Куда изгибается лоза

«Есть многое на свете, друг Горацио,

Что и не снилось нашим мудрецам»

«Гамлет», Вильям Шекспир

«…Когда же, с треском рухнет Занавеска,

увидим все, как заблуждались мы…»

Омар Хайям

Глава 1. Вето

«Я хочу улыбаться,

Чтобы не разминуться…»

«Кошка», Веня Д'ркин

Едва различимые звуки растревожили ночную тишину. Атмосфера на площади неуловимо изменилась, наполнившись тревогой и отчаянием. Воздух сжался, помертвел. Дышать стало почти невозможно.

Наконец-то!

Они!

Хищно оскалившись, я слегка переменил положение тела, чуть наклонившись вперед. Четыре часа ожидания. Не так плохо: всё могло затянуться на несколько суток. Точнее, напряженных ночей. Прибыли ровно в три часа ночи. И как не верить после этого в магию точных ритмов?

Фигуры выступали из темноты, приобретая пока ещё нечёткие очертания. Всего трое. Я думал, их будет по крайней мере десять. Время настало. Покинув укрытие в нише стоящего на площади пьедестала памятника Возвышающемуся, я шагнул вперёд, не обращая внимания на бешено застучавшее сердце.

– Приветствую, Всадники! – низко, но не без гордости я склонил голову и снова поднял, жадно разглядывая вновь прибывших.

Троица остановилась, приняв нарочито расслабленные позы, но Всадники не спешили отвечать на почтительное приветствие. Меня не могла обмануть это мнимая несобранность. Сила и мощь угадывались в обликах пришедших: каждая клеточка их тел таила угрозу. Я не сомневался, что небрежного движения пальца любого из Всадников будет достаточно, чтобы от меня осталось мокрое пятно. Но я прекрасно знал, кого ожидаю. И поставил на кон всё, что имел, включая собственную жизнь.

Никаких коней у троицы не было, я назвал их Всадниками, ибо именно так именовали прибывших городские легенды. Но все эти передаваемые из уст в уста предания не намечали даже поверхностные контуры природы незнакомцев. Молва утверждала, что хоть раз повстречавшие Всадников навеки канули в Молчащее Незыблемое. Мы встретим их не раньше, чем сами скроемся за туманным горизонтом. Но если это так, откуда взялись эти слухи?

Молчание затягивалось. Долго пялиться на Всадников было и опасно, и непочтительно. Тем более я понимал: для представших предо мною темнота не помеха. Они видели меня насквозь. Я снова смиренно опустил голову, продолжая наблюдение сквозь опущенные ресницы.

Незнакомцы действительно поражали воображение.

Самый представительный из троих, широкоплечий Всадник с изувеченным шрамами лицом высился небольшой глыбой почти вровень с памятником Возвышающемуся. Я не мог оторвать взгляд от его истерзанного лица. Одна из бровей Всадника рассечена посередине, от славного удара остался большой уродливый шрам. Рубцы поменьше составляли причудливый рисунок, который завораживал и манил, одновременно ужасая. Моя неугомонная буйная фантазия моментально подсунула несколько картинок, которые могли бы объяснить происхождение страшных шрамов.

Разгорячённые огненной водой, дико хохочущие, бессердечные тюремщики вволю глумятся над поверженным Всадником в темнице. Привязанный к кресту обнажённый великан, лицо и тело которого немилосердно терзают налетевшие хищные птицы. Пообещавшая необыкновенное наслаждение коварная любовница, вместо этого сковавшая мужчину и рисующая ножом на лице Всадника рисунок своих обид.

Я моргнул, и наваждение испарилось. Осторожно продолжил рассматривать великана. Его широкие брови нависали над пронзительно карими, почти чёрными глазами. Сама ночь, древняя, густая и дерзкая, тонула в их глубине. Казалось, что темнота на площади потихонечку втягивается в мрачную пустоту его зрачков, а когда они затянут в себя всю тьму, наконец-то настанет рассвет. Тонкие губы Всадника плотно сжаты в одну неукоснительно прямую линию.

Рядом с великаном мелким холмиком затаился горбатый карлик с огромными волосатыми руками, почти достающими до земли, короткими ногами и тщедушным тельцем, непонятно как удерживающим непропорционально большой горб. Морщинистое, злое и крайне недружелюбное, обезьянье лицо карлика заставило меня внутренне содрогнуться. Видимо, таких наглецов, как я, именно он отправлял в Молчащее Незыблемое. И, судя по всему, делал это не без удовольствия.

Третьей Всадницей оказалась молодая стройная девушка, на первый взгляд совершенно неуместная в этой компании. Закутанная в теплый серебристый плащ до земли, с накинутым на голову капюшоном, само воплощение таинственности и мягкости, Всадница производила впечатление самой снисходительной и безобидной из всех, а потому именно на неё в конце концов я и устремил молящий взгляд. В ответ на него девушка откинула капюшон, и я счёл это добрым знаком, также как красоту и очевидную юность Всадницы. Длинные серебристые волосы до пояса тут же выскользнули наружу. Подобно тому, как глаза Всадника-великана впитывали ночную тьму, волосы девушки слегка светились, распространяя вокруг приглушенно сверкающую бриллиантовую дымку. Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы перестать нетактично пялиться на волшебное виденье.

Поскольку гости славного города Болео выжидающе молчали, я продолжил:

– Меня зовут Эллари, я прочёл Знаки, – здесь мне показался уместным органичным лёгкий поклон, – и предсказал ваше появление.

Ожидая ответ от высокого Всадника, который больше всего походил на предводителя, теперь я смотрел преимущественно на него и почти пропустил момент, когда девушка, не спрашивая никого даже взглядом, выступила вперёд:

– Да хранит тебя Суровое Незыблемое, Эллари!

У неё оказался приятный, мелодичный голос, стальные нотки которого маскировала лёгкая улыбка, заскользившая по её губам, как только она обратилась ко мне.

– Что ищешь ты? Зачем прервал наш путь?

– Позвольте примкнуть к вам, господа Всадники, – робко, но твёрдо произнёс я дерзкую, неслыханную просьбу. – Готов служить вам. Ибо я единственный из всех прочёл Знаки и предсказал ваше появление.

Карлик нетерпеливо топнул ногой, поднимая ко мне огромные сжатые кулаки, но девушка, не оборачиваясь, лишь слегка махнула рукой в его сторону, и низкорослый послушно отступил, понуро потупившись.

– Какие Знаки ты прочёл, прозорливый Эллари? – как мне показалось, насмешливо спросила-пропела красавица.

– Герб на Ратуше, – торопливо кинулся перечислять я, – Лоза раньше изгибалась вправо, теперь – влево. Статуя Единорога на площади Семи Лучей. Он рыл землю правым копытом, теперь опирается на левое. Жрецы стали читать проповеди по субботам, а не по воскресеньям, как раньше, и утверждают, что так было всегда. Знаменитая речь Возвышающегося про Суровое Незыблемое…

– Достаточно, – скривился карлик.

На этот раз девушка повернулась к нему и произнесла несколько гортанных звуков. Я впервые слышал такой язык. Низкорослый ощерился, но промолчал и отвернулся. Красавица снова обратилась ко мне:

– Эллари, нам не нужны слуги, – девушка произнесла это мягко, без насмешки и угрозы. – Ты сейчас пойдёшь домой и забудешь всё, что узнал за последнее время, включая наше появление. Герб, Единорога, проповеди, речь. Всё, что смутило твою неокрепшую душу. Всё будет хорошо, я обещаю, – она снова улыбнулась и сделала шаг вперёд.

