За семью печатями. Голос женского поколения

Глава 1

Теплый ветер трепал непослушные волосы, в которых запутались травинки. Волосы хлестали по бледному лицу девушки, ехавшей верхом на лошади, которая тянула повозку со свежим, только что надоенным колхозными доярками молоком. Шел 1943 год, и на первый взгляд ничего необычного в этой картине. Кроме одного – ехавшая верхом в тот момент проживала очередную схватку… Не схватку с жизнью, с лошадью или даже с собой. Всего лишь начались роды, застигшие прямо в поле.

Остановив лошадь у своего дома, девчушка из оставшихся сил крикнула на весь двор:

– Маменька, беги за Сидоровной! Я рожаю.

Запыхавшаяся повитуха только успела подставить руки и принять девочку, появившуюся на свет с нескольких потуг. Ребенок был настолько мал, что казалось, если выживет, это будет божье чудо, не иначе. Этим ребенком, этой маленькой девочкой оказалась я – ныне в меру упитанная женщина восьмидесяти трех лет.

Меня зовут Мария. Но в тот первый день сентября, когда я родилась, бабулечка – маменька моей матери – нарекла меня Манюней. Так я и живу с этим именем, называя себя Марией только в официальных кругах.

Но давайте по порядку. Родилась я, как и сказала ранее, очень маленькой. Бабулечка вспоминала, что я была словно рукавичка. И эту «рукавичку» поселили в корзинке от овощей: прежде в ней таскали картошку с огорода, а теперь она служила люлькой. Бабушка распотрошила подушку и сделала из гусиных перьев перину в эту самодельную люльку. Чтобы отогреть и зарумянить щечки, жить меня отправили на печку. Как-то зашел в гости сосед дядя Вася, за самогоном или чем еще, и умилился шороху из корзинки:

– А что у вас за котята там копошатся, Глафира? Кошка родила?

– Почти, – ответила бабуся. – Прасковья Манечку принесла.

А Манечку Прасковье принес мой отец, пока пребывал дома

из-за лечения ноги, раненой на фронте. Красивый, высокий, статный мужчина, с которым она состояла в браке уже несколько лет, пробыл в деревне около месяца, сделал свое дело и отправился воевать дальше. Он вернулся, когда закончилась война и по всей стране отгремели салюты. От «рукавички» не осталось и следа – перед ним стоял двухлетний розовощекий карапуз, видевший отца впервые в жизни и запомнивший его навсегда по едкому запаху табака.

Совместное счастье длилось недолго. Отец прожил в семье пару месяцев. Ну как в семье… Ночевал дома, а остальное время гулял и заливал «горючее», вспоминая тяготы войны. Пока вы думаете, что случилось дальше, я вернусь к матери.

После родов прошло десять часов. Что делает женщина на следующий день после того, как подарила миру новую жизнь? Отдыхает, наслаждается младенцем, кормит грудью… Моя мама встала на рассвете и отправилась в поле. То самое, с которого еще вчера умчалась верхом на лошади. Не прошло и суток, как эта сильная, волевая и на первый взгляд безэмоциональная женщина уже таскала тюки сена, доила козу и переливала молоко в бидоны, чтобы загрузить на ту самую повозку с той самой лошадью, которая доставит это добро жителям деревни.

Да, кстати, дело происходило в Алтайском крае – месте, про которое вы точно слышали удивительные рассказы, магические и исцеляющие. В моем же детстве все было достаточно прозаично: голодно и холодно. Как у всех в те годы.

Глава 2

В юности, когда бушуют гормоны, и дети ненавидят даже самых лучших матерей на свете, я часто думала о том, как она могла оставить меня на бабулечку и уехать на следующий день в поле. Не держать у груди, не ласкать, не дышать таким неповторимым запахом младенца, а уехать, хотя даже во время войны женщинам давали декретный отпуск.

Ответ я нашла намного позже, и в голове все встало на свои места. В голове не значит в сердце. Но хотя бы осознание вытолкнуло меня из детской обиды за недолюбленность.

Дело в том, что до меня у мамы было двое детей. Первый умер при родах, а второй – через десять дней после рождения. Представьте, вы выносили ребенка, вы его даже родили, а он умирает младенческой необъяснимой смертью. А через полгода вы снова беременны. И уже не верится, что с этим дитем все будет по-другому….

Мама боялась привязаться ко мне. Привязаться, потерять очередного ребенка и убиваться горем, загоняя его куда подальше работой и истязанием себя в полях. Этим и объяснялся ее странный поступок на следующий день после моего рождения. Тем не менее легче мне от этого не было. Она – всегда спокойная, выдержанная, но холодная женщина, которая звала себя моей матерью. Я никогда не чувствовала ее любовь по-настоящему. Никогда до того момента, пока у меня не появились свои дети.

Что касается отца, наверняка вы подумали, что с ним произошло несчастье. Например, в пьяном угаре он погиб от лишней стопки самогона, а не от войны, где сражался с фашистами и защищал родину. Нелепая была бы смерть. Была бы, потому что он не погиб. Забегая вперед, мой отец дожил до девяноста лет, всю жизнь прикладывался к бутылке, курил по три пачки «Беломора» в день и был здоровее всех зожников Советского Союза.

Он просто ушел от нас, когда мама была на шестом месяце беременности моим будущим братом. Перешел через две дороги к соседке Галке, там и остался. Молча, ничего никому не объяснив, не взяв с собой не единой вещи. Хотя какие там вещи, разве что пара трусов и пара носков – это все его имущество, оставленное мне в наследство.

Видели и слышали мы его только пьяным «в дрова», как говорили у нас в деревне. Тогда он подходил к нашему дому. Соблюдая неприкосновенность территории, ни разу не вошел во двор, всегда стоял за забором и кричал:

– Прасковья! Манечка! Прасковья! Манечка! Прасковья! Манечка!

Мама говорила, что завывал он так по полночи, пока та самая Галочка насильно не утаскивала его домой. Так продолжалось какое-то время. А потом мы стали вовсе как чужие. Он делал вид, что не знает нас, мы – что не знаем его. Позже, когда мне было уже десять лет, Галочка родила дочь, мою сводную сестру. Назвали ее Валей.

Считала ли я себя безотцовщиной? Нет. Хотя, по сути, каждый ребенок в деревне был таковым: у кого-то отцы погибли, у кого-то – спились, заливая ужасы войны, а у кого-то – колотили своих домашних до синяков и крови, пока не становилось легче и не сходила на «нет» злоба, поселившаяся в душе после боев с фашистами.

Глава 3

Нас с братом воспитывала бабушка. Мы жили в скромной, но уютной хате. Из убранства – большая печь, на которой мы с Колькой спали. Мама спала на тахте, а в отдельной комнатушке – бабулечка с дедом. Из роскоши, как главное украшение дома, икона Божией матери невероятной красоты, украшенная камнями и цепочками. Кажется, с тех пор я не видела иконы краше.

