Манило

Описанные в книге события являются плодом воображения автора, и все персонажи – вымышленные.

1.

– Ты с четвёрки?

Я кивнул головой и посмотрел в окно. Высокий бетонный забор с намотанной поверху колючей проволокой, за которым я провёл последние семь лет, исчез из виду за посаженными вдоль дороги тополями, роняющими жёлтые листья. Напротив меня сидел чепушило. На вид лет 20, с короткой стрижкой и лицом, испещрённым прыщами вперемежку с веснушками.

– А я с пятёрки, – заявил чепушило.

– Оно заметно, – резонно отметил я.

Чепушило носил белую рубашку, застегнув её на все пуговицы, чёрную вязаную жилетку, мешковатые серые брюки и чёрные ботинки, начищенные до блеска. Если увидишь на улице взрослого мужика, одетого как первоклассник на линейке, знай, это либо недавно откинувшийся забайкальский комсомолец, либо даун. Чепушило относился к первой категории бедолаг.

– Меня Митей зовут, а тебя? – спросил чепушило, но руку пожать не подал.

– Юра, – сказал я.

– Какое у тебя погоняло?

– Борода.

– Дак ты же бритый, почему тогда Борода? – огорошено воскликнул чепушило.

– Дурак, – резюмировал я. – Погоняло должно быть таким, чтобы мусора не поняли, чьё оно. Вот тебе какую погремушку дали?

– Шмыга… – печально пробурчал чепушило.

– Что, голым по бараку бегал?

– Нет, золотое кольцо – подарок матери – в курке на зону пронёс.

– И где же оно? – поинтересовался я, поглядев на пальцы чепушилы, лишённые украшений.

– Фёдор с корешами отжал, – пояснил чепушило и заткнулся.

За окном автобуса по небу проносились серые тучи с пухлыми чёрными боками, подгоняемые неистовым ветром.

– За что сидел? – нарушил молчание чепушило.

– За сладкую пизду.

– Эээ, дядя, где же ты нашёл сладкую пизду, когда они все солёные? – поразился чепушило.

– Откуда знаешь, что солёные, пробовал?

– Рассказывали… Не успел попробовать, закрыли в 16 лет за двух гусей и снеговика.

– Чем барыжил?

– Твёрдым и порохом, – ответил чепушило. – Как 18 лет стукнуло, заехал на пятёрку. Освободился вот в 22 по УДО, два года оставалось.

Я снова мотнул гривой и перевёл взгляд на сидящую справа от нас мадемуазель. Всякий раз, когда ПАЗик подпрыгивал на колдобине, её сиськи, наполовину обнажённые из-за глубокого декольте, колыхались, как желе, вверх-вниз. Рядом с мадемуазелью ехал её хахаль – бородатый бычара в солнцезащитных очках.

– Смотри, – сказал чепушило и показал толстую – сантиметров восемь – пачку сложенных пятитысячных купюр, – заработал. Как-то раз ещё в тюрьме нагнулся за упавшим мылом, а потом как по маслу пошло, – многозначительно произнёс он.

Соска разовая, зато при финансах. Я вспомнил про несчастные 2300 рублей, лежавшие в кармане, которых хватит на дорогу и пару обедов, и вновь посмотрел на подрагивающие справа титьки.

2.

Через час мы вышли на автовокзале в Волхове. Было около семи вечера, но на улице уже стемнело.

– Пойдём в ресторан! – радостно вскричал чепушило и двинул к припаркованным неподалёку такси.

Я схватил его за шиворот и произнёс:

– Ты наши рожи видел? Идём в кабак! – рыкнул я и толкнул чепушилу в сторону небольшого одноэтажного здания со светящейся над дверью вывеской «Алко 24/7».

В рюмочной царили полумрак и тишина, два парня сидели за столиком в дальнем от входа углу и угрюмо смотрели на полупустую бутылку. Мы подошли к прилавку, за которым стояла короткостриженая коренастая мадам с квадратным подбородком.

– Можно джина? – обратился я к ней.

– Джина нет, есть водка, – невозмутимо отрезала она.

– А пожрать что можно?

– Пиво.

– Тогда нам литр пива, чекушку водки и два стакана, – потребовал я, опасаясь, как бы не унесло с непривычки.

– 270 рублей, – сказала продавщица.

Чепушило протянул ей пятитысячную банкноту, на что она сердито рявкнула, разводя культяпками:

– Нет сдачи!

Пришлось платить мне. Я вынул из кармана 300 рублей, передал мадам, потом забрал сдачу и бутылки, а чепушило взял стаканы. Мы устроились за круглым столиком у стены, и я налил по 50 грамм. Выпили, не чокаясь, как за упокой.

Отворилась дверь, и в кабак прокрался горбатый мужичок небольшого роста. Опасливо озираясь по сторонам, будто недавно побитая собака, он подрулил к нам, достал из-за пазухи гранённый стакан и попросил:

– Здорова, мужики, налейте, сколько не жалко.

– И ты не болей, – ответил я, – налить-то мы нальём, а ты нам шлюх найдёшь?

– Шлюх-то? Шлюх-то найду. Нынче этого добра у нас как грязи по весне – хоть жопой ешь.

Я плеснул ему стопарик водки, он бахнул залпом и поставил тару на стол, ожидая добавки.

– Приведёшь шлюх, и ещё налью, – пообещал я.

– Сколько нужно-то? – спросил мужичок, внезапно погрустнев.

– Двух.

Он покивал и вышел наружу. Где-то через полчаса, когда мы с чепушилой допили пиво и почти прикончили водяру, в рюмочную завалились две шалавы. Они окинули заведение затуманенным взором и, заметив нас, приковыляли к нашему столику и уселись напротив на высокие табуретки.

– Привет, мальчики, – сказала та, что постарше, поправляя чёрные крашенные волосы. У неё были накаченные губы, оплывшие вниз под силой тяжести, и длинные, очевидно, приклеенные ресницы. – Меня звать Яной.

– Юля, – встряла её подруга – толстушка на вид 25 лет, накручивавшая на палец прядь волос мышиного цвета.

– Привет, – отозвался чепушило, едва сдерживая улыбку, – Митя, а это мой друг Юра.

– Угостите дам шампанским? – вопросила толстушка.

Чепушило молча поднялся с табуретки, приблизился, чуть-чуть покачиваясь, к прилавку и заказал две бутылки шампанского. Дверь в кабак приоткрылась, и внутрь ужом проскользнул горбатый мужичок. Я вылил в его стакан остатки водки, он проглотил её одним махом и присоединился к скучающим в углу парням. Чепушило принёс шампанское и стаканы для шлюх, я откупорил пробку, разлил всем поровну, и мы жахнули.

– Что, нашла сдачу? – спросил я чепушилу.

– Да, четыре косаря отдала.

– Сколько? – задал я вопрос, обращаясь к черноволосой.

– 10 000 за ночь.

– Каждой, – вмешалась толстушка.

Чепушило лучезарно осклабился и явно был готов ударить по рукам. Деньги всё равно не мои, поэтому я не стал торговаться и согласился на оглашённую цену. Засим захватил бутылку шампанского, и мы вышли на улицу.

3.

Идти было недалеко. Черноволосая привела нас к пошарпанной пятиэтажке, зашла в подъезд и открыла дверь в квартиру на первом этаже. Я последним шагнул за порог. Слева от входа располагалась душевая кабинка, рядом с ней стоял унитаз и висела раковина. Справа находился кухонный стол, на котором размещались чайник и электроплитка. Шлюхи сняли куртки и положили их на этажерку, придвинутую к душевой кабинке. Мы с чепушилой были одеты по-летнему, посему, не разуваясь, промаршировали к дивану и плюхнулись на него.