Я оцепенел от этого вкрадчивого голоса. Хотелось слушать его бесконечно, растворяясь в оттенках и переливах плавной речи. Тело стало необыкновенно лёгким. Вот оно, счастье, настоящее счастье. Но хотя, как казалось, тело моё ничего не весило, в тоже время я не мог сдвинуться с места. Всё вокруг меня понемногу погружалось в туман: исчез постамент Возвышающегося, карлик, высокий Всадник, осталась только лёгкая улыбка самой красивой девушки на свете… Незыблемый меня сохрани, неужели я раньше находил совершенной другую?

Неожиданно туман рассеялся, и изувеченный Всадник, которого я, как оказалось, не зря принял за предводителя, шагнул вперёд. Хватило лёгкого кивка головы, чтобы девушка немедленно отступила назад, снова накинула на голову капюшон и замерла неподвижным изваянием. Чары моментально спали, мне стало неинтересно смотреть на Всадницу, теперь всё моё внимание привлекал только высокий Всадник.

– Я ещё ничего не решил, – медленно проговорил он глубоким спокойным голосом.

Я вздрогнул, окончательно приходя в себя, поражаясь, настолько голос Всадника не соответствовал его страшной внешности. Шрамы в моём сознании ассоциировались с громким, командным голосом, хриплым, низким и зловещим. Голос великана больше подходил для проникновенного прочтения Священной Торы Незыблемого.

– Нам нужны кровавые жертвы, с ними изменения проходят легче, – словно что-то подсчитывая в уме, буднично добавил Всадник и ещё сильнее нахмурился, хотя это казалось невозможным. – Не менее дюжины. Правда, Великая?

Низкорослый оглушительно расхохотался. Великан скосил на него глаза, но даже не улыбнулся.

В ту же минуту карлик оказался прямо передо мной. Его губы расплылись в мерзкой ухмылке. Я заметил в его левой руке что-то вроде огромной кувалды, которая почему-то блестела, как будто поверхность отполировали и натёрли до блеска. Мерзкий уродец отвёл руку назад, с наслаждением замахиваясь, а я снова не смог пошевелиться, на этот раз отчётливо осознавая происходящее, не смягчённое ни чарами, ни красотой, ни нежностью девичьего голоса.

– Вето! Я налагаю вето, – тишину прервал неожиданно громкий и сильный голос девушки.

В нём больше не было мягкости. Я с трудом оторвал глаза от угрожавшей мне кувалды и перевёл взгляд на властную красавицу. Теперь девушка стояла рядом со мной лицом к своим спутникам, вновь откинув капюшон и простирая к низкорослому Всаднику тонкие, но мускулистые руки. Глаза её сверкали так ярко и яростно, что, казалось, сейчас из них начнут бить молнии. Откуда-то я знал, что решение Всадницы скоропалительно и спонтанно, что она сама ему не рада, но взять обратно опрометчивые слова уже не получится.

Карлик разочарованно зарычал, но кувалду опустил.

– Вето? Ты уверена, Великая? – удивлённо, но без злости спросил высокий Всадник, – Ты же помнишь, какую цену придётся заплатить? Право вето не применялось без малого тысячу лет. Тебе стоило просто попросить. Мы же вроде обо всём условились?

Я заметил, что при этих словах Всадника девушка едва уловимо поморщилась. Это длилось всего долю мгновения. Но чувства обострились до предела, ничто не могло укрыться от моего внимания. Стало понятно: Великой почему-то очень важно, чтобы мужчина не разглядел её досаду и разочарование.

– Что в нём, – Всадник с неудовольствием покосился на меня, а затем снова поражённо воззрился на свою спутницу, повышая голос, – такого особенного?

– Уверена, Великий! – девушка твёрдо вернула взгляд. – Призываю в свидетели Суровое Незыблемое! По праву, данному мне Рождением, Трилистником и Сущим Изменением, я налагаю вето на ваше решение относительно Эллари, заступившего нам путь.

– Зачем так официально? – было заметно, как смутился Великий.

Происходило что-то странное. По сравнению с тем, что я испытал за последние минуты, огромные качели на площади Семи Лучей, на которых можно взмыть вверх едва ли не выше ворот Дворца Возвышающегося, унылы и тоскливы. Кажется, красавица заступилась за меня, и я останусь жив. Но к чему эти ненужные расшаркивания? Что особенного в том, что кто-то наложил вето, если имеет право? Да, Всадница произнесла официальные слова, но она же не вскрыла вены и не оросила первородной мостовую в подтверждение.

Все знают, что без первородной, то есть пролитой крови мага, хотя бы капли, всё пустое. Об этом то ли случайно, то ли с тайным расчётом проболтались несколько чародеев. Судя по тому, что проговорились уважаемые примерно в одно и то же время в разных частях города, да ещё и в самых популярных тавернах, до отказа набитых простолюдинами, произошло это всё-таки с неким умыслом. В те не такие уж далёкие времена, когда магия ещё не была под полным запретом и не каралась так сурово, лучшие из лучших изредка ненароком раскрывали пред тёмным народом сокровенные тайны. Смелые маги говорили в полный голос, хотя уже тогда на них за это косо посматривали стражники.

Великий намекал на некую цену, которую придётся заплатить, но разве Всадники не владеют всеми богатствами и силами мира? Что для них ничтожная плата?

– Мы бы и так не стали тебе перечить, – повторил Всадник, на этот раз отводя глаза.

– Кончено! – торжественно произнесла моя великолепная спасительница, но я заметил, что слова давались ей тяжело. – Теперь судьбу Эллари решаю я.

Всадники отступили назад, карлик больше не рычал, его физиономия из раздражённой стала растерянной и жалкой. Он смотрел себе под ноги, видимо, тоже не понимая, почему Великая приняла такое решение, но не смел комментировать, только уныло шевелил кустистыми бровями да что-то бормотал себе под нос. Лицо же высокого Всадника вновь приняло бесстрастное выражение.

– Повелевай, Великая, – на этот раз глухо, с непонятной мне скорбью произнёс он, – человек, заступивший нам путь – твой.

При этих словах великан и карлик сделали шаг назад, а девушка, напротив, шагнула вперёд. Она медлила, не торопясь навести на меня чары.

Я тоскливо подумал о том, что стоило городить этот непонятный огород, для того чтобы стереть мне память и отправить обратно домой. Нельзя сказать, что я не боялся смерти. Она страшила меня, как любое мыслящее, разумное, осознающее себя существо. Был благодарен Всаднице за вмешательство, но в тоже время испытывал такое раздирающее меня на части разочарование, что практически не чувствовал облегчения. Ещё мгновение, и я погружусь в темноту невежества. Дело всей моей жизни сотрётся, улетучится, обратится в прах. Если я мог надеяться, что после смерти обо мне будут горевать близкие и родные, искренне вздохнут знакомые, то всё, что я узнал, собрал, о чём догадался только мой пытливый ненасытный ум, канет в небытие безвозвратно. Никто не проронит ни слезинки. Даже я. Просто не вспомню. Намного ли это лучше смерти?

