покупатели текли сплошным потоком мимо открытых настежь лавок и огромных прилавков, на которых лежали неисчислимые богатства. Иногда драгоценные товары лежали прямо под ногами продавца, увлеченно о чем-то толкующего. Зеваки рассматривали расписной фарфор, заглядывали в сверкающие зеркала с изумительными окладами, приценивались к мехам, посуде, мебели, кастрюлям, коням или изделиям из кости.
В своих рядах степенные купцы и промышленники вели неспешный торг металлом, лесом, зерном, рыбой, мясом в промышленных объемах. Здесь набивался «карман России».
Даже днем горели лампы, освещавшие самые укромные места, чтобы все можно было увидеть и купить. А продавцы торговали всяк сообразно своему темпераменту.
Бухарцы, персияне, хивинцы весь процесс организовывали на разостланном большом ковре. Сам торговец обычно сидел, скрестив на нем ноги, на нем же демонстрировал свои товары, на нем же вкушал и угощал своих собратьев, компаньонов и клиентов.
Русские купцы обычно были угодливы и старались предугадать каждое желание проходящих мимо посетителей ярмарки. Человек еще ничего не понял, а продавец уже точно знал, что ему нужно и подсовывал подходящий товар, ловко, как фокусник, вытаскивая его из неведомых глубин.
И всюду нищие, калеки, уроды – это постоянные обитатели любого события, на котором собиралось много народа. Они, так же как и проститутки, знали, что покупатель расслабится в этой атмосфере изобилия и денег и обязательно пожалеет убогого, или немного согрешит.
Потолкались втроем по торговым рядам, потом парням, которые только по возрасту и назывались парнями, захотелось развлечений. Пошли на «веселую Самокатную», как ее называли в народе. Целая улица была заставлена каруселями, или самокатами, по-простонародному. Покатались от души, до состояния головокружения, еще и спектакль по обыкновению представили: два лощенных красавца придерживали визжащих от ужаса и восторга девиц, у которых «охолонуло сердце от этих ужастей и закружилась голова».
Джентльменское поддерживание под ручку сопровождалось тайным поглаживанием и щекотанием, от чего барышни приходили в полный восторг. Авдеев только диву давался, надеясь, что не попадется какой-нибудь бдительный кавалер, ревностно опекающий свою красаву любезную. Но нет, обошлось перемигиванием и громким писком.
Потом пообедали в снедальном шатре щами и расстегаями и отправились развлекаться дальше. Посмотрели спектакль в кукольном балагане Петрушки и подивились на фокусников и танцовщиков. Хотели еще посмотреть представление с медведями, но нужно было уже ехать собираться на бал. Очень не хотелось уходить, но обещание присутствовать было дано.
Никаких особых заданий генерал не ставил по Нижегородской ярмарке, просто надлежало посмотреть на это событие, поэтому взяли коляску и, очень довольные, отправились в гостиницу мыться, переодеваться, готовиться.
***
На бал братья поехали вдвоем. Авдеев категорически отказался сопровождать, сказав, что за �