Керенский. В шаге от краха

Глава 1. Сон

Революции никогда еще не облегчали бремя тирании, а лишь перекладывали его на другие плечи. Бернард Шоу.

Керенскому снился сон. Он стоял на палубе броненосного крейсера, медленно плывущего по бурному, почти чёрному морю. Вокруг вздымались волны и с силой обрушивались на корпус корабля. Беспокойные пенные барашки взлетали до самых верхних надстроек, оседая рваными клочьями на палубе и стволах орудий и пулемётов.

Волны бушующего моря сопровождали чёрных птиц, что носились над ними молчаливыми тенями. Нет, это были не чайки и не вороны, они были похожи скорее на альбатросов, такими огромными они были. «Вещуны», – прошелестел ветер в ушах и умчался в сторону, оставив Керенского в недоумении.

Сильный шторм трепал многочисленные флажки, прикрепленные к тросу, что протянулся между двумя трубами крейсера. В этом многообразии стягов присутствовали самые разнообразные флаги. Здесь находился и трёхцветный российский флаг, трепетал чёрный анархистский, а в самом конце троса, плескался на ветру кумачовый стяг. По соседству с ними развевались красно-белый и белый с синим крестом, но они находились далеко от вышеперечисленной группы, были там и зелёные с золотым полумесяцем, и сине-красные, и множество других, самых разных форм, оттенков и размеров.

В самом низу троса болтался, держась на последних волокнах пеньковой веревки, русский императорский чёрно-жёлтый штандарт. Он отчаянно хлопал целым полотнищем на сильном ветру, постепенно утрачивая одну за другой тонкие волокна фала, которые ещё удерживали его на общем тросе. Быстро таяли секунды и минуты, оставшиеся до того времени, когда он окончательно оборвется.

Керенский, будучи во сне, оглянулся. Кругом стояли мрачные фигуры с незнакомыми и полузнакомыми лицами. Одних он точно знал, о других лишь слышал. Многие неясные воспоминания и смутные образы замелькали в его голове, но он никак не мог сконцентрироваться на их понимании и в бессилии прекратил этого мучительное занятие.

Крейсер с названием «Гардарика» был не один, в его кильватере шли ещё несколько кораблей, но гораздо меньших размеров. Это были даже не крейсера, а скорее миноносцы. Впереди и слева, неся лёгкий и изящный корпус, скользил по волнам незнакомый крупный корабль.

Приблизив к нему взгляд, Керенский с удивлением смог прочитать название «Галлия». Цветом своего корпуса крейсер походил на цвета российского флага, с небольшой примесью чёрного пигмента. Как будто бы неизвестный маляр, разозлившись, брызнул на его корпус малярной кистью, покрытой чёрной краской.

Не успев ничего подумать по этому поводу, Керенский перевёл взгляд вправо, где тяжело переваливаясь на волнах, шёл параллельным курсом боевой корабль, размерами больше похожий на броненосец. Цвет, в который он был окрашен, казался очень странным. Местами чёрный, местами белый, местами серого, а то и синего цвета. Он был необычен, как своим цветом, так и формой. Его раскраска была до того нелепа, что в любом, смотрящем на него, пробуждала чувство дискомфорта и непонимания.

«Что за адский камуфляж?» – подумалось Керенскому. Напрягая зрение, он смог рассмотреть, что на борту военного корабля гордо красовалась надпись «Метрополия». Все башенные установки «Метрополии» в отличие от «Галлии», оказались развёрнуты в сторону «Гардарики», но орудия в них были зачехлены брезентом.

Грохот раздавшегося вдалеке выстрела заставил Керенского взглянуть вперёд на линию горизонта. Там он смог заметить несколько чёрных точек. Три корабля, пока отчётливо не различимых, двигались встречным курсом прямо на них. Они тяжело покачивались на волнах, шевеля стволами крупнокалиберных морских орудий, торопясь на долгожданную встречу. Названия их были не видны издалека, но Керенский откуда-то знал, что это «Алемания», «Цислейтания» и «Авзония».

Чужая эскадра стала разворачиваться к ним правым бортом и расцвечиваться огоньками пушечных выстрелов. Грохот снарядов, визг осколков и шум падающей воды от султанов разрывов накрыл всё вокруг.

В ответ «Гардарика» разразилась бортовым залпом. «Галлия» ещё раньше ощетинилась грохотом многочисленных выстрелов. Не осталась в долгу и «Метрополия», выдав по вражеским кораблям оглушительный залп всем бортом.

Вокруг закипел яростный бой. Керенский стоял на носу крейсера «Гардарика». Протяжно свистели осколки, его накрывала волна бурного моря, но он оставался полностью невредимым и даже сухим. Всё, как во сне. В это время вокруг начали падать люди.

Вскрикнул наводчик, зажав рукою рассечённое осколком лицо. Рухнул Керенскому под ноги обезглавленный снарядом матрос. Свистели осколки и гремели снарядные разрывы. Одна из болванок ударила прямо в командирский мостик, расшвыряв по сторонам куски обшивки и людей. От этого удара окончательно порвался фалреп, на котором ещё чудом держался императорский штандарт.

Кусок верёвки с чёрным двуглавым орлом на жёлто-чёрном фоне спланировал на скользкую от воды и крови поверхность крейсера и прилип к ней. Бой разгорался всё сильнее. Люди, перемещаясь по кораблю бегом, стали скользить по палубе, покрытой водой, свежей кровью и сгоревшими крупинками пороха. Надрывался в диком крике ужаса и боли раненый матрос, в тяжёлом бреду стонал молодой лейтенант, потерявший руку. Молча лежали трупы погибших.