Всю жизнь я ждал чего-то особенного. Разыскивал городские легенды, расспрашивал странников, внимательно слушал менестрелей, собирая воедино крупицы неосторожно рассыпанной кем-то мудрости. У моей жизни была цель, стирая её, Всадники уничтожали большую часть меня. Было противно, что под чарами Великой я забуду любовь, прельщусь наваждением.

Я понимал, что не смогу избежать позорной участи, а потому недавняя благодарность к Всаднице сменилась раздражением. Торжество от осознания моей прозорливости, позволившее столь точно вычислить появление Всадников, бесследно улетучилось от тщетности попытки. Остались лишь досада и пустота. Бежать бесполезно, я всё равно приму свою участь, но получу дополнительно щедрую порцию унижений.

– Эллари, – перебил мои мысли мелодичный голос, – прозорливый Эллари, узревший Знаки и сумевший их прочесть и верно истолковать. Бесстрашный Эллари, прекрасно осознающий опасность, но дерзнувший встать на нашем пути! Повелеваю тебе служить мне до скончания времён. Да хранит нас всех Суровое Незыблемое!

Если бы мостовая разверзлась пред ногами, я не удивился бы так, как от этих неожиданных слов. Но почему, почему Великая передумала? Ведь она сразу собиралась стереть мне память, пояснив, что загадочной троице слуги не нужны. Если в душе юной Всадницы неожиданно проснулось милосердие, о чём, казалось, она сейчас пожалела, то, вырвав мою жизнь из кровожадных лап карлика, ей было достаточно просто меня отпустить.

Неужели дело в вето? Быть может, цена его на самом деле так высока, что взамен Великая решила получить бесплатного раба? С паршивой овцы хоть шерсти клок? Что же такого ужасного в произнесённом вето, вызвавшем столь странную реакцию спутников Всадницы?

Я продолжал ошеломлённо таращиться на непоследовательную красавицу, пока она повелительно не качнула головой. Наконец-то догадавшись опуститься на колени, я поцеловал край плаща, который словно бы случайно заколыхался у лица. А подняв голову, увидел пред собою пустую площадь, силуэты Всадников едва угадывались вдали.

Не медля более ни секунды, помчался вслед за ними. Я надеялся, что вскоре смогу разгадать секреты таинственной троицы.

Глава 2. Всадники, храни их Суровое Незыблемое

Через неделю мгновенных перемещений по возлюбленной Амаге – владениям Возвышающегося, меня наконец-то перестало сгибать пополам, услужливо освобождая от принятой пищи. Всего лишь адски болела и кружилась голова, постоянно тошнило, тело ломило, как будто я неделю не спал и сутками таскал глыбы для очередного памятника Возвышающемуся. Для Всадников же перемещения в пространстве не доставляли ни малейших неудобств. И это несмотря на то, что наша Амаге намного превосходит по площади все заморские государства, а Всадникам, как видно, доставляло удовольствие носиться из одного конца в другой, с юга на север, с запада на восток.

Физические ощущения оказались настолько невыносимыми, что я не мог толком наблюдать, а главное, анализировать работу высокородных спутников. Пока удалось понять только то, что Всадники уничтожали или изменяли свидетельства и документы, в которых отражалась прежняя реальность. «Неправедная» – так говорили о ней таинственные пришельцы. Под нож шли изображения памятника Единорога, священные книги, в которых упоминались обязательные воскресные проповеди, бумаги со старым гербом, свитки с речами Возвышающегося и многое другое.

Тщетно я пытался понять, как именно работают Всадники.

Великая занималась физическим уничтожением свидетельств, оставшихся от неправедной реальности. Для этого она использовала все стихии, с равным мастерством пользуясь Огнём, Водой, Землёй и Воздухом. Конечно, с равным – только на мой дилетантский взгляд.

Человек может мастерски владеть и правой, и левой рукой, но ведущая – только одна, и определить её внимательному наблюдателю не составит труда. Примерно также обстоит дело у магов со стихиями. Но если ведущую руку человека определяет её Величество природа, то в выборе стихии маг свободен.

Одна из них становится самой привычной, родной и любимой. Продолжением тела, а затем и вовсе ещё одной его частью – невидимой, нематериальной, но не менее важной, чем все остальные. Ведущая стихия как кровь, текущая по венам, как кислород, наполняющий лёгкие, как спинной мозг в позвоночном столбе. Она как рисунок на подушечках пальцев, со своим неповторяющимся отпечатком, который если и напоминает другие, то только людям несведущим. Любимая стихия горит в глазах, отражается в походке, невольно пробивается в интонации. Она как привычное ругательство, которое невольно срывается с уст, когда в ногу невзначай вонзается кинжал или на руку льётся раскалённая лава. Некстати разбуженный маг непроизвольно продемонстрирует родную стихию во всей устрашающей красе. Она будет его последним доводом в битве, признанием в истинной любви, заветом наследнику.

Но Всадники – не просто маги. С основной стихией высокородных всё могло оказаться куда сложнее. Я надеялся со временем приблизиться к их тайнам, постигнуть истинную суть, разобраться с таинством происхождения. Кто они? Высшая раса? Посланники Незыблемого? Его материальные воплощения, явившиеся во плоти? Но разве, когда жрецы рассказывали о проявлениях Незыблемого, они описывали Всадников? Как я не старался, не находил ничего общего.

Пытался я прикрыть завесу и над другими загадками Всадников.

Не они ли, так легко и непринуждённо использующие магию, добились её запрета в нашем мире? Не из-за них ли каждую пятницу с главного балкона Ратуши глашатай зачитывал список подозреваемых в колдовстве, чтобы затем со вкусом, толком и расстановкой стражники казнили уличённых магов в субботу? Вместо тех, кого пока не поймали, вешали набитые соломой мешки. Под несколько унылые рукоплескания толпы, предпочитающей смотреть на живые страдания.

Несмотря на то, что в ту памятную ночь на площади я присягнул служить именно Всаднице, помыкала мной вся троица, причём мужчины куда чаще и охотнее. Я почти привык быть у них на побегушках, выполняя мелкие поручения великана и надуманные прихоти карлика. Но однажды вечером разгорячённый огненной водой низкорослый горбун долго пялился на меня мутными поросячьими злобными глазками, а затем, ухмыляясь, приказал станцевать перед ним голым. Лицо карлика стало таким довольным, каким я ещё ни разу его не видел. Растерявшись и не смея ослушаться, я стал было расстегивать рубаху, но в тот же момент в комнате, в которой до этого не было никого, кроме нас двоих, с громким хлопком из ниоткуда появилась Великая и задумчиво окинула горбуна пронзительным взглядом. Я бы не хотел, чтобы на меня когда-нибудь хоть кто-то посмотрел таким взглядом, даже пробегающая под окном крыса.

Захмелевший мерзавец икнул, подхалимски осклабился в сторону девушки, досадливо махнул рукой на дверь, подавая знак убраться подобру-поздорову, и начал медленно раздеваться. Прикрывая за собой дверь, я краем глаза увидел, как горбун пляшет перед Великой без одежды. После этого эпизода приказы карлика стали носить более сдержанный характер.

Стоит ли говорить, что Всадница утруждала меня меньше всех. Иногда казалось, что она слишком нарочито меня избегает.