Бабулечка рассказывала историю, как это роскошество попало к нам в дом. Дело в том, что мои прадед и прабабка – родители бабулечки – в дореволюционные времена работали на барина в Калужской губернии. Мой род начинается именно оттуда, а вовсе не с Алтайского края. Прабабка занималась домашним хозяйством, готовила, убирала, вела беседы с барыней, а прадед был конюхом, да не простым. Говорят, он лечил лошадей руками. Только конь захиреет, прадед дотронется, где надо, погладит, приголубит, и тот снова на скаку!

Барин с барыней слыли людьми хоть и непомерно богатыми – их табун лошадей доходил до ста особей, а еще другой скот, – но очень добрыми. Детей не заимели, поэтому свою любовь они отдавали верным слугам, моим предкам: прабабке, прадеду и их детям.

Когда началась революция, стало понятно, что зажиточным людям, чтобы выжить, остается одно – бежать да куда подальше. Будучи в преклонном возрасте, а еще непомерно гордыми, бежать барин с барыней отказались. Хотя может дело не в гордости, а в том, что барыня сильно болела, и длинной дороги точно бы не выдержала. Предчувствуя верную смерть при любом случае, она настояла на том, чтобы защитить прислугу как родных детей. Прадеду выделили коня с повозкой, на которую загрузили прабабку, всех их детей и направили к Федору Ивановичу, соседу, который помогал бежать из губернии. По плану они все – смелые, гордые, не желающие мириться с новой властью, – направлялись на поиски лучшей жизни. Туда, где не найдут красноармейцы, туда, где можно вздохнуть спокойно.

Последняя ночь перед побегом была нервная: прабабка плакала у постели больной барыни, стыдилась уезжать, та в свою очередь убеждала, что они с мужем обречены, а другим спасаться надо и детей спасать. Перед рассветом, когда в доме уже слышались чужие шаги, барыня вышла из спальни с той самой иконой в руках. Сдерживая слезы, она отдала ее прабабке, ревущей белугой. Прабабка падала в ноги, просила прощения, продолжала стыдиться, что уезжают и бросают хозяев, барыня же гордо попросила ее встать, забрать икону, молиться, несмотря ни на что. Даже если на глазах будут сжигать церкви, убивать верующих, срывать кресты с груди, все равно молиться и всегда помнить их с барином.

На том и разошлись. Дальнейшая судьба барыни и барина осталась неизвестной. Мои же предки вместе с другими смельчаками – тремя десятками семей – отправились в путь. Шли месяцами, по дороге хоронили взрослых и детей, оставляли обессилевших коней, голодали и, конечно, молились. Так и проложили путь из Калужской губернии в степную часть Алтайского края.

Местом будущей деревни выбрали пустырь, поближе к реке. Через два поколения мы с Колькой резвились и стирали с мамой одежду в той речной воде, а еще помогали деду таскать ее ведрами, чтобы полить яблони и огород.

Прабабка сохранила икону. По наследству она перешла к бабулечке. С тех пор икона стала главным украшением хаты и центром воспоминаний и благодарностей барыне и барину.

Эту историю часто и всегда очень бережно, выверяя каждое слово, пересказывала нам бабулечка. И я с детства знала, что моя обязанность – сохранить эту икону и передать дальше. Но этого не произошло…

А почему – совсем другая история, о которой вы скоро узнаете.

Глава 4

Мама много работала, чтобы содержать двоих детей. Я получала алименты от отца и носила его фамилию, брату повезло меньше: в 1946 году вышел новый закон, деталей не помню, но брат был записан под фамилией мамы, алименты ему не полагались. Приходилось выживать. Хотя жаловаться я не могу – у нас был свой огород, да еще и корова, значит свежее молоко каждый день. А какие яблоки мы собирали по осени! Казалось, это самое вкусное, что мы ели, конечно, кроме сахара.

Сахар выдавался по талонам и был в страшном дефиците. Мама по утрам насыпала нам с братом по чайной ложечке на стол. Однажды Николаша в одно мгновение слизал языком свою порцию и начал канючить и попрошайничать у меня:

– Манюня, ну дай немножко, ну пожалуйста.

К нему подключилась мама:

– Мань, не будь жадиной, поделись с братом, он немного возьмет.

Я знала, что Николаша не понимает слово «немного». Соорудив двумя ладошками крепость, я защищала свое богатство – единственную сладость, которая была нам доступна.

Колька продолжал канючить, мама более строго попросила поделиться, и я сдалась. Как только я убрала руки, брат слизал всю горку сахара, не оставив ни песчинки. И сразу запел песню про дурака, которого обманули на четыре кулака.

Я заплакала и от злости влепила Кольке такой подзатыльник, что он завопил громче меня. Мама за него отвесила и мне подзатыльник. Тогда я получила главную установку своей жизни: бороться до конца и ни за что не сдаваться.

С Николашей мы дрались постоянно. Мама колотила меня по делу и без дела, я вымещала обиду на брате. Особенно когда он увязывался за нами, компанией подружек начальной школы, которые мечтали проводить летние каникулы сплетничая о мальчишках, а тут недоросль в лице Кольки, который грел уши и трещал по всей деревне.

Глава 5

Я продолжала жить с мамой, братом, бабулечкой и дедом. Деда не стало, когда мне было девять лет. Через пару месяцев вслед за ним ушла бабулечка. Это стало для меня большим ударом – доброе слово и хоть какую-то ласку я получала только от нее, она же воспитывала меня, учила домашнему хозяйству, пока мама работала с утра до ночи.

Когда мы остались втроем, то на удивление сплотились. Мама стала меньше злиться: может, сил не оставалось, может, что-то переосмыслила. Колька тоже подрос, и мне стало проще за ним следить, да и появились у него другие интересы, кроме как слушать нас, девчонок, на завалинке.

Я ходила в деревенскую начальную школу. Жажда к знаниям была всегда. Мама необразованная, дед с бабулечкой подавно. С меня в нашей семье пошло желание учиться, стремиться, и даже грезы о лучшей жизни откуда-то появлялись в моей голове уже тогда. Лет в десять я мечтала работать в конторе и занимать важную должность. С моей деревенской подругой Катериной мы мечтали о многом: как выйдем замуж за красивых и статных, как переедем в большой город, как станем значимыми людьми в Союзе, и матери будут нами гордиться, а отцы пожалеют, что бросили.

Однажды мы размечтались о женихах. Катя сказала:

– Мой непременно должен быть военным. У них большая пенсия, а еще семьи военных постоянно переезжают, а значит, можно посмотреть весь Советский Союз!