Толстушка оставила включённой тускло светившую лампу над дверью и развалилась справа от чепушилы. Проходя мимо меня, черноволосая повернулась задом, присела, скользнула ягодицами по коленям и заняла место слева, у окна. Сильно воняло выссанным алкоголем.

– Может, окно хоть откроете? – предложил я.

– Оно уже открыто, – ответила толстушка.

– Дак отвори пошире!

– Никак, решётка мешает, – пояснила черноволосая.

Квартира была крошечной, размером примерно с две камеры в «Крестах», то есть около 16 квадратов. И по конфигурации полностью повторяла тюремную хату: у входа – санузел и общак, дальше – шконки и окно.

– Что это за квартира такая? – вслух подивился я.

– Рабочая, мы её снимаем, – сообщила черноволосая.

– Это я понял, почему такая маленькая?

– Хуй его знает, – равнодушно прогундела, пожимая плечами, толстушка и велела, – деньги давайте.

Чепушило вынул из кармана котлету, отсчитал четыре пятитысячные купюры и отдал их шлюхе. Та быстро спрятала банкноты в кошелёк и убрала его в сумочку. Я откупорил бутылку, налил всем шампанского и устроился поудобнее, облокотившись о стену.

– Что, сами работаете? – предположил я.

– Да, но крыша есть, – уточнила черноволосая.

– Мусорская?

– А какая же ещё…

Чепушило осоловел. Толстушка заметила, что он начал клевать носом, и решила отработать баблишко. Она подрулила к столику, раскрыла ноутбук, нажала по клавишам, и из встроенных динамиков зазвучала энергичная музыка с испанскими мотивами. Она стянула через голову платье и оказалась полностью обнажённой. Явно экономит на нижнем белье. Большие сисяндры, покрытые крупными – с горошину – веснушками отрезвляюще подействовали на чепушилу. Внутри него словно развернулась пружина, и он вскочил, не отрывая зенок от уставившихся сосками на полдевятого торпед. Чепушилу не смущало состоящее из трёх складок массивное пузо, которое полностью закрывало лобок шалавы.

Черноволосая сняла юбку и блузку, расстегнула лифчик и избавилась от стрингов. У неё была мужицкая фигура – плечи шире задницы, мясистые руки и плотно сбитый живот, изуродованный двумя шрамами, пересечёнными белыми полосками швов. Над рубцом, который проходил посередине брюха, болталась небольшая вялая грудь с вогнутыми вовнутрь сосками.

Тем временем толстушка расстегнула брюки, напяленные на чепушилу, и приспустила их вместе с трусами до колен. Его член, уже готовый к бою, казался гигантским на фоне костлявых ног. Толстушка ловко натянула на шланг гандон, несколько раз быстро передёрнула, зачем-то сказала: «Сосу», засунула головку в рот и обхватила ствол губами. Затем она резко задвигала головой взад-вперёд, теребя рукой яйца. Чепушиле эта движуха определённо нравилась. Он запрокинул голову, сомкнул веки и задёргал тазом, пытаясь поглубже засандалить в шлюхину хлеборезку.

Вторая шалава опустилась передо мной на колени, вцепилась в штаны и потянула их вниз. Я схватил стоявшую на столе пустую бутылку шампанского и шандарахнул ей со всей мочи по макушке. Последовал глухой стук, как от удара обухом топора по полену, и черноволосая повалилась на пол. Но бутылка не разбилась, и толстушка, ни на секунду не прекращавшая шлифовать член, ничего не заметила.

Я вытащил спрятанную в ботинок заточку наподобие ножа для резьбы по дереву с коротким лезвием, обрезанным по диагонали, и полоснул ей чепушило по горлу. Он распахнул глаза, поднёс руку к порезу, из которого полилась кровь, провёл по нему пальцами и растерянно посмотрел на обагрённые культяпки.

Я смачно, будто по мячу, зарядил с пыры по затылку толстушки. От мощного пендаля её балда полетела вперёд, и она целиком заглотила шланг чепушилы, уткнулась носом в куст рыжих курчавых волос и, поперхнувшись, тут же отстранилась, чтобы вытащить писюн изо рта. В этот момент ей в лицо ударила тугая струя спермы, прорвавшаяся через дырку в презервативе. Малафьёй забрызгало глаза и щёки, последний сгусток спущёнки приземлился на кончик её шнобеля и сполз на верхнюю губу.

Чепушилу затрясло, он прижал ладонь к шее, силясь остановить толчками извергавшуюся кровь, и медленно опустился на диван. Я вмазал толстушке носком ботинка в пятак, и она грохнулась на спину, растопырив согнутые в коленях жирные ножищи, похожие на молочные сосиски. Нагнулся над ней, обхватил башку обеими руками и с силой долбанул затылком об пол. Тонкий линолеум едва ослабил удар, и её кости звонко затрещали, как переломленная сухая ветка. Зенки шлюхи тотчас же расфокусировались и вперились в потолок. Но я ещё дважды шмякнул её на всякий случай.

Подступил к черноволосой, неглубоко вонзил лезвие в солнечное сплетение и плавно провёл заточкой вдоль живота, вспарывая брюхо до паха. После этого аккуратно вытащил розовые тёплые кишки и намотал их шаболде на шею. Потом сполоснул руки под краном, дабы не заляпать кровью деньги, извлёк из кармана чепушилы пачку купюр, прошмонал сумочку толстушки и забрал из кошелька 20 косарей, а также ещё оказавшиеся там пару тысячных банкнот.

Пока я этим занимался, черноволосая очнулась и завизжала. Я подскочил к ней и широким взмахом руки рассёк ей глотку. Ненароком задел кишки, и из них полилась светло-коричневая жижа, которая, смешиваясь с кровью, потекла по её сиськам. От смрада защипало в глазах, поэтому я, не мешкая, закрыл ноутбук, отворил дверь и был таков.

4.

Из Волхова уехал в Подпорожье, растёкшееся, словно чернильная клякса, вдоль Свири из-за бесконечных октябрьских дождей. К Подпорожью у меня было особое отношение. Я недолго прожил в этом городе, но испытывал к нему широкую палитру эмоций: от беспросветно-чёрных до беззаботно-голубых. Как-никак именно здесь я влюбился первые два раза.

Подпорожье настраивало на романтический лад, поэтому я решил прогуляться до Ольховца дорогой, которой ходил сотни, если не тысячи раз. За неимением чёрного «Петра» купил в ларьке напротив автовокзала красное «Мальборо». Вынул сигарету, закурил и выбросил пачку в пожухлую траву, чтобы не возникло соблазна шабить вторую папиросу.

Стояло раннее утро, дождь только-только прекратился, и небо всё ещё было затянуто пузатыми тучами. Но деревья и дома, как следует отмытые ливнями от скопившейся за лето пыли, приобрели яркие контрастные цвета.

Прошёл мимо мусарни, в которую дважды попадал по собственной глупости, спустился по развороченной корнями тополей бетонной лестнице до бани, канувшей в лету, судя по забитым досками дверям, пересёк железную дорогу, прошагал по дамбе, перерезавшей Свирь, и проследовал по тропинке к небольшой заводи, окружённой соснами. Посидел на корточках на булыжнике, поглядел на стоячую воду, визжащих чаек и двинул дальше по обочине вдоль дороги.