В иерархии Всадников разобраться толком тоже не удалось. Первое время я считал главным великана, затем девушку, вскоре решил, что они равны, а карлик им подчиняется. Не зря же только к ним обращались почтительно: «Великие». Но в тот же вечер услышал, как высокий Всадник обратился так к низкорослому, чему я очень удивился. Но следом последовала жестокая шутка, и все рассмеялись. Тогда я счёл обращение сарказмом, но на всякий случай решил продолжить наблюдения, не делая окончательных выводов.

Меня достойным доверия явно не считали. Ни разу при мне высокородные не обратились друг к другу по именам. Да, истинное имя не стоит разглашать кому попало. Узнав его, умелый маг может навести порчу, причинить страдания, подчинить своей воле, а то и вовсе умертвить. Но что мог сделать Всадникам я, ничтожнейший из ничтожных? Изредка троица переходила на свой непонятный гортанный язык, а каждый вечер всенепременно запиралась на тайные совещания. Происходящее наполняло меня досадой и унынием, но я не уставал напоминать себе, что и так удостоился величайшей чести находиться при Всадниках.

Они не убили меня, не стёрли память, кормили, поили, особенно не утруждали и относились вполне сносно.

Но так уж устроен человек, что как бы высоко и незаслуженно не поднимало нас провидение, через какое-то время мы начинаем считать такое положение дел само собой разумеющимся, а также следствием исключительно своих достоинств и заслуг.

Мы свысока поглядываем на тех, кого фортуна поставила ниже, считая их недостаточно усердными, умными, талантливыми и расторопными. Их беды и несчастья не трогают, сравнение с ними не может утешить или польстить, потому что наша персональная шкала начинается с того места, где в данный момент находимся мы сами.

Бывает и иначе. Порой мы ставим себе новые цели и расстраиваемся, что путь к ним тернист, а порой и опасен, забывая о том, сколько уже преодолели. Иногда полезно обернуться назад.

Но точно не будет лишним не только возносить свои заслуги до небес, но быть благодарным тем, кто помогал, а также высшим силам, которые надоумили появиться в нужном месте в нужное время. Время – штука неоднородная, а в «подходящем моменте» точно плещется колдовство.

Мне стоило благодарить судьбу за то, что я находился при Всадниках, а не роптать и кривиться. Всё сложилось невероятно благоприятным для меня образом (и я до сих пор не знал, почему).

Я твердил эту нехитрую мудрость утром и вечером, засыпая и просыпаясь, пытаясь преисполниться благодарностью и терпением. Но, увы, досада и плохое настроение если ненадолго и отступали, то только для того, чтобы собраться с силами и триумфально вернуться, подползти ещё ближе, терзая острыми зубами моё понурое эго.

Изменения встречались куда реже, чем банальные уничтожения. Ведали изменениями карлик и великан, Великая не вмешивалась. Как оказалось, изменить что-либо куда труднее, чем просто уничтожить, и я недоумевал, почему распределение именно такое? Неужели мужчины забрали себе более трудную, да что там, более грязную часть работы?

Низкорослый обожал использовать кровь. Не обязательно человеческую, хотя несколько раз горбатый приносил в жертву осуждённых на смерть преступников. Когда попадались маги, работа карлика продвигалась семимильными шагами: первородная хранила в себе магию, изменения происходили без дополнительных ритуалов.

Всякий раз, когда раздавался особый, троекратный стук в дверь и стража заводила в подвал закованных в кандалы несчастных, я невольно покрывался мурашками, во рту пересыхало, а через некоторое время меня начинало потряхивать и тошнить. Ужасало, что в эти моменты карлик становился особенно радостным и оживлённым.

Я относился к Всадникам если не как к самому Незыблемому, то как к высшим существам, наделённым магической силой, и даже помыслить не мог, что они используют такие жестокие и грубые методы. Много ли нужно магической энергии, чтобы немного подправить герб на свитках? Неужели для этого нужно приносить человеческие жертвы?

Великан работал скрытно, меня к себе и близко не подпускал. Когда я робко предлагал помощь, он молча и зловеще поигрывал мускулами, либо благодарил так угрюмо, что я быстро усвоил: навязываться не стоит.

Зачем нужны магия стихий и кровь, а то и первородная для изменений, а тем более уничтожений свидетельств, я понял не сразу. Всадники могли легко перемещаться в пространстве (и даже перемещать меня вместе с собой), потому поначалу предположил, что для Великих переместить к себе, уничтожить или изменить любой предмет, а затем вернуть его на место, яйца выеденного не стоит. Но магия высокородных работала иначе. Они вольны были перемещать лишь себя и тех, кто полностью находился в их власти, к примеру, меня, принадлежащего Великой, или переданных Всадникам заключённых, приговорённых к смертной казни.

Поэтому Всадники действовали хитро. Создавали образ предмета, работали над ним, и только после этого настоящий предмет обновлялся или исчезал. Вот для этого и нужна была магия стихий, а порой кровь и первородная.

Как известно, слабый маг, приносящий кровавую жертву, с большей вероятностью добьётся успеха, чем сильный маг, жертв гуманно избегающий. Балом правили те, кто шли к своей цели по головам, подбирая по пути всё, что могло понадобится дальше, в том числе и чужие жизни.

Физическое уничтожение предмета происходило только после магической работы.

Всё выглядело более чем правдоподобно. Например, после работы над образами свитков из неправедной реальности в хранилище монастыря начинался пожар. Большая часть манускриптов сгорала, по «нелепой случайности» уничтоженными оказывались именно нужные свитки. Небольшие изменения происходили в реальности как бы сами по себе, а потому требовали при магической работе гораздо больше усилий.

Нередко вечерами меня звали в комнаты, в которых весь день работали Всадники-мужчины. Пол, а часто и стены оказывались залиты жертвенной кровью, и иногда приходилось до утра трудиться, смывая тошнотворные следы, чтобы утром Всадники вновь творили незыблемомерзкие дела в чистоте и уюте.

Зачем Всадники так часто перемещались из одной дальней части Амаге в другую, оставалось для меня загадкой. Но чаще всего мы всё же находились в дорогом моему сердце Болео, столице Амаге.

Однажды мы перенеслись в древний монастырь Святого Трилистника, расположенный на окраине Нижнего Болео. Во дворе нас с глубоким поклоном встретил настоятель, едва ли не упав на колени перед Всадниками (чем снова зародил во мне сомнение относительно их природы). После чего проводил в отдельно стоящее здание, в котором находилось несколько келий такого ничтожного размера, что комфортно там себя могла бы чувствовать разве что крупная крыса, и ещё одно странное помещение. Хотя я не был во Дворце Возвышающегося, но главный придворный зал представлял себе именно так, по крайней мере, его площадь и высоту. У меня никак не укладывалось в голове, почему в кельях я то и дело задевал головой потолок, а в «тронном зале», который моментально облюбовали себе карлик и великан, высота поражала воображение. Я всё никак не мог адекватно оценить её, но представлял, что она примерно равна трём-четырём ростам Великого.

Но к этому я вскоре привык, потому что Всадники задали моему бедному мозгу загадку потруднее. Когда я на утро зашёл в огромное «рабочее помещение», то в ужасе увидел, что одна из его стен загадочно мерцает, поверхность бурлит, словно варево в котле нерадивой хозяйки, которая беспечно перестала следить за горящим под котлом огнём и набросала дров как попало.