А я не хотела военного. Я хотела замуж за красивого и умного. А еще непременно с украинской фамилией – однажды услышала, как соседка рассказывала маме, что в девичестве она была Кравченко, а замуж вышла за оболтуса Смирнова.

Так мне понравилась фамилия КРАВ-ЧЕН-КО! Особенно это «ко»! Красиво!

Вот я и загадывала жениха с такой фамилией. К моему имени, думала я, очень подойдет.

Мама на мои мечты по-доброму смеялась и говорила только одно: «Учись, Маруся! Никто тебе не поможет, кроме тебя. Надо быть сильной».

И я училась быть сильной. Каждый день, выдвигаясь в школу, я несла на своих детских плечах груз ответственности. За маму, брата, себя и даже соседку тетю Глашу, потерявшую сына на войне, добродушную старушку, которой то нужно было собрать яблоки, то выкопать картошку.

Зимой во время школы я часто болела: с высокой температурой, жаром. И, знаете, болеть я любила, хотя приятного в этом мало. Мама становилась особенно ласковой: гладила по голове, медленно, нашептывая добрые слова, вытирала пот со лба, заваривала чай с медом. А Колька переставал меня донимать. Сядет иной раз рядом и приговаривает:

– Машк, ну Машк, ну что ты разболелась. Машк, ну хватит уже.

С одиннадцати лет после уроков я стала ходить в совхоз подрабатывать. В основном помогала маме – за несколько лет без бабушки и деда она сильно сдала, а я резко повзрослела. Мне нравилось работать, в этом чувствовалась взрослость. Конечно, играть во взрослого, когда ты выполняешь работу по своим силам, а не по нормативам, гораздо приятнее, чем быть взрослым. Тем не менее я трудилась с азартом: доила коз, мыла коров, убирала навоз.

Так протекали мои детские годы.

Глава 6

А дальше началась средняя школа. Из нашего класса, в котором учились одиннадцать человек, в нее пошли только трое – я, Андрей, очень старательный парень, отличник и активист, который был влюблен в меня с самого детства, и Оля, девочка не семи пядей во лбу, но с большими амбициями.

Школа находилась в двенадцати километрах от деревни. Мне двенадцать лет, и каждое воскресенье я выходила из дома, чтобы пройти двенадцать километров до школьного общежития, оставалась там на неделю и в субботу после уроков отправлялась обратно.

Зимы на Алтае по-настоящему суровые, сугробы казались непреодолимыми. Но что такое мороз и снег, когда впереди горизонты другой – образованной, амбициозной, интересной – жизни.

Так мы и ходили пешком втроем. Оля выдержала год, учиться было тяжело, школу она бросила. Мы с Андреем продолжали. Он все так же был отличником и старательным парнем, я училась без троек, мне казалось, это мой пропуск в большую жизнь.

Глава 7

Первую неделю в общежитии было тяжело. В комнате, помимо меня, жили еще четыре девушки, а сама она была проходной: через нее шествовали в свои и мальчишки, и девчонки. Это сильно угнетало. Хотя у меня не было дома отдельной спальни, но свой угол все-таки был. Здесь же я поистине прочувствовала смысл слова «общежитие». Ничего своего, все общее.

По маменьке я плакала почти каждый день, это оказалось настоящим испытанием.

Теперь вокруг сновало множество девчонок с их привычками. На кухне вечно царила неразбериха. Сложно мечтать о своем будущем в том месте, где обитают пять хозяек. Это как будто обрекало нас на потерю самобытности, как будто размывало наши мечты в общей кастрюле.

Как говорит старая пословица: «Где две хозяйки, там порядка нет». На кухне не было никакого порядка или единства. Каждая из нас пыталась сохранить хоть каплю индивидуальности, но в этой борьбе каждая теряла частичку себя.

Учиться в те времена было просто кошмаром. Я старалась как только могла, словно в каждой книжке скрывался ответ на все беспокойства, на все страхи. Но чистописание оставалось моей ахиллесовой пятой. Кляксы в тетрадях ранили меня в самую душу, напоминая о моей несовершенности, о том, что я все еще только учусь быть самой собой. Иногда учителя ругали, иногда даже били указкой. Не меня, других детей. Но так было принято: учитель – главный, он может делать все что угодно, чтобы вбить в нас знания.

Однако я не могла сдаться. Я знала, что от этого зависело мое будущее, но в глубине души понимала, что еще и будущее всей моей семьи.

По субботам, когда уроки оставались позади, я отправлялась домой. Начиная примерно с четвертого километра, каждый шаг казался мне битвой, как преодоление не только физических преград, но и душевных. Возвращалась я снова к маменьке, которая хоть и ждала, и даже обнимала меня, да только я этого почти не чувствовала. Было ощущение, что она дотрагивается до меня слегка, как будто боится показать свою любовь. Как будто в этой любви жила слабость.

Сутки дома пролетали мгновенно, я вновь становилась маленькой девочкой, нуждающейся в любви и ласке.

Она гладила меня по голове. Хоть в ее прикосновениях и не хватало тепла, которого я так жаждала, она приговаривала:

– Манечка, надо быть сильной.

Маменька, конечно, любила меня, но ее любовь была словно замороженная. Казалось, она просто не знала, как проявить свои чувства, или, быть может, они замерли в той стуже, что жила в наших сердцах и в обществе в те времена.

В воскресенье я снова возвращалась в общежитие. Вся жизнь казалась мне настоящим днем сурка. В голове крутилось только одно: «Манечка, надо быть сильной».

Глава 8

Одним весенним днем, когда первые лучи солнца едва проникли сквозь окна общежития, я проснулась, ощутив странное давление внизу живота. Взгляд упал на простыню, испачканную пятнами крови. Страх сковал меня ледяной хваткой, я поняла – что-то происходит. Начались месячные.

Эта тема считалась запретной, оставленной для бесконечного самоисследования. Взгляды соседок были полны смущения и неопределенности, как будто каждая из нас оказалась на грани большого и необъяснимого открытия.

Стыд проникал в каждую клетку, будто был вбит глубоко в наши сердца и души. Мы боялись этой темы не только из-за ее физической природы, но и из-за общественных установок, которые нас окружали, подавляя и заставляя чувствовать себя неполноценными и грязными.

С течением времени я заметила, как изменилась моя фигура. Грудь стала более выразительной, а формы – женственнее. Длинные волосы, округлая грудь делали меня старше своих лет, а взгляды мужчин заставляли ощущать себя одновременно королевой и добычей на охоте. Странное чувство.

Той же весной, когда мне было всего тринадцать, я шла домой со школы. Вдалеке маячил мотоцикл, за рулем сидел мужчина средних лет.

– Привет, девчонка, куда такая одна идешь? – спросил мужик, остановив драндулет рядом со мной.