Поднялся по пологому склону на вершину холма, где притулилась остановка, и дошкандыбал до развилки. Вправо сворачивала узкоколейка в какое-то Хуево-Кукуево, а я направился прямо и вскоре оказался в Ольховце. К трассе примыкали сплошь одноэтажные частные домики, огороженные заборами, но слева вдалеке виднелись панельные двухэтажки. Магазинчик, стоявший возле проезжей части, в котором я в позапозапрошлой жизни покупал бананы по 7 рублей за килограмм, ещё работал. Деревянные бараки упрямо отказывались разваливаться, а от кирпичных коровников на окраине посёлка остались только невысокие груды осколков застывшего цемента.

Кроме этого за 14 лет мало что изменилось. Дома обветшали, заборы покосились, деревья подросли, да асфальт потрескался. Но шарм исчез. Ольховец больше не притягивал и не отталкивал, не манил обещаниями лучшей жизни и был по сути таким же безликим, что и простиравшееся за зданием закрытой школы жёлто-коричневое поле.

Сел на важинский автобус и через полчаса вернулся на автостанцию. Позвонил по номеру, указанному в первом попавшемся объявлении, приклеенном к столбу, и снял квартиру на седьмом этаже девятиэтажки с видом на вещевой рынок. Пришлось прибарахлиться. Купил куртку, потому что уже заметно похолодало, немного посуды, мыло, зубную щётку, пасту и запасся продуктами.

5.

Сегодня особенный день. Выпал первый снег, яростный ветер раздербанил серые тучи и успокоился. Солнце взмыло над горизонтом, ослепляя безудержным белым светом. Я отправился в небольшой сосновый бор, который местные почему-то называли парком. Время шло к полудню, но девственность пушистого полога ничто не нарушало. Подпорожцы отсыпались после субботних возлияний.

На грунтовке, которая вклинивалась в лесок со стороны Свири, виднелись шины какой-то легковушки, и я побрёл по колее, чтобы не начерпать в ботинки снега. За поворотом, скрытая за холмиком, поросшим приземистыми сосенками, притулилась «Жигули» «Семёрка». Машина, будто лодка на волнах, неспешно покачивалась вверх-вниз, а в окне на переднем пассажирском сиденье маячил силуэт человека.

Я вытащил из кармана куртки перочинный нож, развернул его и, не таясь, приблизился к тачке. Открыл дверь, всадил нож по рукоять в бок голого лысого мужика, резко выдернул лезвие, схватил его за руку, вытянул наружу и бросил в запорошенную снегом придорожную канавку. Затем вернулся к «Жигулям» и заглянул внутрь.

В кресле штурмана с откинутой спинкой лежала, широко раздвинув ноги, молодая худощавая девчонка. Её маленькие половые губы были разомкнуты, и отверстие во влагалище ещё не успело захлопнуться после внезапно вылетевшего писюна. Я залез в машину, запер дверь и приставил нож к горлу девчонки. Она напряглась и замерла, затаив дыхание, явно дав дупля насчёт того, что происходит.

Пробежался пальцами по её животу и потеребил набухший розовый сосок. Почувствовал, как деревенеет член и упирается в жёсткую ткань джинсов. Не отрывая взгляда от карих глаз девчонки, поставил колени на кресло, расстегнул молнию на штанах и стянул их вместе с трусами до ботинок, переминаясь с ноги на ногу. Взялся левой рукой за шланг, провёл залупой по вагине вверх-вниз и медленно ввёл писюн внутрь. Пилотка оказалась узкой, поэтому я взял медленный темп, чтобы не кончить сразу ненароком.

Опустил руку, в которой держал нож, и нацелил лезвие ей в бок. Прижался телом к её груди, одновременно засаживая член по самые яйца. От девчонки приятно пахло полевыми цветами. Я присосался к её шее, провёл языком по коже и неглубоко вонзил зубы. Она тихонько вскрикнула и выгнула спину, пытаясь отстраниться от меня. Но я навалился на неё всей массой и стал быстрее двигать тазом.

Потерзав шею девчонки, я отодвинулся и увидел, что она смежила зенки и приоткрыла рот. Тогда я припал устами к нижней полной губе чертовки и нежно прикусил её. Девчонка шире разинула пасть, положила руку мне на затылок, надавила на него и притянула к себе. Мы слились в долгом поцелуе. Она засунула мне в хлебало язык и начала щекотать им нёбо. Я ощутил приближение оргазма, но не остановился, а, наоборот, разогнался, вогнал член до основания и кончил, несколько раз содрогнувшись всем туловищем.

Ещё пару мгновений мы безмятежно лежали в объятиях друг друга, но неожиданно девчонка стала бить меня пятками по спине и заорала:

– Мразь, слезь с меня, мразь!

Я тюкнул ей по виску рукоятью ножа, и она затихла. Чары рассеялись, и окружающий мир снова поблек.

6.

Послышался стук. Я выглянул из окна и узрел стоявшего рядом с машиной голого мужика. На морозе его писюн превратился в клитор-переросток, потешно нависавший над поджатой мошонкой. Из-под ладони мужика, припечатанной к боку, сочилась кровь. Левой культяпкой он пытался взяться за ручку, но его так сильно трясло от холода, что он не мог за неё уцепиться.

Я откинул дверь, она ударила мужика по колену, и он попятился назад, однако удержался на ногах. Когда я вылез наружу, лысый подшагнул и неторопливо выбросил хук, словно продираясь сквозь толщу воды. Я присел, чтобы уклониться от удара, и засадил правой рукой прямо по ране. Мужик скорчил лицо от боли и рухнул в сугроб. Я добил его, воткнув перо в печень, вытер лезвие носовым платком и убрал нож в карман.

Затем вернулся к «Жигулям», вытащил из замка зажигания ключ, висевший на кольце с двумя товарищами. Один из них подошёл к багажнику, который был практически доверху забит полезной всякой всячиной. Под запаской нашёл крепкую на вид сапёрную лопатку, а в углу за ящиком с гаечными ключами валялся длинный бельевой шнур.

Первым делом связал девчонке руки за спиной и этим же куском верёвки замотал ей ноги. Перенёс её на заднее сиденье, положил на бок, засунул в рот оставленную на кресле перчатку и зафиксировал кляп найденным там же шарфом. Чертовка всё ещё была в отключке и поэтому не сопротивлялась. Завёл двигатель и врубил печку, чтобы она не задубела.

Разобравшись с этим делом, вооружился лопатой, спустился в канавку и очистил от снега прямоугольник примерно два на полметра. Ощутимо потеплело, и температура, как я полагал, стремилась к 0 °C. Земля ещё толком не промёрзла. После тонкого слоя льда сапёрка врезалась в твёрдый, как высохшая глина, грунт, но сантиметров через 20 заместо него появился утрамбованный песок, рассекаемый кое-где корнями деревьев. Глубоко копать не стал, решил, что хватит и двух штыков. Кинул мужика в яму, засыпал его землёй, тщательно притоптал и накидал сверху снега. Пока он куковал на обочине, из его пробитого брюха натекла целая лужа юшки. Фартануло, что она быстро остыла, и я её прикрыл порошей, дабы не бросалась в глаза.

Сныкал лопату в багажник и сел за руль. В тачке было душно и смердело спермой. Наполовину опустил стекло с водительской стороны, чтобы проветрить салон, включил первую передачу и потихоньку поехал вглубь парка.