Дальше – хуже. Стена стала прозрачной, и я увидел, что происходит в соседней комнате. А ещё через несколько мгновений сообразил, что это не соседняя комната, Всадники наблюдают за теми помещениями в монастыре, которые им интересны. Я догадывался, что всё это дел рук моих загадочных хозяев, вряд ли монастырь располагал такими колдовскими комнатами. Мне хотелось узнать как можно больше подробностей, но меня ожидаемо выгнали.

Но поскольку в монастыре мы задержались почти на неделю, кое-что разведать всё-таки удалось.

Горбун и великан пристально следили за действиями монаха-писаря, который ночами, крадучись, пробирался в монастырскую мастерскую и при неверном свете свечных огарков марал огромные свитки поспешной писаниной.

– Он не из этих двух, – наконец вынес вердикт высокий.

По счастливой случайности я присутствовал при разговоре, поскольку Великая распорядилась отнести мужчинам лёгкие закуски. Я старался слиться со стеной, чтобы не отвлекать своим недостойным видом Всадников, да и, что греха таить, чтобы не выгнали меня светлоокие раньше времени. Из слов великана понять ничего не удалось, но я жадно прислушивался, стараясь в точности сохранить в памяти каждое слово, чтобы затем спокойно поразмышлять на досуге.

– Пойдёт на жертву, – расплылся в ухмылке карлик, потирая огромные волосатые ладони.

Постоянно грязные и сальные, распухшие пальцы горбуна вызывали во мне отвращение.

Великан поморщился и нехотя предложил:

– Можем попробовать поменять местами, отправить монаха обратно.

Низкорослый аж подпрыгнул от возмущения:

– Потратить столько сил на перенос? Не стал ли ты слишком трепетно относиться к людям? Они лишь на фигурки на шахматной доске, забыл?

Высокий гневно топнул ногой:

– Придержи язык.

Великий покосился на меня (я продолжал усиленно притворяться монастырской мебелью, выставив впереди себя, словно щит, поднос, на котором принёс нехитрую снедь) и вдруг впервые за долгое время обратился ко мне вежливо и даже дружески:

– Эллари, не хочешь побеседовать с писарем?

– Как прикажете, господин, – тут же перестав делать вид, что я одно целое со стеной, с поклоном ответил я. – Что мне следует сказать достойному монаху?

– Повтори тоже, что сказал при встрече нам. Поделись наблюдениями, спроси, не замечал ли он чего-нибудь странного, – благодушно продолжил великан.

– И передать ответ вам? – спросил я и тут же понял, что сморозил глупость.

Великан чуть заметно изогнул бровь, не удостоив ответом. Всадники круглосуточно следили за писарем и, посылая меня с разговором, будут наблюдать ещё пристальнее, так что пересказ не понадобится. Я мог бы сообразить и сам.

Я привык к тому, что горожане – жители родного досточтимого города Болео, даже уважаемые всеми Старцы, признавали мой острый ум. Ко мне шли за советами в трудных ситуациях, а получив крупицу мудрости, не скупились на низкие поклоны, восхищённые речи и пламенные благодарности. Никого не смущал мой юный возраст и потрёпанная одежда.

Поиски Знаков и попытки разгадать тайну прибытия Всадников отнимали большую часть моего времени, поэтому работа подмастерьем позволяла разве что не умереть с голоду и не ходить совсем уж в обносках.

Только пару раз в жизни я так умаялся на работе, что не смог даже размышлять о Сущем. В ту пору, томимый нежными чувствами, жаждал заработать достаточно, чтобы поднести Лиете достойные её дары. Осуществив это спорное желание, я ощутил одновременно терзающее ликование, словно обладал сокровищем, показать которое нельзя никому под страхом смерти, а ещё опустошение и сожаление. Мне представлялось, что, победив дракона, я внезапно обнаружил, что накануне его прекрасная пленница бежала, и нет никакой возможности догнать её, или хотя бы понять направление побега.

Дары я подкинул тайно. Но глаза мои, как ни старались, так и не поймали блеск драгоценных камней на шее Лиеты. Тщетно я всматривался в её наряды, надеясь увидеть тунику из великолепного шёлка, одеяния из которого носили разве что при дворе Возвышающегося. И как аккуратно не выспрашивал горожан, никто не заметил увлажнившихся очей Лиеты, когда она, тайно вздыхая, пробегала глазами свиток с любовными балладами самого Джейностина.

Тогда я дал себе зарок больше так не поступать. Душа рвалась к Лиете, но я полагал, что должен всецело отдаться цели более возвышенной и благородной: служение человечеству. Служить же ему в полной мере не представлялось возможным, пока не разгаданы Знаки. А потому постылая работа и презренный металл не могли более отвлекать меня от цели.

Мне часто предлагали денег за советы, которые подчас помогали просителям сэкономить немало средств. В помощи я отказывал редко, а вот от денег неизменно открещивался, даже когда остро в них нуждался.

Моя мудрость не должна была стать разменной монетой. Я не уличный шут, что сыпет премудростями за подачки. Моя цена куда выше. Я знал, что когда-то мне сполна воздастся по заслугам. В обносках и рваной обуви я ходил с высоко поднятой головой, гордился острым умом и наблюдательностью, уважал себя сам и заставил уважать всех, включая премудрых старцев.

Но разговаривая с Всадниками, я ощущал себя недотепой, малолетним дурачком. По неведомой причине выдавал глупость за глупостью, которые помимо воли вырывались у меня изо рта. Я не стал глупее, но разница в статусах с Всадниками придавливала меня неподъёмной плитой. Это бесконечно раздражало и угнетало. Я злился, но снова и снова сам же ставил себя в нелепое положение.

Но такое положение вещей всё меньше и меньше меня устраивало. Предчувствие, что скоро всё внезапно поменяется, колотилось в грудной клетке трепетным соколом. Я точно не знал, когда, почему и каким образом всё случится, но лёгкие струны сожаления об этом, в целом непростом и не устраивавшем меня этапе, трепетали, выдавая едва различимую мелодию. Но я этой мелодией пока не управлял.

Внутри пробуждался, потягиваясь, зевая и неуверенно осматриваясь, тот, другой «я», который дремал всё это время. Я опасался его, восхищался и мечтал когда-нибудь переспорить.

Когда я вырасту, то стану им. А лучше – превзойду и оставлю далеко позади.

Глава 3. Плиний

«Только гость я, гость случайный

На горах твоих, земля»

«Там, где вечно бродит тайна», Сергей Есенин

Но долго сокрушаться не пришлось. Горло сдавило, из лёгких выдавило воздух. Перед глазами пронеслась разноцветная рябь. Помутневшим взором я сумел рассмотреть неслышно вошедшую в зал Всадницу. И тут же мне почудилось, что тысячи ярких серебряных искр с её святящихся дымчатых волос полетели навстречу, словно я стал мишенью, законной добычей. Каждая искорка уверенно достигла цели, маленькие горячие угольки изранили тело. Я мог побиться об заклад, что они радостно верещали и улюлюкали, соревнуясь в том, кто быстрее долетит и больнее ужалит.

Кожа немилосердно нагрелась и нестерпимо заныла. Хотелось броситься на пол и кататься по нему в тщетной надежде унять кошмарные ощущения.