– Домой, – ответила я, чувствуя легкий страх.

– Ну так подвезу тебя, чтоб не шататься пешком. Давай садись, – предложил он, мотнув головой на мотоцикл.

Я села.

Тревога нарастала с каждым километром, и когда он наконец остановился у деревни, я почувствовала облегчение, до конца не осознавая, что вот-вот могла перейти черту между детством и взрослой жизнью.

Когда я слезла с мотоцикла, из дома с плетью выскочила мама и отхлестала меня на глазах у всех. Было больно и стыдно, и я поняла, что мир вокруг далек от моих любимых сказок. Она ничего не объяснила. Я абсолютно не догадывалась, за что меня избили, почему она плакала и выглядела напуганной, вместо того чтобы обрадоваться, что дочь проведет дома на несколько часов дольше, чем обычно.

Смысл той ситуации я осознала намного позже, когда сама стала матерью. На чердаке дома, в котором мы жили, нашли восьмилетнюю изнасилованную и убитую девочку, когда труп уже начал издавать запах.

В тот момент я простила мать за ее поступок, и, вспоминая, ругала себя за него.

Глава 9

В девятом классе в школу пришел новый математик: сразу после института, маленький, некрасивый, закомплексованный. Он тенью бродил по коридорам, с набором геометрических инструментов и строгим выражением лица. Его губы всегда кривила неприязнь, а взгляд пронизывал до самых глубин души. Нам казалось, он вообще никогда в жизни не улыбался и не радовался.

На первом уроке он заявил, что необходимо проверить уровень знаний учеников. Для этого лучше всего подошел бы отличник, по его словам. Оценок в журнале еще не было, и он случайным образом выбрал меня.

Я сказала, что не отличница, но поднялась с места. Математику это явно не понравилось, поэтому он с нескрываемым пренебрежением пригласил меня к доске. Я вышла, пытаясь сдержать дрожь в коленях.

Он написал пример, который выходил за рамки наших знаний. Спиной я ощущала взгляд Андрея, который всегда с легкостью решал самые сложные задачи. В классе висело гробовое молчание. Я повернулась и пристально посмотрела на Андрея. Но и он молчал, растерянно пожимая плечами, не понимая, как помочь.

– Садись, два! – с сарказмом сказал учитель.

В гневе я бросила на его стол мелок, не рассчитав силу. Тот отскочил и проскакал несколько раз по поверхности, пока не допрыгал до журнала. Класс захихикал, а учитель смотрел на меня с явным презрением.

Три недели подряд я каждый урок тянула руку, надеясь, что меня вызовут к доске исправлять двойку, но математик делал вид, что меня не существовало. Его безразличие и высокомерие были невыносимы, словно он считал, что я не достойна его внимания. Я усердно занималась дома, несмотря на усталость и разочарование. Математика стала для меня не просто предметом, а испытанием, которое я должна была преодолеть, чтобы доказать свою силу. Но все было бесполезно. За полчетверти меня так ни разу и не спросили.

В октябре меня настигла болезнь. Сильный дождь, пожалуй, стал последней каплей, но я уже давно была на грани. Три дня я лежала в общежитии, объятая жаром, голова кружилась от температуры и словно плыла в безграничных просторах. На четвертый день вызвали маму. Она прибыла за мной, как последнее дыхание надежды, и увезла домой. Еще две долгие недели борьбы с болезнью, слабость охватывала меня все сильнее и сильнее. Я стала наконец поправляться, когда уже выпал первый снег.

Пришло время возвращаться в школу, но я отказывалась наотрез. Мама умоляла, манипулировала, приводила аргументы, но я оставалась непоколебимой. Жизнь казалась мне книгой, которую не хотелось перелистывать, а возврат в школу – лишь еще одной главой, наполненной стрессом и страданиями. В журнале уже висела одна двойка, а шансов исправить ее практически не оставалось – слишком много я пропустила из-за болезни, догнать программу было просто невозможно.

К нам приехали классный руководитель и директор. Не знаю, делали ли они так хоть когда-нибудь или только со мной. Они уговаривали, а я стояла на своем:

– Не вернусь, все!

По маминой щеке скатилась лишь одна скупая слеза, хотя я знала, что ее сердце в тот момент разрывалось на части. Как и мое – от обиды, негодования и гордости за свое решение.

Директор рассказал, что на том уроке, где я так неудачно себя проявила, математик дал пример из университетского курса. Это были логарифмы. Так он хотел самоутвердиться, сразу поставить детей на место и показать, кто тут главный. Ему прекрасно это удалось. Однако даже его увольнение не смогло убедить меня вернуться. Это был конец, я так решила.

Мы забрали документы из школы. Мое образование ограничилось восемью классами.

Глава 10

Мама на это сказала только одно:

– Не хочешь учиться – иди работать на ферму.

Вариантов не было. Мне доверили тридцать коров. Я их чистила, кормила, поила, таскала для них сено. По весне после отела начала доить.

Каждый день был испытанием. Если животное не знает человека, то нужно становиться настоящим психологом: где-то незаметным и кротким, где-то строгим и властным. Лавировать и показывать свою силу, но не перегибать.

Коров я к себе приучила, они уже успокоились и не брыкались, но дойка оставалась проклятием. Каждую корову приходилось раздаивать – это были молодые телочки, ни разу не доенные. После дойки руки ныли до слез. Казалось, что этот тяжелый труд никогда не закончится, что боль и усталость будут сопровождать меня вечно. Я прикладывала свои измученные руки к чему-нибудь холодному, надеясь на какое-то облегчение. Болели суставы, как будто хотели сказать мне: «Стой, хватит, довольно».

Мама каждый день замечала мои мучения, хотя виду я не показывала. Я никогда не плакала, не жаловалась, не просила помочь.

Однажды утром я подоила коров, а после завхоз сказала:

– Маруся, не приходи на послеобеденную дойку. Лида выходит на работу. А ты пока посиди дома, как сенокос начнется, придешь снова.

Это прозвучало как приговор. Я ничего не поняла и в замешательстве ушла домой.

Оказалось, без моего ведома маменька пошла к завхозу и договорилась, чтобы меня убрали с дойки и перевели на сенокос. Ей было меня так жалко, что наблюдать за моими физическими мучениями сил у нее не осталось.

Это было как освобождение от тяжкого бремени. Радость и облегчение смешались внутри меня, но в то же время в сердце звучало исступленное чувство потери, как будто я потеряла часть себя, свою роль и свое место в мире.

А вечером завхоз сообщила новость:

– Лида пришла доить коров, они ее не знают, брыкаются, опрокидывают ведра. Ты, Марусь, их приручила, а она-то человек новый.