7.

Солнце уже спряталось за деревьями, и короткий позднеоктябрьский день подходил к концу. Поэтому я решил устроить шмон, пока светло. В бардачке нашёл лопатник мужика, в котором лежали 2 тысячи рублей с копейками, с десяток пластиковых карт и водительское удостоверение на имя Левина Виктора Валентиновича. С фотографии на меня глядел свежепогребённый мордатый хуй. Среди вещей девчонки не нашлось ни кошелька, ни документов. Во внутреннем кармане её пуховика лежал сотовый, но я его не стал трогать.

Посмотрел через зеркало заднего вида на связанную девчонку. На её бритый лобок, крутой изгиб талии, крошечные титьки с выпирающими сосками, длинную тонкую шею, широкий чувственный рот и большие выразительные глаза, уставившиеся на меня.

– Начальник твой? – поинтересовался я, и она кивнула в ответ. – Продавцом работаешь? – девчонка снова махнула гривой, соглашаясь.

Износ штука стрёмная, соответственно, судьба девчонки была предрешена. Хотя кого я обманываю? Я бы порешил её при любом раскладе. Она словно прочитала мои мысли и замычала, пытаясь что-то сказать. Меня взяло любопытство, я развязал шарф и вынул из её рта перчатку.

– Давай ещё раз потрахаемся! – без обиняков выпалила девчонка.

– Да ты не только красивая, а ещё и умная, – констатировал я, засунул кляп на место и замотал её хлеборезку шарфом.

Сто пудов надеется пропетлять под шумок, но надо отдать ей должное за выдержку и прикончить максимально гуманно. Где-то слышал, что люди тихо-мирно отбрасывают коньки при отравлении угарным газом. Осталось его только где-то раздобыть.

С этими мыслями я полез в багажник, и, пошерудив там, наткнулся на резиновый шланг длиной около трёх метров. Он разительно превосходил выхлопную трубу по диаметру, но я затянул его проволокой, как смог. В коробке с инструментами обнаружились молоток и зубило, и у меня, наконец, родился план.

Воспользовавшись инструментов, я без проблем пробил дно «Жигулей» рядом с задними сидениями. Металл был тонким, поэтому хватило пяти ударов зубилом, чтобы проделать подходящее отверстие. Просунул через дыру в днище свободный конец шланга, задраил все окна, завёл машину, выбрался наружу и запер за собой дверь.

Поначалу ничего не происходило, и в салоне даже не было видно дыма. Но через несколько минут под потолком тачки появилась серая пелена, похожая на туман. Девчонка закашлялась и свесила голову до пола. Она набрала воздух полной грудью и перевернулась на живот. Затем подтянула колени к груди, выпятив обнажённую задницу, выпрямила спину и уселась на голени. Потом она качнулась взад-вперёд и, набрав скорости, протаранила лбом окно. Стекло разлетелось вдребезги на мелкие кусочки. Девчонка не удержала равновесие и по инерции повалилась вперёд, пока не упёрлась шеей в торчащие из оконной рамы остроконечные осколки. Из её глаз хлынули слёзы, а из порезов на шее потекла кровь, но на лбу не было ни царапины.

– Сука! – воскликнул я. – Значит, будет по-плохому.

Я широко растворил дверь тачки, и девчонка приподнялась, чтобы не распороть шею обломками стекла. Оставшись без опоры, она выпала из салона и уткнулась лицом в снег. Я схватил её за плечи и повалил навзничь. Вытянул шланг и, держа его в руке, спросил:

– Рот откроешь?

Девчонка мотнула балдой, и из её разбитого носа заструилась юшка. Я развязал шарф, вынул кляп, но она мгновенно сжала челюсти и задышала через шнобель, периодически выпуская из ноздрей розовые пузыри.

Я поднял крышку багажника, достал убранные туда молоток и зубило и вновь склонился над девчонкой. Взял в левую руку зубило, приставил его тупым концом к губам сучки и, размахнувшись, шандарахнул по нему молотком. Стержень практически полностью провалился, будто канув в чёрную дыру. Раздался хруст, и девчонка захрипела. Схватившись за край зубила, я достал его наружу и затолкал палец в кровавый фарш, в который превратилось её хлебало. Нащупал завалившиеся вовнутрь зубы и надавил на них, чтобы расчистить дырку.

Но шланг не пролезал в проделанный проход, посему мне пришлось плотно его прижать ко рту девчонки. Она выпучила глаза и заёрзала из стороны в сторону, пытаясь помешать мне. Одной рукой я не мог её удержать, однако девчонка сама вырыла себе могилу, случайно вдохнув едкий дым, извергавшийся из трубки, зашлась кашлем и нечаянно разинула пасть. Я тут же просунул шланг внутрь на несколько сантиметров и увидел, как из её носа вырвались струйки серой дымки.

Зенки девчонки закатились так, что были видны лишь белки. Она забилась в конвульсиях, и я взгромоздился на неё, чтобы прижать к земле. Лёжа на сучке, я чувствовал, как её мышцы сводит судорогой. Примерно через минуту она угомонилась.

Швырнул девчонку на задние сидения, заглушил двигатель, выдернул шланг из выхлопной трубы и обрезал его покороче. Слил с его помощью бензин из бака в пятилитровую канистру, облил топливом салон машины, зажёг спичку и подпалил ей водительское кресло. Ярко полыхнуло, и уже через мгновение огнём был охвачен весь салон тачки. Уже стемнело, и пламя отбрасывало на заснеженные лапы сосен дико пляшущие блики.

Лицо обдало волной жара, я развернулся и быстрым шагом направился в город. Над кронами деревьев виднелось серое небо, заволоченное облаками. По щекам стеганул ветер, и припустил дождь. Удачно получилось.

8.

Решил подальше свалить из Подпорожья. Не то, чтобы я рассчитывал, что убийства сойдут мне с рук. В наше время простому хую с горы избежать наказания за мокруху так же трудно, как выйти сухим из воды. Я надеялся выиграть время и сдохнуть на воле.

Сначала доехал до Питера, там сел в микроавтобус, который следовал до Ростова, и высадился в Воронеже. Русский Каир встретил меня радушно. Тамошние пирамиды по размеру были не чета египетским, но, как говаривал один знакомый шизофреник, функцию контроля за разумом горожан они выполняли исправно.

Снял посуточно комнату в просторной хате в Северном, прикупил дешёвый бэушный ноутбук и, подключившись к интернету через вайфай, нашёл на «Авито» нормальную однушку рядом с торговым центром «Космос». Бабла хватало, но, дабы не просиживать жопу на диване, устроился на работу помощником каменщика на стройку и начал ишачить не хуже Папы Карло. Таскал раствор и кирпичи, пилил газобетонные блоки, а за обедом резался с мужиками в домино.

На Новый год раздавил дома бутылку шампанского и пошароёбился по улицам в тумане под уже ставшим традиционным для этого праздника моросящим дождём. На Крещенье ударил мороз, потрещал пару недель и ретировался на север, видимо, дожидаться следующей зимы. Завыли февральские метели, укутавшие улицы толстым белоснежным одеялом.

Весна запоздала. Показавшееся из-за туч только в середине марта светило стало жадно поглощать огромные сугробы, покрывающиеся по ночам глянцевой ледяной коркой. Побежали первые ручейки, с крыш свесились жирные сосульки, и с юга подул тёплый ветерок. К 10 апреля полностью растаял снег, почки на деревьях набухли, и из-под земли полезли светло-зелёные ростки травы.