А снаряды всё летели и летели в обе стороны. Задымил и стал выходить из боя крейсер «Галлия», ожесточённо отстреливаясь по врагу из всех уцелевших орудий. Маневрируя, он стал отставать, прячась за корпус «Гардарики», идущей полным ходом.

Русский крейсер, невзирая ни на что, шёл вперёд. На нём продолжали погибать люди, но он сопротивлялся, не сбавляя хода. В это время «Метрополия», шедшая справа, также стала отставать, давая возможность вражеским снарядам поражать корпус «Гардарики».

Союзный броненосец тоже горел. Испуская чадящий удушливый дым, он сбавил ход и стал в кильватер русского крейсера, который безжалостно расстреливала основательно потрёпанная тройка вражеских кораблей.

Мелкие вспомогательные кораблики терзали друг друга огнём мелкокалиберной артиллерии, но никто не обращал на них внимание. Лишь только один раз на них огрызнулась чёрная громадина под названием «Алемания», после чего кораблик с гордым названием «Трансильвания» резко замедлил ход и стал тонуть. На нём возник пожар, заметались люди, но это уже никому не было интересно.

А «Гардарика» тем временем горела от носа до кормы, корчась в попытках затушить пожары силами самоотверженной команды. Капитан крейсера, надрываясь, кричал в переговорное устройство, требуя от машинного отделения замедлить ход и сделать поворот оверштаг.

Но оттуда лишь слышались слова о том, что поворотные рули заклинило, их тросы перебило осколками снарядов и машинное отделение могло только замедлить ход, но возможности отвернуть у крейсера уже не было.

«Гардарика» стала замедлять ход, содрогаясь всем корпусом от выстрелов и разрывов снарядов. «Галлия» и «Метрополия» совсем отстали и стали поворачивать назад, бросая своего союзника на волю судьбы.

Керенский посмотрел вверх на флажковый фал. Флаги сместились, русский трёхцветный флаг стал отрываться, но пока ещё держался, зато чёрный и красный трепыхались совсем рядом друг с другом, как ни в чём не бывало. Он перевёл свой взгляд вниз.

Многочисленные пробоины и пожары покрывали весь корпус «Гардарики». Везде виднелись чёрные подпалины от бушевавшего огня, и бурела засохшая и свежая кровь. Неприятели постепенно сближались. Уже стали отчетливо видны следы многочисленных пожаров на корпусах кораблей врагов и пробоины в их бортах.

«Авзония» еле плелась, разбитая и дымящая многочисленными пожарами. Оттуда уже не были видны вспышки выстрелов, лишь только доносились отчаянные крики пытающихся справиться с пожарами людей.

«Цислейтания» пострадала не меньше, но все еще продолжала огрызаться огнём выстрелов из своих орудий. Лишь только «Алемания» по-прежнему шёл вперед, не обращая внимания на пробоины и разрушения. Огонь её башенных орудий в клочья разносил надстройки «Гардарики». Казалось, что быть русскому крейсеру на плаву осталось совсем недолго. Но команда русского корабля совершила чудо. Кренясь на левый борт, крейсер стал разворачиваться, и с его борта поочередно рухнули в воду ленивыми тюленями длинные сигары смертоносных торпед.

Оставляя за собой белые буруны, они устремились к назначенной цели. Две из них ударили в «Цислейтанию», а три – в «Алеманию». Оглушительные взрывы потрясли оба корабля. С них почти прекратился вестись огонь, а команды тут же кинулись спасать свои судна.

И «Галлия» и «Метрополия» сразу же после этого увеличили ход и помчались добивать врагов. Оставшиеся в живых на «Гардарике», только бессильно смотрели им вслед. «Гардарика» была абсолютно беспомощна и не могла участвовать в разделе победы. На её палубе вповалку лежали трупы людей и стонали раненые. Воевать больше было некому.

«Галлия» была уже далеко впереди и не обращала никакого внимания на погибающую «Гардарику». «Метрополия» тоже успела умчаться вперед, когда с неё упали в воду две блестящие чёрные торпеды. Цепь пузырьков воздуха сопровождала их ход.

Оба снаряда направлялись в сторону ничего не подозревающего русского крейсера. На нём слишком поздно заметили след от торпед и теперь, цепенея от ужаса, наблюдали за тем, как приближается сама смерть. Почти мгновенно ниже ватерлинии глухо рванули взрывы, вметнув вверх столбы воды вперемешку с кусками обшивки и брони.

Крейсер пошатнулся и, кренясь на правый борт, стал быстро набирать воду. Имперский штандарт, стремительно подгоняемый струей воды, несущейся по наклонной палубе, тихо соскользнул в воду и сразу пошёл на дно. Чёрный флажок, трепещущий некоторое время наверху, оборвался и также рухнул в воду.

На тросе остался лишь один красный флаг. Был он уже не кумачового цвета, а бурый и тяжёлый, пропитанный кровью погибших моряков. Он почти не трепыхался на ветру, отяжелевший и разбухший, а лишь безучастно висел на тросе, напоминая, скорее, знак поражения, чем победы.