В итоге Лида вообще не надоила молока ни в обед, ни вечером. После смены сказала, что продолжать работу не будет, «пусть Маруся возвращается и доит своих коров сама».

Завхоз стала звать меня обратно, а я принципиально не пошла – если попросили уйти, то, значит, навсегда. В тот момент я чувствовала власть над ситуацией – вот оно, чувство, когда без тебя не могут! Я постаралась запомнить его на всю жизнь, слишком оно сладкое и безмерное.

Неделю я просидела дома. Внутри бушевали эмоции: отчаяние, гнев, страх. Мечты разбились, как стекло в форточке, застигнутой врасплох шальным ветром. Школу не закончила, даже с элементарной работой не получилось. Я ломала голову, что делать дальше. Сенокос в мои планы не входил.

Через неделю пришла подруга Катька, она была старше на год. Пришла с предложением:

– Давай уедем на поиски лучшей жизни.

Первое моя реакция – я покрутила у виска. Катька продолжила закидывать аргументами, а мне много и не надо. Страх смешался с надеждой, я поняла, что оставаться в деревне больше не могу. Если лучшая жизнь и ждала меня, то явно не здесь.

Мы пришли вдвоем к моей маме, надеясь на поддержку, но она не приняла идею и немедленно начала развеивать наши мечты:

– Даже жить вам будет негде, так как ни одно предприятие не возьмет вас на работу из-за возраста.

Мы стояли на своем, маменька оттаивала. В итоге она сама предложила единственное возможное решение – отправиться нам к ее сестре, тете Оле, которая жила в далеком Таджикистане, в городе Сталинабад.

Расстояние до него от Барнаула – примерно три тысячи километров. Эти числа казались невероятными, словно пропасть между моими текущими реалиями и желаемым будущим.

Разница в климате была колоссальной. Нашу деревню окружали степи, климат суровый, с холодной и очень снежной зимой, но достаточно теплым летом. Средняя Азия же – жаркая и пыльная часть континента. Зима с плюсовой температурой и жаркое лето, когда термометры поднимаются до сорока градусов, делают ее идеальным местом для тех, кто предпочитает тепло и солнце.

Перемещение туда выглядело как телепорт из одной реальности в другую, но мы были готовы преодолеть все трудности, чтобы начать новую жизнь в стране с совершенно иными климатом и культурой.

А как же там оказалась тетя Оля, спросите вы. Ее история требует рассказа с самого начала.

Тетя Оля – девушка с характером. Каждая морщинка на ее лице – отпечаток жизненного опыта. Ее судьба началась с вихря чувств. В молодости у нее вспыхнул роман с коллегой по работе, от которого она забеременела и родила мальчика. Они не были женаты, но мужчина не бросил ее, узнав о беременности, а приютил в доме своей матери. Он сам то присутствовал в этом доме, то отсутствовал, делая вид, что находится в командировках. Так продолжалось почти год.

Позднее тетя Оля случайно узнала от местной продавщицы правду: у ее возлюбленного была другая семья.

Узнав, где он жил, тетя Оля решила навестить его, взяв с собой сына. Когда она постучала в дверь, ей открыла женщина, а сам мужчина вышел следом и, признав, что тетя Оля очень хороша и красива, заявил, что все-таки останется со своей семьей.

Ее эмоции как женщины, преданной и обманутой, были невыразимы. Это абсолютное чувство предательства, выбивающее почву из-под ног. На следующий день она собрала ребенка и одним днем переехала в Новосибирск. Там она нашла квартиру, устроилась воспитателем в детский сад и туда же определила сына. Она брала ночные смены, чтобы заработать больше денег. Когда сыну исполнилось полтора года, она приехала в нашу деревню, где его окрестили, оставила его на бабушку с дедом, а сама вернулась в Новосибирск.

Тетя Оля была женщиной с железной волей. Несмотря на это, ее сердце было еще открыто для любви, и судьба не заставила себя долго ждать.

Она нашла свое счастье с таджиком, который был военнослужащим в Новосибирске. Их роман был красив и страстен. Она полностью верила в его любовь и была счастлива.

Когда время службы уже подходило к концу, он поехал на похороны своей матери. Там его быстро женили на местной девушке, на службу он вернулся уже женатым человеком, но никому об этом не сказал. По возвращении их роман с тетушкой продолжился, и они столкнулись с новым вызовом – ее беременностью.

По окончанию службы он позвал ее с собой в Таджикистан. Сына тетушка оставила у своей самой старшей сестры, бездетной и незамужней Шуры, а сама отправилась вслед за судьбой.

Но судьба приготовила разочарование. Тетя Оля узнала, что избранник женат, а его возлюбленная также беременна. И даже срок у них примерно одинаковый. Им предстояло жить в доме, где проживали еще три его младших брата и отец. Дом был скорее хаткой: пол земляной, потолка не было, дверь еле держалась.

На последние деньги тетя Оля купила матрас и устроилась на полу. Переезд стал для нее новым испытанием. Она боролась с трудностями каждого дня, начиная от трудоустройства, заканчивая статусом «приемной жены в чужом доме».

Вот так она и оказалась в Таджикистане – в том месте, куда я бежала из деревни, где уже после родились мои дети и внуки. В месте, которое стало поворотным в судьбе нескольких поколений. А началось все с любви двух человек…

От их союза родилась красивая, кареглазая девчушка – смесь двух народов, двух кровей. Официальная жена, кстати, родила на неделю раньше. Так в их доме появились одновременно два младенца. Но больше мы не будем о тете Оле, самое главное, что нужно было знать, я рассказала.

Глава 11

Так мы отправились с Катькой на поиски лучшей жизни. Стоял июнь, на удивление жаркий и сухой, как будто подготавливающий нас к другой климатической жизни. Четверо суток в поезде до Сталинабада казались бесконечностью, но я тогда еще не знала, какое испытание ждет меня на самом деле.

В один из дней, когда я вышла из вагонного туалета, мне почудилось, что слышу знакомый голос. Пошла по проходу. Знакомый голос, знакомое лицо. Мой отец. Рядом с ним его семья, и мы оказались не то что в одном поезде, а в одном вагоне. Странное стечение обстоятельств, которое я не могла объяснить.

Галка, его новая жена, смотрела холодно, словно я была лишним человеком. Она почему-то видела во мне угрозу для своего счастья и семьи, хотя я всегда была настроена дружелюбно.

Отец приветствовал меня сухо, я видела в его глазах стыд и смущение. Он будто не знал, как объяснить свое присутствие вместе с новой семьей. Мы смотрели друг на друга, и в этот момент я осознала, что между нами расстояние, которое трудно преодолеть. Мы даже не понимали, как вести себя, о чем говорить.