В солнечный субботний день дома не сиделось, я вышел во двор и не спеша побрёл, куда глаза глядят. Добрался до улицы Антонова-Овсеенко, опоясывающей Воронеж с запада. За стоявшими на окраине города многоэтажками начинался неприветливый в это время года лесок. Вместо того, чтобы обходить его по тропинке, я продрался сквозь заросли кустарников к соснам. Прошагал ещё с полкилометра и попал на поляну, на которой кое-где торчали корявые стволы невысоких берёз.

Я уже порядком устал, но морозить задницу на голой земле не хотел, поэтому сгрёб в кучу сухие листья вперемежку с сосновыми иголками и заметил белёсую стопу, кем-то ими присыпанную. Аккуратно расчистил бугорок, раскинув по сторонам полусгнившую растительность, и увидел ноги, до колен прикрытые серой женской юбкой.

Потянуло душком, словно от тушки собаки, провалявшейся в кустах с пару-тройку недель. Из дырки в ткани вылез опарыш, прополз по материи и исчез под листьями. Пролетела, жужжа, муха, уселась на гладко выбритую голень, деловито потёрла лапки и прошмыгнула под юбку.

Несколько минут я понежился на ласковом солнышке, засим прикрыл трупешницу листьями и отправился в обратный путь.

9.

На следующее утро я сварил два яйца, сделал четыре бутерброда и наполнил термос чаем. Сложив провиант в портфель, оделся, закинул его на плечи и вышел из дома. На этот раз на автобусе доехал до ближайшей к лесу остановки и на своих двоих добрался до места. Схоронился в противопожарном рве, вспоровшем поляну поперёк с правого края. Набросал побольше листвы, боком улёгся на неё, подперев рукой подбородок, и стал наблюдать.

Прошёл час, другой, ничего не происходило. Если упырь, как я разумно предположил, пойдёт со стороны города, я останусь незамеченным. Если же я ошибусь и леший понесёт его с противоположного конца леса, то он непременно меня увидит, а я его – нет, потому что буду повёрнут к нему спиной.

Наступил полдень. Я почистил яичко, стрескал его вприкуску с двумя бутиками и запил чаем. Было тихо. Ветер лениво теребил сухую почерневшую за зиму траву, а солнце приятно пригревало сквозь куцые лапы сосен. Полуприкрыв зенки, я посматривал на опушку леса. Часа через пол на поляну выскочил серый заяц. Он порылся в пожелтевших иголках, пошевелил ушами и поскакал дальше, не найдя ничего вкусного.

Впереди каркнула ворона, слетела с дерева и унеслась в чащу, бойко махая крыльями. Через несколько секунд я заприметил высокого блондина плотного телосложения, который шагал с окраины города. На нем были надеты серые брюки и цивильное тёмно-зелёное пальто.

Дойдя до поляны, он приблизился к куче листьев, под которой было закурковано тело. Блондин опустился на колени, смахнул с трупа камуфляж, снял пальто, бросил его под ноги и вынул из кармана упаковку гандонов. Я скатился на дно рва и на четвереньках пополз вдоль него. Метров через 100 вылез из траншеи, доплёлся до чащобы, через которую пробирался блондин по пути на поляну, и примостился на ствол поваленного дерева.

Спустя примерно 20 минут появился упырь. Он ломился в город, переступая через упавшие ветки деревьев. Не повышая голоса, я произнёс:

– Ну ты и больной ублюдок.

Блондин услышал, остановился как вкопанный и, хмурясь, уставился на меня.

– Да не напрягайся, все мы не без греха, – добавил я.

Он подрулил к бревну, на котором я расположился, опустился на него и представился:

– Мишаня.

Я пожал ему лапу и ответил:

– Юра.

Так завязалась наша дружба.

10.

Я сразу догадался, что у Мишани не вставал на живых баб. Иначе какой смысл гатить трупешниц? Он брезговал рыскать по рандомным могилам, поэтому у него не оставалось иного выхода, кроме как наладить собственное производство мертвецов. Проблема заключалась в том, что жмуры быстро приходили в негодность. Они начинали вонять, покрывались прозрачной жгучей слизью, вздувались, чернели, в них заводились опарыши и свора другой малоприятной нечисти.

По натуре Мишаня был гуманным человеком и оттого охотился не чаще одного раза за сезон, то есть реже, чем любой другой мало-мальски крупный хищник. Он бахвалился, что за пятнадцатилетнюю карьеру упыря снял больше 80 скальпов. Но по моим незатейливым подсчётам выходило, что на его счету было максимум 60 женщин. Мишаня объяснял эту несостыковку проблесками удачи. Иногда в его клешни попадало две, а то и три девчонки за раз. В эти редкие случаи он устраивал групповуху или порол их по очереди, воображая себя счастливым шведом или султаном с небольшим гаремом наложниц.

Мишаня водил «Форд» «Транзит» и жил на Отрожке в частном одноэтажном доме с большим садом, в котором росли яблони, сливы, вишни и абрикосы. Во дворе стоял гараж, оплетённый сбоку виноградной лозой, за ним находились беседка и баня, срубленная из толстых сосновых брёвен. Мишаня любил от души попариться холодными зимними вечерами, но в тёплую погоду печку не топил, предпочитая мыться в душевой кабинке, установленной в хате.

Имея склонность к экспериментам, Мишаня старался продлить срок годности трупов, но потерпел фиаско. Морозильная камера не помогла. Жмуры теряли кондицию уже после пятой разморозки. Тела становились бесформенными и трансформировались в зловонную желеобразную массу. Бальзамический раствор обладал как преимуществами, так и недостатками. С одной стороны, формалин предотвращал разложение плоти и отпугивал насекомых, а с другой – через некоторое время начинал испускать вместо сладковатого запаха режущие глаза миазмы и помаленьку вытекать из всех щелей.

Чтобы облегчить себе жизнь, Мишаня отказался от инноваций в пользу разумной, по моему мнению, тактики. Весной и осенью, когда было прохладно, он ныкал тела в лесу и периодически наведывался к ним для любовных утех. Как только жмуры окончательно протухали, он прикапывал их, не отходя от кассы. Летом и зимой Мишаня складировал покойниц в кладовке и потом хоронил их в саду под деревьями. Он хвастался, что благодаря такой подкормке практически каждый год собирает рекордные урожаи фруктов и продаёт излишки соседям.

Мишаня держал интернет-магазин электроники и неофициально взял меня к себе на работу переводчиком и копирайтером на достойную по местным меркам зарплату. Я уволился со стройки и стал колотить бабло, не отрывая задницы от кресла. На досуге мы готовили на природе шашлыки, рыбачили, прибухивали в барах, смотрели UFC и катали шары в боулинге. Одним словом, вели добропорядочную жизнь. Но близилось лето, а это значило, что скоро Мишаня снова пойдёт вразнос.

11.

Как-то раз в пятницу вечером после майских праздников ко мне заскочил Мишаня и позвал покататься. Мы доехали до набережной, завернули в переулок и припарковались напротив стоявшего на перекрёстке трёхэтажного дома из красного кирпича с огромными разноцветными витражами, черепичной крышей бардового цвета и остроконечными башенками, одна из которых была увенчана флюгером в форме парусника, застывшего на фоне неторопливо проплывавших по небу облаков. Здание было огорожено высоким, под три метра, забором. Перед ним зеленели тщательно подстриженные светло-зелёные кустики. Конкретный замок.