Уже просыпаясь, Керенский смог рассмотреть, как к почти затонувшему кораблю подплыл английский броненосец и, взяв на буксир крейсер, полностью потерявший управление, потянул в неизвестность. На борту корабля спешно закрашивалось прежнее название и наносилось новое – «Саттелит». На этом Керенский окончательно проснулся.

«Что за хрень снится?» – подумалось ему. Сумбурный и исключительно неприятный сон навевал тоску. От пережитых потусторонних событий во рту была противная горечь. А горло саднило так, как будто он и на самом деле погружался вместе с кораблём в холодное Балтийское море.

Хотелось заглянуть в интернет и найти там все ответы на мучавшие его вопросы, но интернета не было, как и всей его прошлой жизни.

– А у нас есть сонник? – спросил он вслух, обращаясь к лежащей рядом жене, сладко зевающей во весь рот.

– Где-то был, – щурясь со сна, проговорила она.

– Ладно, не надо! – какой ещё сонник… Ни один сонник не сможет объяснить те абсолютно чёткие образы, которые Керенский увидел во сне. Вот только концовка его была весьма непонятна. Но всему можно найти объяснение, найдётся толкование и этому образу.

– Ольга, тебе придётся уехать.

– Куда? Зачем? Почему?

– Твоя жизнь в опасности, как и моя.

– Но почему, с чего ты взял?

– Меня вызывают на партийное совещание. Будут расследовать правомерность моих действий по роспуску заключённых в тюрьму царедворцев и жандармов.

– Но ведь это невозможно, ты же прав. Ты очень справедлив и гуманен. Они поймут и простят.

– «Поймут и простят! Где-то я уже слышал эту фразу, – подумал Керенский. – А… вспомнил! Саша Бородач с его коронной фразой: «Прошу понять и простить!» Вслед за ней обычно идут лечебные побои и водворение в камеру. Да, что тут скажешь. Не в бровь, а в глаз сказала супруга. Вот что значит женская интуиция. С одной фразы всё поняла. Но не хотелось бы».

А вслух он ответил:

– Не поймут и не простят. Этому сборищу, что заседает в Петросовете, не объяснишь ничего. Тебе с детьми нужно срочно уехать. Мало ли что. Милиция пока слаба, а анархия отнюдь не мать порядка. На меня могут напасть, но это ладно. А вот если нападут на тебя или детей, я этого не переживу. Собирайся, забирай детей и в течение недели выезжай в Финляндию, а оттуда уже в Швецию. В Швеции сядешь на пароход, который идёт в Испанию. Там осядешь в Мадриде. Будем с тобой переписываться. И мы с тобой, на всякий пожарный случай, разведёмся.

– Ты что, обомлел? Саша, ты сошёл с ума. Какой развод, какая Испания? Мы здесь уважаемые люди, а там я кто буду?

– Не переживай, с собой увезёшь десять тысяч золотом. Этих денег тебе хватит надолго. А, кроме того, приезжает Савинков и Ленин, ты не понимаешь, что это за люди. Здесь начнётся такая заваруха, что только брызги крови полетят в разные стороны. А ты мне связываешь руки. Они возьмут тебя и детей в заложники и будут меня шантажировать. Это революция, детка. Вспомни французов и гильотину. Ты думаешь, у нас будет не так?

– Они не посмеют, – в ужасе прошептала ошеломленная супруга.

– Не посмеют? – усмехнулся Алекс. – А сколько сейчас сидит в тюрьме некогда великих и всевластных людей? Разве они думали, что так будет, и с ними смогут так поступить? Молчишь? Теперь ты поняла, что мои жизнь и судьба каждый день весят на волоске, а вместе с моими и ваши?

– Но зачем же разводиться? – недоумевая, спросила Ольга Львовна.

– Чтобы тебя не смогли достать и в Испании. Эти люди все жили за границей. Разве трудно послать двух проверенных людей за тобой и уничтожить семью, чтобы отомстить мне? А так ты хоть немного будешь защищена. Соглашайся! Не ради себя, дорогая, а ради наших сыновей!

– А как же ты? – с благодарностью прошептала супруга.

– Разберусь! Меня так просто не возьмёшь! Подавятся, сволочи. Я… вождь революции, а не эти меньшевики да большевики. И в моих руках будет власть! Если, конечно, меня не убьют раньше, – оговорился он.

Это оговорка окончательно сломила сопротивление супруги, и она, покорная судьбе, поплелась в ванную умываться, размышляя о внезапно свалившейся на неё напасти. Керенского же без преувеличения ждали великие дела. По крайней мере, он на это надеялся.

Ехать в Петросовет решительно не хотелось, но накануне позвонил Коновалов и радостно известил, что они с Терещенко приняли все меры, чтобы всё прошло более-менее гладко. А заодно добавил, что его усилия не прошли даром и Керенского с нетерпением ждут в английском и французском посольстве. А Михайло, в смысле Терещенко, который знал пять иностранных языков, готов обеспечить синхронный перевод их встречи.

«Вот же, благодетели, – подумал Керенский. – Так и норовят помочь, когда их не просят. С корабля на бал, что называется». Не успев разобраться с Петросоветом, ему уже необходимо бежать в посольства пресмыкаться. «Ага, щазззз, бегу… волосы назад…» Уж он был научен собственным горьким опытом общения с англосаксами, эти помнят всё и не прощают ничего. Французы были не намного лучше со своей фантастической расчётливостью.

В общем, Алексу Керенскому пока надо думать не о послах, а о Петросовете. Как же он был сейчас на грани, ступая по тонкому политическому льду после переворотного хаоса! Очень тонкому льду.