Но Валя, их дочь и моя сводная сестра, приветствовала меня с восторгом. Ей тогда исполнилось всего шесть лет, и ко мне она была привязана. От случая к случаю я играла с ней в деревне, иногда угощала конфетами и относилась очень тепло.

Я смогла улыбнуться ей, несмотря на неловкость ситуации. Она попросила сесть рядом, чтобы почитать книгу. Я посмотрела на отца и Галку. Он был как замороженный, но моргнул в знак согласия, она отвернулась к окну, что я расценила как знак того, что она не против. Вопреки напряжению, висевшему в воздухе, я смогла подарить Вальке радость и счастье. Ее смех наполнил вагон, словно нам предстояло долгое и трудное путешествие, и это был наш единственный способ преодолеть все трудности, которые ждали впереди.

Когда я вернулась на свое место к Катьке, сердце все еще тяжело стучало в груди. Неожиданная встреча с отцом и его новой семьей оставила горькое чувство разочарования и пустоты. Мне хотелось плакать, но я, привыкшая сдерживать слезы, не сделала этого. Я, конечно, не могла ожидать от него любви и внимания, ведь он ушел из моей жизни еще в раннем детстве. Но в тот момент, столкнувшись лицом к лицу, я почувствовала, как мне не хватает его присутствия, как было бы хорошо, если бы он проявил хоть какой-то интерес к моему существованию. В тот день в голове колоколом зазвонила мамина фраза: «Маруся, надо быть сильной. Тебе никто не поможет, кроме тебя самой».

Через несколько часов я вернулась к тем, кого не могла назвать семьей, но отца, Галки и Вали уже не было. Я спросила у соседей, где они. Оказалось, ушли на перепутье. Вышли из поезда.

Вышли, не спросив, куда и зачем я ехала.

Вышли, не разузнав, нужна ли мне помощь.

Вышли, даже не попрощавшись, не сказав ни слова.

Не знаю почему, но я ожидала другого, хотя не знаю, чего именно. Вероятно, какого-то знака внимания, даже мимолетного жеста отца, но его не было. Он просто ушел, словно я никогда и ничего для него не значила.

Сердце сжалось в груди, и сами собой все-таки потекли слезы. Как странно чувствовать такую боль от того, что я снова потеряла отца. Он ушел из моей жизни так рано, что я даже не помнила его по-настоящему. Все время я знала его как мужа другой женщины, а не моей мамы. Но вот теперь, когда мы встретились случайно, я почувствовала, что внутри что-то сгорело. Может, остатки детской надежды на волшебное возвращение отца? Я не знаю. Но боль была реальной.

Мне хотелось кричать от обиды, но я просто закрыла глаза и позволила себе плакать. Я осознавала, что жизнь будет продолжаться и без отца, без его любви и поддержки, как было все шестнадцать лет, но облегчения это не приносило.

Вернуло меня в чувство только одно: я знала, что нужно собраться с силами и идти дальше. Ведь я была сильным человеком, выросшим на земле, пропитанной мощью и выносливостью моих предков. И хоть мне было тяжело, я знала, что смогу преодолеть все трудности, которые ждут впереди. И ушедший из семьи отец – это точно не самое сложное.

Глава 12

На вокзале нас встретила тетя Оля. Сухой воздух ударил в голову и немедленно ее закружил. То ли от восторженного осознания, что взрослая жизнь началась, ведь мы, две молодые, красивые и полные амбиций девушки находились на другой части континента; то ли от понимания, куда мы приехали, потому что вокзал был полон женщин в ярких, но достаточно закрытых нарядах: юбки ниже колен, плечи прикрыты. Пестрота этих костюмов поражала – мы как будто переместились из серого мира в радужный и красочный.

Тетя Оля обняла меня. И я почувствовала ее одиночество, будто она все время здесь ждала своего родного человека.

Мы сели в трамвай и, не замечая город, его достопримечательности, начали болтать без умолку. Тетя Оля постоянно дотрагивалась до меня: то обнимала, то гладила по волосам, то держала за руку. В этом чувствовалось особенное тепло ее приема. «Точно ли мы не помешаем»?» – эта мысль, мучившая последние сутки в поезде, растаяла без следа.

Мы приехали в скромную однокомнатную, но очень чистую и светлую квартиру. Это был маленький дом на двух хозяев. Одну половину занимала моя тетка с детьми, вторую – другая женщина и тоже с детьми.

Туалет на улице, а вода в арыке – искусственном канале, откуда ее набирали, отстаивали, кипятили и использовали. Просто так пить нельзя, вода была грязной, потому что в арыке люди стирали вещи и даже мылись сами.

Углы квартиры были заставлены кроватями. Тетя Оля с дочкой спали на двуспальной, мне выделили односпальную, а сын спал на раскладушке – ему тогда уже исполнилось десять лет. Еще стояли стол и небольшая печка. Катьку положили на пол – больше просто некуда. Мы с ней планировали снять квартиру и жить вдвоем. Но через неделю, посмотрев на город, она решила перебраться к родственникам в Киргизию. Так мы остались вчетвером.

Выходные всегда были семейными. Собирались все вместе и кашеварили: лепили пельмени, делали котлеты и другие заготовки. Стирали, гладили, таскали воду на неделю. Занимались огородом и другими делами по хозяйству.

Русских в городе было много. Даже очень много. Еще до войны началось строительство Нурекской ГЭС, крупнейшей электростанции Таджикистана, самой мощной гидроэлектростанции в Средней Азии. Поэтому на заработки приезжали со всей страны. Кто-то семьями, кто-то женился на месте. Так и рождалось новое поколение, и жизнь продолжалась.

Главный плюс СССР – ты мог оказаться в любой республике и чувствовать себя там своим.

И, несмотря на сложные послевоенные времена, в воздухе витала уверенность в завтрашнем дне. Мы строили новые заводы-пароходы, получали бесплатное образование, гарантированное рабочее место, гарантированный отпуск, гарантированную пенсию. А многие – и гарантированную квартиру.

Купить жилье самостоятельно было почти невозможно, разве что построить дом, что требовало немало финансовых вложений и усилий. Но вот создать семью, встать в очередь на квартиру и с большой вероятностью ее получить – очень даже возможно.

Но до собственной жилплощади было очень далеко. Тогда мне еще не исполнилось и семнадцати лет, на работу никуда не брали, и что делать больше года до совершеннолетия, было абсолютно непонятно.

Глава 13

До конца лета я сидела с Шахназой, дочкой тети Оли, а осенью пошла в вечернюю школу. Год я жила в таком режиме: днем с Шахназой, вечером – в школу. А на следующий год мне исполнилось восемнадцать, и я отправилась искать работу. Конечно, без образования никуда не брали. На помощь пришли отцовские сестры, которые жили в военном городке неподалеку от тети Оли.