Я было взвыл, но карлик сжал кулаки, поднял вверх и покачал головой, мерзко ухмыляясь, отчего мне в рот словно вставили невидимый кляп. От нестерпимой боли и головокружения я упал на одно колено, но горбун резко взмахнул левой рукой в сторону, от чего волна горячего воздуха подняла меня и слегка подбросила в воздухе. Я снова стоял на том же месте, в той же позе, но это было настолько болезненно, словно все мышцы порвали в мелкие клочья и оставили зарастать как попало. Умоляюще посмотрев на карлика, я опёрся рукой о стену, ожидая, что он снова взмахнёт рукой, заставив вернуться в прежнее положение. Вместо этого горбун крутанулся на месте и кивнул Всадникам головой. Троица очень медленно, одновременно начала поднимать руки вверх, и когда они наконец застыли в одном положении, стало происходить нечто странное.

Всё вокруг меня внезапно увеличилось в размерах, как будто на городской ярмарке я смотрел на мир через колдовское стеклышко мага, притворяющегося шутом.

Но тут же мне пришло в голову (и я уверен, что так оно и было), что не мир вокруг увеличился, а я уменьшился. Стал уже меньше грубо сколоченной лавки, возле которой недавно стоял, небрежно опираясь на неё коленом. Рядом со мной высилась дурно пахнущая горка, и до меня дошло, что это крысиный помёт. Неужели меня решили наказать за дерзость и всё-таки убрать за никчемностью и ненадобностью? Сейчас карлик наступит грубым башмаком, и мокрое пятнышко от меня не придётся даже вытирать, настолько оно будет мало и ничтожно.

Я закрыл глаза, покоряясь незавидной участи и в тоже время пытаясь охватить разумом то, что удалось понять за это время. Приходилось признать, что от разгадки природы Всадников я всё также бесконечно далёк. Покину этот мир, так и не разобравшись с тайнами изменений.

Но тело, которое было остыло, снова начало нагреваться. Неведомая сила оторвала меня от пола. Поспешно открыл глаза и понял, что стремительно лечу по направлению к Всадникам. Карлик дико загоготал и широко открыл отвратительный рот, из которого потянуло гнилью и смрадом. Неужели я лечу в отвратительное отверстие? Неужели буду переварен желудком несносного горбуна?

Но направление движения изменилось, и я понял, что меня несёт в зрачок великана. В один из тех самых зрачков, что втягивали в себя тьму перед рассветом. В неведомую чёрную дыру: ужасающую, опасную и тем не менее манящую. Я попытался закричать, но изо рта не вылетело ни звука. Достигнув зрачка, я легко преодолел это препятствие и погрузился в кромешную тьму.

Неожиданно я обнаружил себя в келье с высокими потолками. Тело продолжало чесаться и болеть, но было уже не до него.

На коленях, спиной ко мне, пред ликом Незыблемого истово молился писарь. Келью освещали пять небольших свечей, пламя которых боязливо затрепетало при робкой попытке приблизиться к монаху, чем выдало меня с головой. Писарь перестал бить земные поклоны, глубоко вздохнул, внимательно посмотрел на свечи и медленно повернулся назад, глядя огромными чёрными глазами прямо мне в душу. Роба из грубой ткани болталась на худом теле. Длинные редкие волосы спутанной копной падали на лицо, острые черты которого придавали облику писаря сходство с монастырской тощей крысой, случайно превращённой в человека, но это впечатление портили глаза. В них плескались неземная мудрость, ядовитая горечь, несвойственная монахам гордость и странно контрастирующее с этим смирение.

«Они послали меня к сумасшедшему», – промелькнула шальная мысль и тут же скрылась под напором других, более важных. «Впервые мне дали серьёзное поручение. Кем бы он ни был, не важно! Я должен оправдать доверие».

– Да хранит тебя Суровое Незыблемое, незнакомец, – глубоким, хорошо поставленным голосом обратился ко мне писарь, не поднимаясь с колен. – Присоединишься к моей молитве?

Странно, ему бы проповеди читать таким внушительным голосом. Свитки переписывать могли и те, кто не обладали подобным врождённым очарованием. Куда смотрит настоятель?

Хотя я никогда не отличался особенной склонностью к учению Незыблемого, после речи монаха захотелось оставить все земные дела, в том числе толкование Знаков (кому они, в самом-то деле, сдались?), тайн Всадников, а главное, фокусов, которые последнее время вытворяла реальность, и посвятить себя служению до конца дней.

– Во веки веков! Храни Суровое Незыблемое всех нас! – я поспешил ответить, как умел.

Никогда мне не удавалось достойно, а главное, правильно, в соответствии с канонами, произнести все эти религиозные формулировки. Постоянно путаясь, что и в какой последовательности следует говорить, как и на что отвечать, я предпочитал обходиться простым светским приветствием. Благо, горожане на соблюдение формальностей смотрели сквозь пальцы. Но сейчас я в монастыре, и к молитве меня приглашал писарь-монах. Если я продолжу вести себя также небрежно, он без труда распознает во мне пришлого чужака.

На первый взгляд, правила казались очень простыми. Самого Незыблемого, творца всего Сущего, поминать всуе в светском обществе считалось дурным тоном, а среди монахов – смертным грехом. К Незыблемому взывали в особых случаях. Отчаявшиеся родители, сидящие у постели тяжелобольного умирающего ребёнка, осуждённые на смерть преступники перед казнью, старики, стоящие на пороге вечности, могли обратиться «напрямую».

Но не только неминуемо маячившая пред очами смерть служила поводом для обращения к «Самому». Считалось, что если благонравная, блюдущая честь девица полюбила парня истинной любовью, и цель её благая и праведная: создать семью, нарожать ребятишек, то молодая могла молить Незыблемого, но только единожды. Если всё же пара не находила общий язык, просить о другом женихе уже не разрешалось. Ведь всем известно, свет истинной любви загорается только в самый первый раз.

В этом случае обращаться можно «уровнем ниже»: к Суровому Незыблемому – так теперь называли царство Незыблемого.

Освещённое благодатью небесного создателя, раньше Незыблемое служило пристанищем верным Крылатым созданиям, на которых в мудрости своей опирался Незыблемый. В царстве том не было болезней и смертей, мучений и страданий, голода и боли. Любовью и нежностью дышали каждый новорождённый листочек, каждая травинка, о счастье и свободе пели птицы и вздыхал ветер. Благоухающие цветы на деревьях уже к обеду становились сочными плодами, вода в роднике оставалась чистой и прозрачной, а на вершинах гор лежала манна Незыблемого. Дороги к большинству вершин были легки и доступны, преодолеть их мог даже ребёнок. Наградой же становилась манна Незыблемого, которая принимала именно тот вкус, что жаждал её вкусивший.

Когда-то среди Крылатых созданий, купающихся в любви Незыблемого, среди цветущих садов в долине, окруженной горами, можно было заметить и Шатаруса. Нет в мире созданий более красивых, чем Крылатые, но Шатарус выделялся даже среди них. Совершенство линий его лика поражало. Огромные бездонные глаза принимали то цвет бескрайнего неба, то игривой травы, то жесткой коры деревьев. Сам Незыблемый нет-нет да улыбался, глядя на неподражаемого Шатаруса. Ему дозволялось сидеть на ступенях невидимого трона, в то время как темнота и свет встречались, преломляясь друг в друге, дабы явить миру сияющего во мраке Незыблемого.