Сегодня было уже третье апреля. До приезда главных эсеров Чернова и Савинкова оставалось совсем немного времени, меньше недели. А небезызвестный Ильич, он же Старик, он же Ильин, он же Якоб Рихтер, он же Вильям Фрей, он же Ильинский, Куприянов, Т., Б.М., и ещё больше ста псевдонимов, сокращений, партийных кличек, пока не запомнился всему миру, как В.И. Ленин, уже был в пути.

«Ленинский» поезд, на всех парах мчащийся в революцию, уже тронулся с вокзала в Цюрихе. В Швеции вождь был ласково встречен несколькими агентами, а на границе с Финляндией подвергся досмотру русских таможенников под командованием АНГЛИЙСКИХ офицеров (и это задокументированный реальный факт!) и был пропущен дальше, где благополучно сел в поезд, направляющийся в Петроград.

Алекс Керенский узнавал об этих передвижениях чуть ли не первым. Его министерства усиленно работали. Похожие сообщения шли и из Петросовета, да и много ещё откуда, например от того же Коновалова, который узнавал об этом у Терещенко или из других буржуазных источников. В общем, неважно сейчас всё это было.

Довольно урчащий автомобиль доставил Керенского прямиком к главному входу Таврического дворца, где и остановился. Замечая знаменитую личность, праздношатающиеся солдаты и матросы останавливались и громко приветствовали министра. Воспользовавшись случаем, совсем как участники передачи «Поле чудес», Керенский «толкнул» перед революционным электоратом в высшей степени эмоциональную речь.

Надрывая горло, яростно жестикулируя, он вдохновенно врал, напрягая память и фантазию, брызжа не только слюной, но и замечательными лозунгами эпохи позднего СССР. Обещая несбыточное, пропагандируя мир во всём мире, светлое будущее, напополам с оголтелой агитацией за себя любимого. Лозунги были простые: много хлеба, воли, денег и ба… и развлечений.

В общем и целом речь удалась. Удовлетворённо выслушав в свой адрес восторженные аплодисменты, Керенский прошёл в здание Государственной думы, сразу погрузившись в атмосферу вони и смрада помещения, разбомбленного за последний месяц дикой толпой.

Глава 2. Меньшиков

«Если кто погубит Россию, то это будут не коммунисты, не анархисты, а проклятые либералы» Ф.М. Достоевский

Быстро пройдя через загаженный окурками и плевками холл, Керенский направился сначала в зал заседаний, где проходило очередное собрание солдатских депутатов. Зная, что его ждут в библиотеке, он не торопился. Своим появлением в зале Керенский вызвал бурю приветственных криков. Поздоровавшись сразу со всеми, он быстро прошёл к трибуне, где ему сразу уступил место предыдущий оратор.

Хриплым, словно бы пропитым и прокуренным голосом, хотя не пил и не курил, Керенский начал выступление перед собравшимися депутатами, надрывая уже заболевшее горло. Предвосхищая вопросы солдат и рабочих, яростно жестикулируя, он описывал свои достижения на посту министра юстиции и внутренних дел.

Кратко его речь можно было уложить в несколько предложений: из тюрем всех выпустил, милицию организовал, оказывает посильную помощь ссыльным, защищает народ. А уж как несладко приходится царедворцам в тюрьме, это была отдельная песня, которую он пропел не хуже Кобзона или, скажем, Шнура.

Не сдерживаясь, где-то сгущая эмоциональные краски, где-то наоборот, обеляя себя, Алекс Керенский рассказывал о тюрьме и личных беседах с генералами и сенаторами. Под конец его спича зал почти ревел от восторга, многие вскочили с мест и, размахивая руками, радостно кричали, мстительно скалясь. Те, кто не вскочил, стучали прикладами винтовок по полу, доламывая кресла, на которых сидели.

Отовсюду слышались громкие окрики.

– Так им и надо, мироедам! Эксплуататоры! Изверги! Деспоты! Долой самодержавие! И прочие столь же вдохновляющие лозунги. Керенский же любуясь эффектом, вызванным его словами, про себя думал о потрясающей наивности протестного электората и о том, как им легко управлять.

Дождавшись, когда все более-менее успокоятся, он продолжил.

– Товарищи! Несмотря на всё вышесказанное, я хотел бы обратиться к вам с предложением: отпустить из тюрьмы тех людей, которые готовы работать на революцию и потом и кровью заслужить себе прощение. А многие, находясь в тюремных условиях, стали настолько больными, что надо им дать возможность помереть дома, в постели. Мы ведь не звери, товарищи?

Толпа депутатов недоумённо молчала. А Керенский, пользуясь паузой, продолжал.

– Это у них комплекс звериного оскала империализма, но мы, революционеры, живём другой жизнью и идеалами. Прошу вас, уважаемые солдаты и рабочие, воспользоваться данной вами властью, чтобы облегчить условия содержания некоторых заключённых и освободить тех, кто готов с нами сотрудничать на благо Свободной России.

Пауза была недолгой. Снова со всех сторон послышались возгласы.

– Разрешаем! Чего уж там! Мы же и вправду не звери! Только тех, кто полезен!

– Огромное вам человеческое спасибо, – отреагировал на это Керенский. – Я выполню ваш наказ, дорогие делегаты.

И, пуская скупую мужскую слезу от переполнявших его радостных эмоций, Керенский вышел из зала заседаний. Внутренне торжествуя, он отправился в библиотеку, где его ожидали господа-товарищи революционэры.