Из-за поворота резво вывернул чёрный «Крузак» и подкатил к широким кованным воротам. Зажужжал мотор, открывая створки, за которыми виднелся ухоженный газон и устланная серой плиткой подъездная дорожка. Джип выплюнул клубы дыма через выхлопную трубу, рванулся вперёд и скрылся за изгородью. Ворота тут же начали закрываться. Когда тачка проезжала мимо нас, я заметил, что за рулём сидит мадам.

– Это она, – промолвил Мишаня, мотнув головой в сторону замка.

– Ты про кого?

– Жену прокурора Маслова, – я пожал плечами, и он продолжил, – да не суть. На вот, посмотри лучше.

Мишаня протянул мне ноутбук и включил видеозапись. На экране появился возвышавшийся перед нами дом, только с высоты птичьего полёта.

– Это я с дрона наснимал, – пояснил Мишаня.

Картинка приблизилась и сфокусировалась на бассейне, рядом с которым на шезлонге лежала стройная девчонка в жёлтом купальнике. Её золотистые волосы поблёскивали на солнце и эффектно контрастировали с матовой светлой кожей.

– Как тебе? – спросил Мишаня, радостно осклабившись.

– Реальная нимфа.

– Да, поразительная барышня, – согласился он.

С соседнего шезлонга поднялся подкаченный загорелый брюнет. Он что-то выдавил из тюбика себе на ладонь, судя по всему, крем, и принялся массировать слегка вогнутый животик нимфы.

– А это что за хуй? – поинтересовался я.

– Маслов, – буркнул Мишаня, закрыл ноут и добавил, – послезавтра будем брать.

– В смысле «брать»? – изумился я.

– Похищать. Нимфу.

– Откуда?

– Да вот прямо из замка.

– Мишаня, у тебя что, фляга засвистела как фанера над Москвой? Там точно вооружённая охрана.

– Не парься, я уже всё продумал, – успокоил меня Мишаня и завёл «Форд».

– А как же твой принцип – не охотиться чаще одного раза за сезон. Или ты уже забыл про трупешницу на поляне?

– Юрец, когда на горизонте маячит такая женщина, принципы идут на хер, – глядя мне в глаза сказал Мишаня, включил первую передачу, поддал газу, и мы тронулись.

Я промолчал, потому что с этим было невозможно спорить.

12.

Это была любовь с первого взгляда. Мишаня, конечно же, не называл любовью свою одержимость нимфой, но у меня не возникало сомнений в том, что он в неё втюрился по уши. Как говорится, если у кого-то есть крылья и клюв, как у вороны, он летает и каркает, как ворона, то это и есть ворона.

Оказывается, они познакомились ещё в середине апреля. Нимфа пришла забрать соковыжималку в пункт выдачи заказов Мишаниного магазина. Он передал ей коробку, и она расплатилась картой. Через вендора на маркетплейсе в даркнете Мишаня её пробил по номеру банковского счёта. Остальное было делом техники.

Он надел комбинезон монтажника электросетей, приехал к замку Масловых, прикрепил к ботинкам лапы и с их помощью взобрался по очереди на три фонарных столба. Мишаня привинтил к ним небольшие камеры, запитал их от проводов, и они начали передавать данные на сервер по спутниковой связи. Он расположил устройства таким образом, чтобы дом был виден с трёх сторон. В слепой зоне находился только торец здания, практически вплотную прилегавший к высокой изгороди.

Почти целый месяц Мишаня круглосуточно следил за замком. Записывал, кто и когда приходит и уходит, в каких помещениях загорается свет, и по какому маршруту делает обход охранник. Каждый день рано утром в имение Масловых наведывалась пышка-повариха. Она отваливала в семь вечера, несомненно, после того, как приготовит хавчик. В понедельник, среду и пятницу к полудню причаливала домработница – бабуська лет 60 с огненной шевелюрой. Она убиралась в доме и подметала во дворе. По четвергам к 10 утра на «Тойоте» «Камри» подкатывал садовник. Он стриг кусты и газон, чистил бассейн и подрезал цветы.

В режиме 24 на семь в замке посменно дежурил один из трёх охранников. Они все были как на подбор – коренастые хмыри средних лет. Каждые два часа двуногий цербер наяривал круги вдоль забора со стороны участка, а в остальное время, видимо, наблюдал за периметром по видеокамерам, прицепленным к стенам здания. Ещё Масловых периодически навещали сантехники, электрики и даже, как выяснил Мишаня, трубочист.

В будние дни полдевятого утра прокурор сматывался на службу на серебристой «БМВ» «Семёрке» и возвращался к семи вечера. Нимфа, естественно, нигде не работала. Она никогда не выходила из замка раньше двух часов дня, поэтому Мишаня предположил, что его возлюбленная дрыхла до обеда. Нимфа регулярно уезжала на своём «Крузаке» в период с двух до трёх часов после полудня, но всегда успевала вернуться к ужину, чтобы встретить супруга с распростёртыми объятиями.

По пятницам в девять вечера Масловы залезали в «Крузак» и уносились в сторону центра города. Пригоняли обратно уже за полночь и сразу забегали в дом или еблись у бассейна на зелёной лужайке. По выходным они чаще всего оставались в замке. В тёплую погоду грелись на солнце, развалившись на шезлонгах, и плескались в воде. Но субботними вечерами прокурор куда-то отчаливал и не появлялся дома как минимум до четырёх утра.

Мишаня скинул мне адрес страницы нимфы в «ВК», и я как следует рассмотрел её по залитым зимой фоткам, на которых она красовалась в бикини на берегу лазурного моря. В марте ей исполнилось 27 лет, но из-за мягких черт лица, ямочек на щеках и полных губ нимфа внешне тянула на сочную старшеклассницу. Она могла похвастаться внушительными буферами, круглой, как наливное яблоко, попкой, длинными стройными ногами и изящными руками. На одних фотографиях она улыбалась, сверкая белоснежными зубами, а на других пристально смотрела в объектив, кокетливо выпятив губёшки.

Сам Маслов тоже был не промах. На совместных с нимфой снимках он поигрывал солидной мускулатурой, гордо задрав широкий подбородок. На его бычьей шее висела массивная золотая цепь, а на толстых пальцах блистали перстни. Прокурор смело взирал на мир светло-голубыми глазами и беззаботно тряс копной тёмно-коричневых волос, обхватив за талию счастливую жену.

13.

На следующий день после моего первого визита к замку с утра пораньше за мной заехал Мишаня. Мы натянули комбинезоны монтажников, запрыгнули в «Форд» и понеслись по направлению к набережной. Остановились у электроподстанции, которая была построена у перекрёстка в квартале от особняка Масловых. Вытащили из машины генератор и завели его. Мишаня подключил дрель и просверлил в серой металлической двери будки отверстие диаметром около трёх сантиметров.

Затем мы закинули обратно в кузов инструменты и подъехали к замку. Мой корефан нахлобучил на ноги лапы, заполз на столбы и снял с них свои камеры. В выходной день да в ранний час улицы были пустынны, поэтому нас, вроде как, никто не срисовал. Швырнув аппаратуру в кабину, Мишаня ударил по газам, высадил меня рядом с «Космосом», а сам двинул на Отрожку.