Но шло время, и обласканный своим небесным господином Шатарус так возгордился своим особенным положением, что дерзнул бросить вызов Незыблемому. Выглядело это так, словно отломанный кусочек ногтя с руки человека покусился на своего хозяина. Шатарус и сам не заметил, как оказался за воротами. Милостивый Незыблемый лишь тяжело вздохнул. Он не тронул глупца, сохранил ему презренную жизнь, всего лишь выставив из своего царства, оставив навсегда болтаться между Небом и Землёй.

Вот только Шатарус не раскаялся. Кое-как приноровившись к новым условиям, неблагодарный начал собирать силы, чтобы ударить по Незыблемому. Нашлись недовольные сложившимся положением вещей Крылатые, что примкнули к изганнику, польстившись дерзкими речами.

Предательство Шатаруса сразило Незыблемого. Потемнело небо над царством. Засверкали молнии над горами. Обиженно и угрожающе загрохотал гром. Притихли Крылатые.

С тех пор птицы стали петь тише и неохотнее. Плоды хорошо если созревали к вечеру, а дороги на вершину стали настолько опасны, что преодолеть их едва ли могли самые опытные путешественники. Манна Незыблемого всё чаще оказывалась не того вкуса.

Стало Незыблемое Суровым. Но святости не растеряло, наоборот, только приобрело.

К нему, Суровому Незыблемому, взывают жрецы, монахи, стражники, простые люди, когда нуждаются в защите. Его мы молим денно и нощно. Пред ним преклоняем колени.

Простые смертные всего лишь случайные гости на бренной грешной земле. В свой день и час каждый отправится в Молчащее Незыблемое, приговор этот подписан с самого рождения и обжалованью не подлежит.

Оттуда, из страны вечных грёз, покуда никто не воротился. Но жрецы намекают, что в Молчащем мокро от слёз скорбящих по ушедшим, воздух там так влажен, что одежда никогда не высыхает, солнечные лучи не греют, а только намекают на то, что где-то во Вселенной ещё теплится жизнь. Обитатели Молчащего вечно грезят, но грёзы их горьки, унылы и безнадёжны. Раз за разом несчастные прокручивают в своих головах ошибки, стремятся поступить иначе, да вот только ничего не выходит. Грехи не отпускают, лишь крепче связывают по рукам и ногам. И кажется, что нет просвета. Нет выхода. Нет жизни. Нет забвения смерти.

Но было обещано, что в Судный час распахнутся двери Молчащего. И сам Незыблемый шагнёт из Сурового в Молчащее, чтобы отделить праведных от неправедных. И получит каждый по делам его. Суровое Незыблемое примет достойных.

Суров, ох суров будет тот Суд Незыблемого. Одна надежда, что триединая мать, дочь и душа Славиа вступится за нас недостойных. Да только после предательства вероломного незыблемомерзкого Шатаруса оберегает Незыблемый триединую Славию не только от лишних взглядов, но даже от слов.

А потому не стоит произносить имя Славии всуе, ни по поводу, ни без повода. Налетят тучи злые и грозные, испепелят на месте беспощадные молнии. И молить о прощении бесполезно.

Имя же верной спутницы и небесной супруги Незыблемого жрецы испокон веков скрывали от народа. Известно, что семь прекрасных бессмертных Славниц прислуживают Той, чьё имя нельзя называть.

Чтобы занять место среди достойных, нужно не забывать повторять как можно чаще: «Храни Суровое Незыблемое всех нас». В стародавние времена добавляли: «Оставь нам место во благости своей». Но жрецы сочли мольбу эгоистичной и неприемлемой, а потому произносить запретили. Ибо не пристало Незыблемому оставлять места подле себя кому попало. Не просто так в милости своей возвысил Незыблемый жрецов, они и подскажут, когда придёт Судный день, кого принимать и сажать подле себя, а на кого не стоит тратить время.

Потому праведные жители досточтимой Амаге спешат к жрецам с подношениями, делятся добычей и заработком, отдают лучшие куски.

Но всё же одной фразой «Храни Суровое Незыблемое всех нас» люди сведущие не ограничивались. В зависимости от ситуации, дальше должно последовать уместное продолжение. А вот какое и когда его нужно произносить, я всё время забывал.

– Почту за честь, – совсем стушевавшись под пристальным взглядом хозяина кельи, ляпнул я.

И тут же проклял свой дурацкий язык. Я же не на приёме во Дворце Возвышающегося!

Но писарь словно не заметил промаха. Небрежно оправил робу и гостеприимно подвинулся, приглашая присоединиться к молитве. Понимая, что выхода нет, я опустился на колени рядом. Прорисованный тёмными широкими мазками лик Незыблемого, умело освещенный стоящими по бокам свечами, снизу представал ещё более величественным, неземным и недоступным. Я невольно поёжился, и в то же мгновение мне показалось, что достаточно схематично изображенное по всем каноном суровое лицо исказила усмешка.

Надежда на то, что монах станет бормотать молитву, а я смирно постою рядом, вяло шевеля губами, провалилась. Писарь пал ниц пред ликом и надолго затих. Когда по ощущениям прошло добрых полчаса, ноги немилосердно затекли, а спина взорвалась нещадной болью, я, чувствуя себя очень глупо, переменил положение и тоже бухнулся вперёд, прижавшись лбом к холодному полу. Перемена позы пошла на пользу спине, но не ногам. Тогда я осторожно повернул голову в сторону собрата по молитве и с ужасом обнаружил, что тот не дышит. Выпрямившись, слегка тронул писаря за плечо. Ничего! Тогда я вскочил на ноги и затряс монаха уже изо всех сил. Только трупа мне ещё не хватало!

Хозяин кельи как ни в чём не бывало открыл глаза и, в свою очередь, разогнулся. С удовольствием потянулся, шумно прохрустев позвонками.

– Благодарю тебя, брат! – с поклоном прошептал мужчина. – Совместная молитва во сто крат сильнее одиночной. Ты даже не представляешь, как это важно. Незыблемый должен узнать, – пробормотал он совсем тихо, но я расслышал, всем существом сосредоточившись на странном разговоре.

Я жалел об удивительной способности, которая возникла у меня в ту ночь на площади: мгновенно подмечать мельчайшие изменения. Дар исчез также быстро, как появился. Я даже помнил момент исчезновения: как только присягнул Великой.

Но я не собрал бы Знаки, не предугадал появление Всадников на площади, если бы не обладал наблюдательностью, терпением и способностью полностью сосредоточиться на интересующем предмете или существе.

Во всём мире не нашлось бы ничего, что смогло бы отвлечь моё внимание от писаря. Великолепнейшим куртизанкам, появись у них сейчас нелепая мысль соблазнить меня, пришлось бы с позором отступить. Самым удивительным и несметным сокровищам мира не удалось бы привлечь моё внимание. Я бы даже не взглянул в их сторону. Даже так давно манящие меня тайные манускрипты, готовые поведать все тайны нашего бренного мира, остались бы нетронутыми.

Между тем я поклонился в ответ, но монах, казалось, этого не заметил. Опасаясь, что он снова погрузится в долгий глубокий транс, я торопливо произнёс:

– Брат мой! Поделись своей мудростью, драгоценным монашеским опытом. Во имя Незыблемого!

– Мои молитвы простые и известные. Я повторяю их несчетное количество раз, пока они не начинают звучать сами, независимо от меня и происходящего вокруг, – с лёгкой улыбкой отвечал писарь.