Его уже откровенно там заждались, что сразу же и показали. Как только он вошёл, к нему обратился председатель Петросовета Николай Чхеидзе.

– А ми вас ждём давно, товарыщ Керенский. Нэхорошо так поступать! У всех митинги и выступления.

– Извините, товарищи! – сразу же деланно покаялся Керенский. – Сначала меня задержали рабочие, что встретили у входа. А потом, в силу непреодолимых обстоятельств, меня буквально затащили в зал заседаний, чтобы заслушать доклад о проделанной работе министерства юстиции на благо революции.

– Ну, и что вы им сказали? – с усмешкой спросил Плеханов, приподняв подбородок с торчащей на нём редкой бородкой.

«Сидел бы ты молча, старый козёл, – нелицеприятно подумал о нём Керенский. – Размекался тут, французский ставленник. Прямиком из Ниццы мчался в Россию. Одни сюда, другие, опосля, обратно. Шило с мылом поменяли местами. С пляжа на революционный бал. Клоуны! Ладно, посмотрим».

– Вы меня вызвали для отчёта или поговорить на другие темы?

– Отчёт вы дадите князю Львову, – ответствовал ему Плеханов, с ходу взяв на себя обязанность быть главным в этом допросе. – Всех здесь присутствующих интересует один, но очень важный вопрос… А именно, на каком основании вы выпустили царских чиновников, заключённых в тюрьму за свои преступления перед народом Российской империи?

Керенский только усмехнулся про себя.

– Я только что получил на это разрешение делегатов Совета солдатских и рабочих депутатов. Они полностью поддержали моё решение. А, кроме того, мною были выпущены только те, против кого не было найдено ни одного факта злоупотребления властью. Большинство царских чиновников я заключил под стражу по своему собственному почину, дабы они не мешали свершиться Февральской революции (реальный факт).

Мне пришлось выдёргивать ядовитые зубы гадюке самодержавия, и после того, как ядовитые зубы выпали, змея реакционной власти больше не представляет опасности. Большинство из выпущенных мною согласились сотрудничать с новой революционной властью. Глупо не воспользоваться их умениями себе на пользу.

– Вы врёте! – не сдержал эмоций один из большевиков, кажется Залуцкий.

Керенский повернул к нему голову.

– Судя по вашей логике, я вру всегда. Но что сделали вы для революции? Где вы были в то время, когда я лично арестовывал царских министров? У себя дома или на партийной квартире, обсуждая программу своей партии?

Залуцкий опешил и не нашёлся сразу, что сказать.

– Ваши заслуги перед революцией всем ясны. Но непонятна цель освобождения царских преступников, – решил внести свою лепту в выяснение вопроса Хенрих Эрлих, представляющий еврейский Бунд.

– Я уже объяснял. Все самые одиозные деятели сидят. Мы же не звери! Смертная казнь отменена, народ победил. Россия свободна!

– Александр Фёдорович, перестаньте говорить лозунгами, – мягко прервал его спич меньшевик Скобелев. – Вы отдаёте отчёт в своих поступках и их предполагаемых последствиях?

«Ессстессственно!» – усмехнулся про себя Керенский, но не стоило это говорить вслух, для расспрашивающих его господ-товарищей были заготовлены совсем другие фразы.

– Я уже говорил о своём отношении к мерзким царедворцам. Те, кого я посчитал нужным выпустить из тюрьмы, были отпущены либо под залог, либо под домашний арест. И следствие по многим из них продолжается.

– Ну, если так, – несколько разочарованно проговорил Скобелев, – тогда ладно. Мы не должны потворствовать «бывшим».

И тут Церетели, молчавший все время и вроде как бывший на стороне Чхеидзе и собственно самого Керенского, неожиданно показал зубы поднаторевшего в ссылке и тюрьмах кавказца.

– У меня есть сведения, уважаемый министр юстиции, что вами выпущены на свободу деятели русских монархических организаций: доктор Дубровин и боевик-черносотенец Юскевич-Красковский.

Это был серьёзный ход, оказавшийся для Керенского неприятным сюрпризом. На несколько секунд в помещении библиотеки повисла неловкая, даже можно сказать, угрожающая пауза. По губам членов Петросовета проскользнула улыбочка. У кого-то ехидная, у кого-то понимающая, а у кого-то злая или недоумённая.

– А вы в курсе того, что это мною лично были даны указания о задержании обоих этих деятелей? (реальный факт).

– Ммм…

– У вас есть время, вы можете проверить, если не знаете.

– Да, так и было, – подтвердил Чхеидзе, который хорошо знал все эти события, мимоходом взглянув на Церетели. Но тот не сдавался.

– Допустим! Но они ярые антисемиты и жизнь многих наших товарищей в связи с этим находится в опасности, – уставившись на Эрлиха, парировал Церетели.

Здесь у Керенского был неоспоримый козырь.

– Не передёргивайте, уважаемый Ираклий Георгиевич. Дубровин отродясь антисемитом не был, а потому и не опасен. Вся их организация разгромлена во время первых дней февраля (реальный факт) и они бессильны что-либо сделать. Народ отвернулся от них, от царя и от церкви. Поэтому я и отпустил Дубровина, увидев, что он осознал всю глубину провала, своего и своей партии «Союз русского народа». Нет ничего приятнее, чем смотреть на раздавленного поражением врага.