Чтобы убить время, я убрался в квартире, постирал бельё, приготовил похавать и после ужина посмотрел несколько серий «Загадочных событий». Часов в восемь завалился спать и проснулся от звонка будильника полвторого ночи. Умылся, почистил зубы, выпил кофе в прикуску с бутербродами, надел спортивки и бадлонку, обул кеды, вышел из хаты, спустился на лифте на первый этаж, прошагал на улицу и сел на скамейку у подъезда дожидаться Мишаню. Стояла тёплая майская ночь, но небо заволокло облаками, которые с запада настойчиво гнал ветер.

Мишаня припалил ровно в два. На этот раз он прикатил на «Жигулях» «Шестёрке» со снятыми номерами. Я запрыгнул в кресло штурмана, и мы отчалили. Первой остановкой была электробудка. Добравшись до неё, Мишаня открыл багажник, и мы вдвоём достали из него красный баллон пропана с подсоединённым метровым шлангом. Притащили ёмкость к подстанции и поставили её вертикально на землю. Кент просунул свободный конец шланга через пробуренное в двери отверстие и открутил вентиль.

Послышался негромкий свист, стихнувший минут через пять, когда газ улетучился из баллона. Я взвалил заметно полегчавшую тару себе на плечо и закинул её в тачку под задние сиденья. Тем временем Мишаня засунул в дырку вместо шланга оголённый кабель и зафиксировал его в проёме куском резины. Он взял в руки прикрученный к проводу самопальный пьезоэлемент для генерации электрического заряда и направился к машине.

Мишаня сделал буквально пяток шагов перед тем, как прозвучал громкий хлопок. Дверь электробудки вылетела быстро, как пуля, и шандарахнула корефана по спине. Он кубарем повалился вперёд и распластался на земле. Вслед за дверью из подстанции вырвались языки голубого пламени, заскрежетал металл, на всей улице погасли фонари, и наступила тишина.

Я подскочил к Мишане и увидел, как из-под его волос на затылке сочится кровь. Когда я перевернул его на спину, он повертел репой из стороны в сторону и закрыл глаза. Я схватил его за ворот рубахи и потряс со всей силы. Без толку, он вырубился. Тогда я принялся хлестать его по щекам, чтобы привести в чувство. Наконец, Мишаня разомкнул веки и уставился на меня невидящим взором.

– Вставай, надо спешить, – воскликнул я и потянул его за руку.

Он поднялся на ноги, опираясь на моё плечо, и мы побрели к «Жигулям». Я подвёл его к правому крылу, открыл дверь и усадил в пассажирское кресло. Сам устроился за рулём, завёл двигатель и рванул к замку. Припарковавшись на обочине, повернулся к Мишане и спросил:

– Порядок?

– Да, горб болит, а так нормально. Погнали, времени мало.

Его взгляд уже прояснился, но руки ещё тряслись, когда он передавал мне вынутую из бардачка балаклаву. Поверх масок мы затянули ремни, к которым крепились на лбу приборы ночного видения. Я достал с заднего сиденья лёгкую алюминиевую лестницу и прислонил её к забору, окружавшему дворец. Мишаня подхватил рюкзак и первым сиганул через изгородь. Я вскарабкался на покрытый черепицей козырёк, защищавший кирпичи от дождя, поднял лестницу и опустил её на противоположную сторону, приставил к забору и спрыгнул вниз.

14.

У ворот притулился «Крузак», но «Бэхи» нигде не было видно, потому что Маслов ещё не приехал. Мишаня проигнорировал парадный вход и уверенно зашагал к левому крылу. Мы прошли мимо бассейна, наполненного водой, выглядевшей зелёной через очки ночного видения. Корефан приблизился к неприметной двери, прокрутил ручку и отворил её. Мы переступили через порог и очутились в длинном коридоре. Я стал проверять тормоза – двери то бишь – слева, а Мишаня – справа.

За первой дверью располагалась крошечная комнатушка, захламлённая лопатами, граблями, газонокосилками, тяпками и другим садовым инвентарём. За второй оказалась прачечная, заставленная сушилками для белья и стиральными машинками. Мишаня похлопал меня по плечу и мотнул головой в сторону помещения напротив постирочной. Внутри я увидел мягкое кресло, придвинутое к столу, большую часть которого занимал огромный потухший монитор. Мишаня ткнул указательным пальцем в потолок и махнул рукой, предложив следовать за собой.

Коридор вывел нас к просторному залу, упиравшемуся в широкую лестницу. Мы поднялись по ней на второй этаж, где находилась хозяйская спальня. Из прохода, который вёл вправо, исходило яркое свечение, посему мы сняли приборы ночного видения и припрятали их в рюкзак. Я вынул из кармана купленный взамен старого новый перочинный нож, а Мишаня решил поколотить понты и вытащил мачете из прикреплённых к поясу ножен.

Из-за приоткрытой двери в конце коридора выплёскивался тёплый жёлтый свет. Мы подкрались к ней и заглянули вовнутрь. Пахло сладкими тропическими фруктами, пол был скрыт под бежевым пушистым ковром, усыпанным красными лепестками роз. Повсюду горели свечи в высоких стаканах, озарявшие огромную кровать с балдахином. На постели распростёрлась полностью обнажённая нимфа. Между её ног мотылялась балда какого-то рыжего хмыря, одетого в чёрный костюм.

– Охранник, – одними губами произнёс Мишаня.

Нимфа застонала, схватила за хаер хмыря и притянула его к себе, а второй рукой стала теребить сосок. Охранник, причмокивая, живее заелозил башкой. Спустя несколько мгновений тело нимфы затрепетало, и она сдавила бёдрами кумпол охранника, глубоко вдохнула, закрыла глаза и расслабилась, раскидывая ноги по сторонам. Рыжий же продолжил лежать, уткнувшись лицом в её пилотку.

Подобравшись вплотную к кровати, я спросил:

– Дак что, сладкая пизда или солёная?

Хмырь вскочил на карачки и посмотрел на нас круглыми, как пятаки, глазами, но не успел ничего ответить. Мишаня рубанул мачете ему по шее, и лезвие без видимого сопротивления рассекло мясо и позвоночник. Голова охранника отлетела к стене, с глухим стуком ударилась о тумбочку и приземлилась на подушку рядом с золотистыми кудрями нимфы. Туловище боком грохнулось на ковёр, забрызгивая его кровью, фонтанирующей из обрубка.

Нимфа быстро оценила ситуацию и рванула к окну. Я успел схватить её за лодыжку, дёрнул, что было мочи, и она, потеряв равновесие, рухнула на пол. Упав на руки, девчушка истошно завизжала. Мишаня подскочил к ней и долбанул кулаком по затылку. Нимфа шарахнулась лбом о покрытый ковром пол и обмякла.

Мы связали ей руки и ноги и засунули кляп в рот. После этого я поджёг свечой занавеску. Вспыхнувшее пламя стало стремительно пожирать ткань и бойко перекинулось на штору. Тогда Мишаня взвалил нимфу на плечо, и мы побежали к выходу. По лестнице перелезли через ограду, упаковали нимфу в багажник, сели в машину и, взвизгнув шинами, понеслись на Отрожку.

15.

Мишаня схватил меня за шиворот и швырнул в кладовку. Я пролетел пару метров, врезался плечом в стену и повалился на пол. Благо успел подставить локти и не расшиб нос о струганные доски. В углу каморки справа от меня сидела нимфа, кутаясь в цветастый махровый халат. Она испуганно бросала взгляд то на Мишаню, то на меня.