Вам может показаться, что в Таджикистане жизнь текла медом. На самом деле это была развивающаяся республика. А сестры отца туда попали так. Старшая вышла замуж за военного летчика. Они жили в Новосибирске. Во время войны его самолет сбили, он получил тяжелые ранения. В Сибири очень холодно и выхаживать таких больных трудно, поэтому их отправляли в госпиталь, находившийся как раз в Сталинабаде. Комфортный климат помогал раненым быстрее идти на поправку. Конечно, старшая сестра отца вместе с дочерью переехала вслед за мужем. Ранение было серьезное, он был похож буквально на уголек. Она выхаживала его несколько лет. Так они и остались там, поменяв суровую Сибирь на жаркую Среднюю Азию. Уже после она позвала к себе младшую сестру и помогла ей устроиться на месте.

Я знала, что мама поддерживала связь по переписке со старшей отцовой сестрой по имени Феня. Мама написала ей и попросила посодействовать племяннице. Та забрала меня от тети Оли к себе. К тому момент ее первый муж уже умер, она была замужем второй раз, снова за военным. Жили они в военном городке, где она трудилась шеф-поваром в офицерской столовой.

Тетя Феня договорилась с заведующей, и я получила работу – чистить овощи. Оклад – тридцать четыре рубля.

Весь год я чистила картошку. Ела там же, значит всегда была сыта. А осенью вообще хорошо – яблоки, виноград, хурма.

У тети Фени я прожила год. И год отработала на чистке овощей. По окончании вечерней школы, получив аттестат, я отправилась на поиски чего-то нового. Хоть и была я в столовой всегда сыта, но всегда знала, что для меня есть место и получше!

Глава 14

Лето промелькнуло незаметно. Дни были наполнены заботами о тете Оле и ее детях, а также подготовкой к поступлению в техникум.

Я не торопилась выбирать специальность, пока передо мной не нарисовались четкие и ясные мечты. Бухгалтерия была лучшим выбором, перспективным и значимым для того времени.

Вступительные экзамены, хоть и выглядели испытанием, оставили ощущение радости, как после долгого и тяжелого подъема на вершину. Я блеснула на математике, которая когда-то могла сломать мою жизнь, и с легкостью справилась с русским языком. Все казалось таким обыденным и привычным, но за каждым ответом и каждой задачей маячила моя мечта.

Техникум открыл очередную главу жизни. Студенческая атмосфера наполнила ощущением свободы и ответственности. Я чувствовала себя совсем взрослой, готовой к новым вызовам и испытаниям. Жизнь казалась захватывающим путешествием, и я с жаждой впитывала в себя и эту свободу, и эту неповторимую атмосферу.

Меня охватывал восторг оттого, что наконец-то я чувствовала себя полноценной частью мира. Я снова осознавала, насколько много впереди неведомого и интересного. Именно в этот период я начала понимать, что передо мной открывается целая бездна возможностей и надежд.

Бухгалтерия бухгалтерией, а время юности и первых влюбленностей также пришлось на этот период. Внутренние качества позволяли мне притягивать внимание парней, несмотря на то, что я не считала себя изысканной красавицей. Мои серьезность и спокойствие, словно магнит, привлекали мужское внимание, будто обещая надежное плечо для создания крепкой и дружной семьи.

Ко мне наперебой стали сбегаться женихи. Они были разные: кто-то старше, кто-то после армии, кто-то уже занимался серьезной работой. В их глазах я видела лишь отражение своих собственных амбиций и не видела того, что они могли мне предложить.

Я не говорю о золотых горах, но для меня в парнях всегда были важны ценности, то, как человек мыслит, к чему стремится. А стремился к большему, как я, мало кто.

Тем не менее среди кандидатов на роль спутника жизни выделялся один парень, который словно родился под счастливой звездой. Красивый, умный, перспективный, он воплощал в себе все, о чем я могла только мечтать. Вместе мы гуляли под звездным небом, погружаясь в романтическое настроение и желая провести вечность в объятиях друг друга. Это была первая влюбленность, первый опыт, когда время казалось медленно текущим ручьем, наполнявшим сердце теплом и нежностью.

Когда в жизни появляются совпадения, которые будто намечены судьбой, это кажется чем-то невероятным, особенным. Мы с Толей вскоре осознали, что наша встреча не случайна. Оба жили с тетками, имели одинаковые взгляды на жизнь, мечтали о больших должностях, много учились и сильно выделялись на фоне других. Казалось, будто мы из другого теста, не белые вороны, а скорее, дворяне среди простого народа. Мы смотрели на других людей с небольшой надменностью и по-доброму смеялись над их простодушностью и наивностью.

Наш роман развивался быстро и бурно. Но так же быстро и бурно пришли и первые разочарования. Эйфория влюбленности должна была переродиться во что-то более глубокое и устойчивое, но, когда с глаз спала пелена, я стала замечать, что он говорит в основном о себе, не проявляя особого интереса к моим делам и мыслям. Изначально это казалось прекрасным – мне хотелось, чтобы он говорил и говорил, я жаждала каждого его слова. Но со временем это начало вызывать во мне неловкость и разочарование.

Через месяц почти ежедневных свиданий он пригласил меня в гости к своей тетке, и там я увидела нечто, что заставило задуматься. И в первый мой визит, и во все последующие он сидел словно барин, а рядом крутилась тетушка, обслуживая его прихоти. Она кружила вокруг него, задавала вопросы о еде и домашних делах только ему, игнорируя собственных детей.

Одна сцена повергла меня в ступор. Тетка, придя с работы, стирала его рубашки: в одной водичке, в другой водичке, в третьей водичке. С трепетом, любовью и даже сумасшествием, постоянно приговаривая, какой Толик исключительный и какой особенный уход он заслуживает.

А потом начала стирать одежду своих детей – в воде после его рубашек.

После начались привычные вопросы, будто она его служанка:

– Толя, а что приготовить? Может, вареничков с капустой? Может, голубцов? Может, мяско потушить?

В итоге мне стало ясно, что я смогу быть всего лишь прислугой, а не женой, и что наша жизнь вместе обречена на неравенство и зависимость.

Я сообразила, что всегда буду на втором плане, а это не соответствовало моим принципам. Впоследствии я узнала, что он женился и разводился несколько раз, и я поняла, что он – неисправимый эгоист, не готовый строить отношения ни с кем, кроме себя. Он создавал семью, стряпал детей и уходил, повторяя этот цикл трижды. Я потеряла с ним связь, когда узнала про четвертый брак. Может, их было и больше, не знаю. Знаю, что Толик оказался человеком, не способным на долгие и крепкие отношения. Наверное, ни один себялюб и эгоист на это не способен.

Этот роман оставил яркий след в моей жизни и послужил важным уроком. Я стала более предусмотрительной и логичной.