Эта фраза словно губкой смыла с лиц всех присутствующих разные улыбки.

– Что касается Юскевич-Красковского, то после ареста он перестал заниматься своей деятельностью и стал смотрителем архива партии, называемой «Русский народный сою́з и́мени Михаила Арха́нгела». Он уже давно отошёл от боевой деятельности, проиграв её эсерам во главе с Борисом Савинковым. Юскевич не представляет опасности. В крайнем случае, мы совместно с Борисом найдём его. Свободных камер полно и палачей тоже.

Упоминание о Савинкове и тюрьме сразу внесло большую ясность, и Церетели замолчал.

– Ну, что, товарищи? – продолжил разговор Чхеидзе, – у кого ещё какие вопросы остались к нашему министру?

– Вы единственный из социалистов находитесь в составе Временного правительства, что вы можете сказать о его работе? – задал вопрос Плеханов.

– Пока, товарищи, вокруг царит форменный хаос, и я приглашаю всех вас войти в состав обновлённого правительства при первой же возможности.

– А такая возможность разве будет? – сразу усомнился в этом Плеханов.

– Да, правительство слабо и противоречиво. Старые разногласия имеют место быть. А, кроме того, товарищи, для каждого из вас не является секретом, что власть в этой стране принадлежит целиком и полностью Петросовету, поэтому грядущие катаклизмы неизбежны.

– Гм, интересное видение назревших проблем, – хмыкнул Плеханов.

– Да, мне нужна ваша помощь, товарищи. И особенно глубокоуважаемого мною Георгия Валентиновича Плеханова, этого истинного светоча учения марксизма. Нашего учителя, почитаемого революционерами всех партий и народов. Человека, который указал на путь, с которого мы никогда не сойдём!

– Гм,– Плеханов не ожидал такого открытого восхваления, но будучи весьма самолюбивым, причём, до болезненного состояния, даже не заметил, как подался на эту ничем не прикрытую лесть.

– И кем бы вы хотели меня видеть в правительстве?

– Я уверен, что вы сможете справиться с любой предложенной должностью, и даже роль Председателя правительства вам будет впору, но боюсь, что другие министры будут саботировать ваше назначение на эту должность и всячески мешать работать.

– Да я бы и сам не согласился. Мне предстоит много работы и власть как таковая меня не прельщает.

– А как вы смотрите на то, чтобы стать обер-прокурором? Наша церковь просто вопиет о необходимости своего обновления. Уверен, на этой должности вы принесёте только благо русскому народу.

– Гм, это трудный вопрос, мне надо подумать над этим. Но всё же, это пока не является насущной необходимостью. Временное правительство не собирается подавать в отставку, а потому я считаю наш разговор исчерпанным и прошу всех здесь присутствующих отпустить работать товарища Керенского. Ведь на нём лежат две горы весьма непростых министерств. Как вы считаете, товарищи?

Ни у кого возражений не нашлось, и после взаимных прощаний и рукопожатий Керенский вышел из помещения библиотеки, с трудом сдерживая рвущееся наружу дыхание и учащенное сердцебиение.

Несмотря на ощутимый холод в Таврическом, Алекс был мокрым, как мышь, и столь же испуган. Он готовился к речи, глубоко заталкивая собственный страх. Но всё равно боялся, его неотступно преследовало ощущение неизбежности расплаты за свои поступки. Первый раунд внутрипартийной борьбы пока удалось выиграть, беда миновала. Теперь можно спокойно вздохнуть и начать реализовывать вторую часть своего плана. Ведь время не ждёт, оно одинаково безжалостно ко всем людям.

***

Выйдя из Таврического дворца, Керенский несколько замешкался. Его, что называется, тянуло в разные стороны. Нужно было везде успеть, а лучше сразу быть одновременно в нескольких местах. Так до конца и не определившись, он решил ехать в своё министерство и уже по дороге хорошо обдумать все, о чём услышал.

Завтра он всё же планировал посетить английское и французское посольство. Он не верил, что месье Палеолог и сэр Бьюкенен что-то могут пустить на самотёк. Не того формата люди, совсем не того.

Терещенко будет переводить, а он слушать и говорить в ответ. Да только дело было в том, что Керенский отлично знал английский и достаточно хорошо понимал французский. Этих знаний хватит для того, чтобы проверить правильность перевода а-ля Терещенко.

И это радовало. Страшно было то, что ему придётся улыбаться и образно говоря, «лизать задницы» этим господам. А что до этого дойдёт, уже было ясно. Иностранцам нужны были карманные революционеры и картонные диктаторы, иначе их игра не стоила тех свеч, которые они уже потратили.

Это не печеньки, а серьёзные деньги и ресурсы. Здесь была возможность свалить не неуклюжее правительство страны-лимитрофа, а целую империю, просуществовавшую без малого триста лет. Игра шла по-крупному. И Керенскому не хотелось быть жертвой сумасшедшего студента, в наркотических парах решившего убить его ради торжества справедливости этих господ.

Наёмные убийцы были всегда и во все времена, а уж в революционном Петрограде, так и подавно, их было предостаточно. А потому завтра ему предстояла операция подобострастия и униженного прошения, как бы ни противно это звучало. Но ничего, дайте только срок, он сполна расплатится с этими заносчивыми господами, а пока не время. Он только лишь начал разбрасывать камни, они ещё не проросли.