Упырь захлопнул дверь и запер её снаружи на засов. Воцарился тотальный мрак. Я прикоснулся пальцем к веку, чтобы понять, открыты глаза или нет. Слышалось, как в ушах пульсирует кровь, а воздух с шумом проносится через нос при каждом вдохе и выдохе. Постепенно моё дыхание замедлилось, сердце перестало козлоёбить в груди, и исчезли и эти звуки. Тишь и тьма обволокли со всех сторон, словно мягкая вата.

Локти и колени, на которые я плюхнулся, саднили, поэтому я поднялся на четвереньки, шурша одеждой, опустился на задницу, прислонился спиной к стене и оцепенел. Не менее чем через полчаса нимфа прервала молчание, задав мне вопрос:

– Ты кто? – её голос не дрожал, но в нём чувствовалась сдерживаемая натуга.

– Юра, – буркнул я, – а тебя как зовут?

– Настя.

– Будем знакомы, – печально подытожил я.

Она не нашлась, что ответить, и разговор заглох. Я не стал сопротивляться притягивающему забытью и, провалившись в чёрную бездну, задремал.

– … да попал?

Встрепенувшись, я ударился затылком и поначалу не понял, где нахожусь.

– Ты живой? – настороженно спросила нимфа.

– Да, пока что.

– Как ты сюда попал?

– Дак ты видела.

– Нет, я имею в виду, как ты вообще здесь очутился?

– Как, как, – проворчал я, – уснул у себя дома в кровати, а очухался уже в багажнике связанный.

– Йаасно, – протянула нимфа, – у меня похожая история. Как думаешь, где мы находимся?

– А я откуда знаю? – изумился я. – Ехали мы недолго, по крайней мере, после того, как я очнулся. Скорее всего, недалеко от Воронежа или в самом городе.

Нимфа хрустнула суставами, очевидно, вставая. Затем до меня донеслись лёгкие шаги, и я ощутил ветерок, усиливавшийся по мере того, как она приближалась ко мне, и ослаблявшийся, когда отдалялась. Так продолжалось долгое время. В конце концов у меня лопнуло терпение, и я велел:

– Сядь, не маячь.

Нимфа послушно остановилась и, судя по шороху, опустилась на пол в своём углу.

– Ничего, мой муж – он прокурор – в миг найдёт этих ублюдков.

– Ублюдков?

– Да, их было как минимум двое, – продолжила нимфа. – Он отрежет им причиндалы, пристрелит, как бешеных собак, а трупы скинет в реку. Только я сначала заставлю их сожрать свои яйца, понимаешь?! – вскричала она, разозлившись.

– Ты потише, а то неровен час этот бугай услышит, – разумно заметил я, пытаясь её усмирить.

Нимфа перешла на шёпот, ничуть не скрывавший её ярости:

– Да он таких мурлонов пачками валит, не веришь, посмотри под Вогрэсовским мостом. Поди, до сих пор там стоят в баках, залитых бетоном. Суки, они за всё поплатятся. Замочили Гришу, представляешь? – громко воскликнула она.

– Что за Гриша?

– Охранник наш. Бывший вояка, спецназовец. Здоровяк срубил ему голову, – всхлипнув, закончила нимфа и заревела.

Я пододвинулся к ней поближе, нащупал её локоть и приобнял, просунув руку между стеной и её хребтом. Нимфа вздрогнула и отстранилась, насколько позволял угол. Но довольно быстро успокоилась, прильнула ко мне и положила голову на плечо. Постепенно её рыдания сошли на нет, и, звучно высморкавшись, она заявила:

– Это точно гастролёры. Никто из местных к нам бы не сунулся – себе дороже. Васю все бандиты знают.

– Супруга что ли твоего?

– Ага, его, – устало проговорила нимфа и замолчала.

Так мы и уснули в объятиях друг друга.

16.

Я проснулся из-за нимфы. Она трясла меня за плечи и твердила одно и то же:

– Поднимайся.

– Что случилось? – раздражённо произнёс я.

– Там шум какой-то.

Кругом всё так же был беспросветный мрак. Шея затекла, а ягодиц я и вовсе не чувствовал. Встал, покрутил головой сначала по, а затем против часовой стрелки. Выгнул спину, сцепил руки в замок и вытянул их перед собой, прошёлся взад-вперёд, разминая ноги.

За дверью и впрямь была какая-то движуха. Что-то скрипело и стучало. Я остановился и прислушался. Внезапно всё стихло, тьму прорезал яркий пучок света, прорывавшийся сквозь небольшое круглое отверстие. Промелькнула тень, и раздался Мишанин голос:

– Отойди от двери!

Я попятился, пока не упёрся спиной в стену, и, взглянув на стоявшую рядом нимфу, взял её за руку. Отворилась дверь, Мишаня поставил за порогом две белые пластмассовые тарелки и литровую банку с какой-то прозрачной жидкостью. Затем он снова запер кладовку, но оставил глазок открытым, чтобы у нас было какое-никакое освещение.

Когда глаза снова привыкли к темноте, и я смог различить в полумраке нимфу, легонько ущипнул её за палец и потянул ко входу. Мы уселись на пол напротив мисок и принюхались. Я не разобрал никаких запахов, поэтому подхватил лежащую на банке пластиковую ложку, зачерпнул ей содержимое тарелки, поднёс её ко рту и, вытянув язык, попробовал на вкус. Каша. Слегка подслащённая то ли ячневая, то ли кукурузная каша. Памятуя о любви Мишани к кукурузе, я бы поставил на второй вариант.

Живот торжествующе заурчал в предвкушении трапезы. Я взял миску и начал завтракать. Нимфа последовала моему примеру и стрескала всю кашу в мгновение ока. В банке оказалась вода, и мы выпили её примерно напополам. Увидев, что мы закончили кушать, Мишаня распахнул тормоза, забрал посуду и пододвинул нам ведро. Мы по очереди поссали в импровизированную утку, и упырь услужливо её унёс, запер кладовку и закрыл глазок.

Вновь свалившийся мрак уже не казался таким гнетущим. Я почесал живот и расположился в углу, намереваясь покемарить. Слева от меня устроилась нимфа. Она уронила голову мне на пузо и вскоре размеренно засопела.

Ко мне же сон не шёл. Быстро отсидев жопу, я поднялся на ноги, осторожно переложив нимфу на подстеленную футболку, и от безделья принялся тщательно ощупывать стены от потолка до пола. Я двигался от выхода по часовой стрелке, проводя пальцами по гладким доскам. Обойдя таким образом большую часть помещения, нашёл шатающийся гвоздь. Он болтался взад-вперёд, но я не мог подцепить его за шляпку, потому что она была притоплена вглубь древесины.

Растолкал нимфу и спросил у неё:

– Когти есть?

Она дала положительный ответ, поэтому я схватил её за руку, притянул к гвоздю и попросил его вытащить. Она задержала дыхание, напрягаясь, и внезапно вскрикнула от боли. Я скользнул ладонью по её пальцам и наткнулся на отколупнувшийся ноготь. Нимфа зашипела, но не отвела руку. Тогда я ухватился за него пальцами и резко дёрнул вбок, полностью отрывая. Она ойкнула и цапнула меня за задницу.

Я потрогал гвоздь и понял, что ноготь нимфы не пропал впустую. Перед тем, как дать дёру, он выполнил свою задачу и выудил гвоздь на пару миллиметров. Этого было достаточно, чтобы я смог его подковырну