Но как ни старался монах смиренно опустить глаза долу, я заметил в них огонь, блеснувший и тут же погасший. А также то, что в улыбке писаря плескалось куда больше лукавства, чем благодушия.

– О, я не об этом! – тело ломило, вдобавок от чада свечей и духоты начала совершенно некстати раскалываться от боли голова, что мешало подбирать слова с осторожностью.

«Помогли бы, Великие!» – мысленно взмолился я, но ни вразумительного телепатического ответа, ни избавления от боли не получил. Впрочем, всерьёз на помощь Всадников я и не рассчитывал.

– А о чём же? – удивился монах, удобно скрестивший ноги и, казалось, не испытывающий никаких телесных неудобств.

– Я видел Знаки, – прямо выпалил я и в ужасе прикрыл глаза.

Головная боль головной болью, но нельзя же так тупо провалить первое полученное серьёзное задание! При чём тут совместная молитва и увиденные Знаки? Неужели нельзя было подобраться к теме поизящнее?

Мне даже показалось на миг, что неосторожные слова вылетели изо рта не по моей воле. Ох уж эти игры разума, жалкие оправдания психики!

Но, видимо, подсознание горело желанием меня как-то утешить, потому что теперь я уверился, что Всадники не вмешивались в наше общение с писарем, по неведомой мне причине для них это было важно.

Монах вздрогнул всем телом.

– Какие? – требовательно спросил он, пристально взглянув мне в глаза.

В памяти всплыл разговор на площади со Всадниками, обдав неприятной волной непоправимости происходящего. Откуда-то я знал, что совершаю ошибку. Но какую, не понимал, потому что вроде бы цель достигнута: монах разговор поддержал. Мне ничего не оставалось, как довести дело до конца и честно ответить на вопрос.

– Герб на Ратуше, – послушно начал перечислять я, – Лоза раньше изгибалась вправо, теперь – влево. Статуя Единорога на площади Семи Лучей. Он рыл землю правым копытом, теперь опирается на левое. Жрецы стали читать проповеди в субботу, а не в воскресенье, как раньше, и утверждают, что так было всегда. Знаменитая речь Возвышающегося про Незыблемое…

– Как зовут тебя, мой юный друг?

– Эллари.

– Эллари, я – Плиний. Так ты помнишь старый герб с лозой, изгибающейся вправо?

– Да, я же так и сказал.

– Понимаешь, брат, я тоже помню старый герб. Без лозы. И без единорога. Со змеёй, обвившейся вокруг разящей стрелы, – тихо закончил он.

Глава 4. Имена

Мне показалось, что при словах писаря свечи полыхнули алым. В келье заметно посвежело, а когда я изумлённо выдохнул, изо рта вылетело облачко пара. Монах придвинулся ко мне, судорожно, до боли стиснул руку и шикнул:

– Тихо. Слушай!

Меня не надо было уговаривать, я и так каждой клеточкой тела впитывал происходящее. Через несколько секунд, которые показались вечностью, в ушах зазвенело. Решив, что это из-за внезапно наступившей тишины, я с досадой потёр уши, но ничего не изменилось. Писарь раздражённо покосился на меня и больно пихнул локтем в бок. И тут раздался тихий свист, который постепенно перерос в натужный хрип. А затем словно раскат шатарусного хохота пронёсся по келье. Уши моментально заложило.

Я не отрывал взгляд от Плиния. Монах побагровел, вытянул шею и застыл немым изваянием, сжимая в руке фигурку единорога, которая до этого висела у него на шее.

– Вот и всё, – прошептал он потухшим голосом.

В келье снова стало жарко и душно, свечи горели ровно и спокойно, а тишину прерывало только наше с Плинием неровное дыхание.

– Что это было? – отважился спросить я.

– Привет от старого мира.

Голос писаря дрогнул. Он снова бухнулся на колени и замер, на этот раз не приглашая меня присоединиться. Но у меня не было времени ждать. Это были какие-то другие Знаки. Совершенно другие. Непривычные. И я не понимал, как на них реагировать.

Что же происходит?

– Покажи мне свои свитки, – требовательно произнёс я, отбросив всякую осторожность.

Монах медленно поднялся:

– Откуда ты про них знаешь, Эллари?

– Знаю. Время шуток закончилось. Нужно разобраться, что происходит.

Плиний горько, снисходительно и в тоже время покровительственно и мягко улыбнулся. Так мог умирающий старик улыбаться ребёнку, который просит его повременить с уходом.

–Я уже не надеюсь разобраться. Успеть бы запечатлеть.

– Но зачем? Если ты не надеешься сам понять, что к чему, то почему не хочешь передать свитки мне? В этом нет логики. Я моложе. У меня есть опыт работы со Знаками. Я смог бы продолжить твоё дело! Я хочу, очень хочу разобраться!

– Не обижайся, Эллари. Я не слепой и вижу, что ты полон энтузиазма, – мягко начал писарь, и мне очень не понравился его тон, – но ты не сможешь. Ты не из них.

«Значит, он в курсе про Всадников? Ну ещё бы. Его знаки иные. Возможно, он даже знает имена Великих и хочет иметь дело с ними, а не с их недостойным слугой», – с досадой подумал я. Обидчивость сыграла мне на руку, потому что пока я молча дулся и пыхтел, Плиний истово продолжил:

– Двое придут. Незыблемый сохранит меня для них.

Я замер в замешательстве. Стоило ли признаться писарю, что Всадники уже здесь? И не двое, а трое? Что они внимательно наблюдают за ним, а я, ничтожный слуга, послан ими? Разрешения на это мне не давали, но именем Всадников я, пожалуй, вполне мог отобрать так интересующие их свитки.

– Плиний, они… – начал было я.

Но тут меня словно подхватили под мышки невидимые руки, и я обнаружил себя стоящим перед глубоко задумавшимися Всадниками. Обратный переход оказался более лёгким и практически безболезненным, всего лишь немного закружилась голова. Это не могло не радовать. Но я заподозрил, что меня поспешно выдернули из кельи только для того, чтобы не ляпнул лишнего.

Это была одновременно хорошая и плохая новость. Хорошая заключалась в том, что перемещение могло быть заурядным и незатейливым, без боли и страданий.

Но тогда получалось, что театральную постановку с изменением размеров и полётом через зрачок великана разыграли специально для меня? Но зачем?

Не много ли чести? Может, это развлечение для самих Всадников, которым захотелось немного повеселиться? Подобно тому как в праздничные дни на площади Семи Лучей устраивают тараканьи бега на потеху толпе. Никого же не волнует, нравится ли это пойманным насекомым?

А вот это означало уже плохую новость. Данное мне поручение вполне могло оказаться иллюзией. Я чувствовал себя малышом, которому вручили полотенце и дали протереть железную миску, серьёзным взрослым тоном уверяя, что он очень сильно помогает маме с мытьём посуды.

Но был ещё один вариант: экзамен. Цыганские дети на площади играют с мелкими рысятами вроде бы на потеху толпе, но на самом деле родители внимательно наблюдают, как отпрыски реагируют на опасность, как ведут себя в стрессовой ситуации, как взаимодействуют с хищниками, зрителями, братьями и сестрами. Троица испытывала меня?

Спрашивать, какой вариант верный, бессмысленно. Но разобраться придётся. Я уже почти готов «перевернуть доску», заставить Всадников относиться ко мне иначе. Сейчас же нужно наблюдать ещё внимательнее, чем �