Уже подъезжая к министерству, в голову Керенскому пришла мысль, что у него нет собственного печатного органа, который был бы полностью ему подконтролен и потихоньку выдвигал выгодные ему определённые идеи.

Юридические газеты, вроде газеты «Право», или еженедельники, как например «Юридический вестник», мало подходили на эту роль. Нужно было что-то посильнее и напрямую к нему не относящееся. Эсеровские газеты категорически не подходили для этой роли.

Меньшевистские, большевистские, а также газеты, контролируемые либерально настроенными кадетами, тоже однозначно исключались из этого списка. А ведь Ленин говорил о том, что печатное слово – эта та сила, мощь которой очень часто была недооценена. И не случайно большевики, придя к власти, первым делом запретили всю свободную печать, оставив только подконтрольные им или союзнические газеты анархистов и левых эсеров.

Приехав в министерство и шествуя в свой кабинет, Керенский мимоходом обронил секретарю.

– Володя, найди и представь мне список всех газет и журналов, выпускаемых в Петрограде, а также их главных редакторов. Да, пожалуй, и главных публицистов. Надо посмотреть, кто есть кто.

Через час Володя Сомов занёс к Керенскому целый ворох самых распространённых газет. Отдельно был доставлен список редакторов и ведущих публицистов, а также партийная принадлежность того или иного печатного органа. Газет и журналов было великое множество, начиная от журнала «Вокруг света» и заканчивая чисто женским «Журналом для хозяек».

Листая пачку разномастных газет, от самого маленького «Петроградского листка», выходившего на одном листе, до художественных приложений к журналам вроде «Нивы», Керенский только хмыкал.

« Ах, какое самодержавие плохое, ах, какая реакционность, ах, какое разнообразие всевозможных печатных листков. И все эти газеты явно издавались не с марта 1917 года. Да кому это докажешь? Царь плохой, а большевики хорошие. Всё остальное от лукавого. То есть от атеиста».

Бегло просмотрев журналы, Керенский их отложил. Для его целей нужна была газета, причём максимально простая, на одном, максимум двух листках. Люди не должны много запоминать. Поданная информация должна быть короткой, как выстрел, и такой же хлёсткой. Всё остальное – лишь напрасно потраченные время и средства.

Люди, в основной своей массе, не интересуются ничем, кроме хлеба насущного, а полуграмотные и озабоченные – лишь своим выживанием, и не способны критически оценивать информацию. И чем яснее и чётче она будет подана, тем большим окажется нужный издателю эффект. А правда это будет или нет, уже не имеет никакого значения. Главное, чтобы верили.

Подходящих газет оказалось немного, и они либо принадлежали различным партиям, связываться с которыми Керенский не желал, либо были ему не интересны. Просмотрев пару десятков разных газет, он остановил свой выбор на довольно массовой газете «Новое время», главным редактором которой был Алексей Суворин. А главным публицистом газеты считался Михаил Осипович Меньшиков.

Прочитав некоторые из его статей, Алекс Керенский решил для себя, что этот человек ему как раз и нужен. Выйдя из кабинета и заметив дремавшего на стуле поручика Кованько, Керенский безжалостно растормошил его.

– Поезжай, доставь мне Михаила Меньшикова, публициста газеты «Новое время». Возьми с собой любого присяжного поверенного для сопровождения, найди адрес Меньшикова и привези его ко мне. Мне он нужен для определённого разговора.

Кованько кивнул и, потягиваясь на ходу, отправился искать себе попутчика. Ближе к вечеру известного публициста Михаила Меньшикова доставили в министерство.

Через порог кабинета Керенского переступил невысокий аккуратный человек с чеховской бородкой и усами, в очках с круглыми стёклами и головой настоящего мыслителя. Одет он был в коричневый сюртук, накинутый поверх светлой рубашки, повязанной синим галстуком.

– Прошу присаживаться! – радушно предложил ему стул Керенский.

– Благодарю! – коротко бросил в ответ Меньшиков. – С какой целью вы вызвали меня к себе?

– С самой обычной.

– Вы хотите посадить меня в тюрьму?

Керенский рассмеялся, но не очень весело. Честно говоря, смеяться ему и вовсе не хотелось, но надо было как-то снизить градус напряжения. Меньшиков не боялся, но и не ожидал для себя ничего хорошего. И это чувствовалось.

– Вы хороший публицист. И что главное! – Керенский высоко поднял указательный палец правой руки. – И самое главное, вы не революционный публицист и, в то же время, не либеральный. Мне как раз такой и нужен.

– Гм. Зачем вам я?

– Я хочу издавать свою газету.

– У вас есть свои печатные органы, «Земля и Воля» например, и не только они.

– Это не мои газеты, это моих товарищей по партии, – отмахнулся от этих обвинений Керенский. – Мне же нужна моя собственная газета, которая бы излагала то, что я считаю нужным доводить до простого народа, и не только.

– Боюсь, я не смогу вам в этом помочь.

– Не горячитесь, Михаил Осипович. Ваша газета будет исключительно патриотической направленности. И вы сможете в ней излагать свои собственные мысли, а не только мои. Я вам это не запрещаю.

– И всё равно, зная вас, я не смогу соучаствовать в развале России.

Керенский вздохнул.

– Ценю вашу прямоту. А с чего вы взяли, что я собираюсь разваливать Россию, Михаил Осипович?

– Судя по предыдущим действиям, у вас именно такая цель.