Глава 15

На первом курсе техникума я устроилась в домостроительный комбинат, в отдел технического контроля. Получив третий разряд, я усердно трудилась, зная, что это лишь временное место. Однако каждый рабочий день приносил мне удовлетворение, чувство выполненного долга и понимание, что любой шаг приближает к цели. Уже через месяц мне повысили разряд и меня стало замечать руководство.

Через семь месяцев появилась возможность попасть в бухгалтерию, где открылась вакансия ученика бухгалтера. Я подала заявку, сразу обозначив, что мечу в главные бухгалтеры, как бы смешно это тогда ни звучало. Начальство видело мое усердие, поэтому меня приняли. Это был маленький, но важный шаг на пути к мечте.

В жизни наступил новый этап – работа в бухгалтерии. На первый взгляд, это было то, к чему я так долго стремилась. Я наконец-то вошла в мир финансов и ответственности. Но при погружении в этот мир стало ясно, что его сопровождает еще и непрерывное напряжение каждый рабочий день.

Ведение точного учета и анализ финансовых данных требовали не только знаний, но и усилий, сосредоточенности на каждой цифре, на каждой записи. Даже крохотные ошибки могли иметь серьезные последствия, а это означало, что мне следовало быть внимательной к каждой детали, не допуская ни малейшего упущения. Я была довольно сосредоточенной и скрупулезной, но в первый год работы пришлось усовершенствовать эти качества в несколько раз. В бухгалтерии недостаточно быть просто внимательной. Здесь нужно быть сверхвнимательной! И я училась жить с приставкой «сверх» и справляться с колоссальной ответственностью.

Самое трудное заключалось в том, что работа бухгалтера подразумевала бесконечное противостояние со временем. Горящие сроки, регулярные отчеты – все это создавало постоянное чувство давления. Я ощущала, что время мчалось, а задачи только накапливались, требуя все большего напряжения и усилий.

Несмотря на трудности, я не сдавалась. Я уже многократно убедилась в том, что именно в борьбе с трудностями закаляется настоящая сила духа, поэтому была готова справиться с любыми испытаниями, чтобы занять свое место под солнцем.

Глава 16

С любовными делами, как вы поняли, у меня складывалось не очень интересно. Мой прагматичный ум быстро отсекал женихов недостойных, а достойные, наверное, уже были заняты.

Жизнь заполнилась работой и учебой. Часы, проведенные в строительной организации, превращались в непрерывную суету из бухгалтерских записей, подсчетов и анализа финансовых данных. Каждый день был исполнен трудом и ответственностью перед коллективом и перед собой.

По вечерам я спешила домой, чтобы помогать тете Оле. Ее дети стали для меня почти как свои, и я считала своим долгом их поддерживать.

Карьера развивалась стремительно. Буквально через несколько месяцев из учеников меня перевели в бухгалтеры. Начался большой профессиональный путь длиною в целую жизнь.

Я была горда собой, смотрела на свою молодость и красоту с удовлетворением. Жизнь, казалось, только начинала раскрываться передо мной, наполняясь обещаниями и надеждами на счастливое будущее. В тот момент я чувствовала, что все наконец-то наладилось и встало на нужные рельсы.

А потом я встретила его, своего будущего мужа. Дело было в конце зимы. Этот период в Средней Азии хотя и достаточно теплый – мы никогда не надевали шуб и даже шапок, – но все же ощутимо промозглый. Тот день был на удивление солнечным. И обычно пасмурный январь гладил людей ласковыми лучами.

Мы познакомились на толкучке, в очереди за помидорами. Вокруг царила невероятная атмосфера, наполненная запахами пряностей, свежих овощей и фруктов, а также громкими голосами торговцев, предлагающих свои товары.

Моя очередь почти подошла, когда подбежал молодой человек, выделявшийся из толпы благородным видом и уверенным шагом.

– Рыжая, я встану с тобой, как будто мы вместе, – сказал он утвердительно. – Очень тороплюсь.

И как ни в чем не бывало, даже не дождавшись моего ответа, уже просил четыре килограмма узбекских помидоров.

Хотя он на меня почти не взглянул, я поняла, что разглядел он мою персону с ног до головы. И также поняла, что обречена. Когда он обратился ко мне, его голос звучал твердо и решительно. Мысли в моей голове застыли, а сердце забилось сильнее.

Пока вы гадаете, через какое время мы поженились, я скажу важное: когда встречаешь свою судьбу, земля уходит из-под ног, все принципы разлетаются вдребезги.

За секунду я поняла, что этот человек – ключ к моему счастью, ответ на все вопросы, которые долгие годы меня волновали. Он был словно персонаж из сказки, способный сделать невозможное возможным, превратить обыденность в волшебство, пробудить во мне чувство, о котором я даже не знала, есть ли оно у меня.

Моментально я осознала, что наше знакомство не было случайным, а стало результатом судьбоносного распоряжения небес.

Он был родом из простой семьи, но в нем присутствовала дворянская стать, вдобавок красота, которая может даже мешать мужчине, и умение всегда быть главным. Он производил впечатление того, кто всегда знает, что делать, как решить любую, даже самую сложную проблему, и при этом оставаться непоколебимым в своих убеждениях. На нем была обычная одежда, но каждая деталь, будто бы созданная под заказ, подчеркивала его вкус и неповторимый стиль.

Но знаете, что было важным? На третьем свидании он сказал свою фамилию, и мое сердце забилось сильнее – больно мне хотелось примерить ее к себе. Его фамилия, оканчивающаяся на «ко», подобно последнему кусочку мозаики, вписывалась в мои детские мечты и завершала картину нашего совместного будущего.

Устоять перед таким парнем и той магией, что зародилась между нами, было невозможно. Мы поженились через три месяца после знакомства.

Глава 17

Свадьба сыграли в конце апреля. Стояла приятная теплая погода, цвела вишня. Банкет был небольшим, всего на двадцать пять человек – тогда не было возможности устраивать большой праздник.

Когда он предложил пожениться, я отправила телеграмму маме. Она сразу же приехала с Алтая. За те несколько лет, что мы не виделись, мама заметно постарела, осунулась и стала очень сентиментальной. В какие-то моменты она беспричинно плакала, вспоминая мое детство, свою молодость, истории, связывавшие ее с сестрой, моей тетей Олей. Иногда она сидела грустная, глядя в одну точку и раскачиваясь взад-вперед, будто сожалея о каких-то поступках или размышляя о жизни. Я не знала, о чем она думала, но я видела совсем другую маму, не ту бойкую, железную женщину, которая смогла выйти на следующий день после родов в поле, с непробиваемым характером и силой духа. Передо мной была вроде бы еще не старая женщина, но с мимикой старухи. О