– Хорошо, я вас понял. Давайте я не буду вас разубеждать своими словами. Лучше всего переменить ваше мнение мне удастся исключительно делами. Вы это быстро поймёте. Я вас ни в чём стеснять не буду, и на первое время обеспечу денежными средствами. Дальше, надеюсь, вы сможете перейти на самоокупаемость. А, кроме того, я не собираюсь афишировать своё присутствие в этой газете. Даже статьи, которые я решу опубликовать в ней, планирую делать под псевдонимом.

– И каким же?

– Ну, скажем, «Гость из будущего».

– Что же, оригинально. А как бы вы тогда хотели назвать газету?

– Ммм, пускай будет… Нужно понятное всем и хлёсткое название. В русском языке много хороших и интуитивно понятных слов, но, к сожалению, они почти все заняты. «Правда» уже есть, «Известия» тоже. Хорошо бы назвать «Родиной», но и это название уже есть. Тогда пусть будет «Глас народа». И понятно, и хлёстко, как вам?

– Неплохо, но вы должны знать мои убеждения.

– Это какие же?

– Я за Россию, за русских!

– В смысле? – Керенский удивился такой постановке вопроса.

– Меня называют русским националистом и это в высшей степени так. Я не боюсь замалчивать эту проблему.

– Вы что имеете в виду? – снова не понял Керенский.

– Понимаете, нация – это когда люди чувствуют себя обладателями своей страны, её хозяевами. Но сознавать себя хозяевами могут только граждане, люди обеспеченные в свободе мнения и в праве некоторого закономерного участия в делах страны. Если нет этих основных условий гражданственности, нет и национальности.

– Гм, – Керенский не знал, что сказать на эти слова.

– Вы ведь умный человек, господин… О! Простите, товарищ Керенский! Государство принадлежит тому народу, душа и тело которого вложены в территорию. Если мы будем представлять инородцам равные с нами права, то они будут использовать их не для обустройства общего дела, а в интересах своих собственных дел. При этом они будут для этого устройства всячески разобщать основной народ, оставаясь между собой тесно сплочёнными в общины, диаспоры и прочее.

Керенский задумался. Он никогда не слышал о Меньшикове. Да и как бы он о нём услышал, если того расстреляли на Валдае в числе одних из первых. Это был 1918 год, и все произошло на глазах его трёх малолетних детей. Имя Михаила Осиповича было давно затоптано в болото коммунистической действительности. А его палачи сгинул в проклятом тридцать седьмом.

– Но вас же не услышат. Вокруг свобода, братство, интернационализм, китайцы, венгры и прочие туркестанцы, ну и так далее.

– Вы абсолютно правы, но я буду всё равно пытаться, пусть и из последних сил, чтобы достучаться до сердец и умов. Я хочу вам объяснить. Понимаете, я не восстаю против приезда к нам и даже против сожительства некоторого процента иноплеменников, давая им охотно среди себя почти все права гражданства. Я восстаю лишь против массового их нашествия, против заполнения ими наших государственных и культурных позиций. Я протестую против идущего заселения России нерусскими племенами, против постепенного отнимания у нас земли, веры и власти… Несчастие России не только в государственных должностях. Не менее тяжелое засилье инородчины идет в области общественного и частного труда. Разве самые выгодные промыслы не в руках чужих людей? Значит, они талантливее русских, если берут верх, так говорят… Какой вздор! В том-то и беда, что инородцы берут вовсе не талантом. Они проталкиваются менее благородными, но более стойкими качествами: пронырством, цепкостью, страшной поддержкой друг друга и бойкотом всего русского. (М.О. Меньшиков). ( Дорогой читатель, это не мои мысли, это всего лишь цитата великого русского человека, сказанная сто с лишним лет назад.)

Сказать, что Керенский был в шоке, это значит, ничего не сказать. Вот ведь человек, сказал, как сквозь столетие посмотрел, и ведь ничего не добавить и не убавить. Все правда святая.

– Хорошо, организовывайте газету, я помогу вам, чем смогу. Не знал про вас я этого. Вы меня убедили. Я не против, но не надо выпячивать это так откровенно. Тоньше надо действовать, тоньше, уважаемый Михаил Осипович, а то убьют! Вы согласны возглавить новую газету «Глас народа»?

– Да, я подумаю.

– Прекрасно! Я с вами свяжусь. Не смею вас больше задерживать.

Уже уходя, Меньшиков обернулся и спросил.

– Вы будете бороться за власть. Я это вижу по вашим глазам. Но я хотел бы задать вам прямой вопрос. Вы будете биться за Россию или за интернационал?

Керенский отвёл глаза и нехотя буркнул: – За Россию! Интернационал и толерантность мне не интересны.

– Тогда я согласен. Вы должны помнить, что нельзя великому народу отказываться от элементарной необходимости иметь национальную власть. Это суровая необходимость.

И, плотно прикрыв за собой дверь, Меньшиков ушёл.

Глава 3. Протопопов

Ни один народ не поддается так легко влиянию и внушению, как народ русский. Морис Палеолог.

Четвёртое апреля выдалось хмурым и неприветливым, и такой же была в этот день супруга Керенского, угрюмо собиравшая вещи для отъезда. Благодаря помощи обер-прокурора Синода и собственно революции, бракоразводный процесс у четы Керенских прошёл легко и безболезненно. Никто не ругался, но настроение у Ольги Львовны было тягостным.

Отъезд супруги был назначен через два дня, и всё это время она лила слёзы и хлюпала носом, собирая вещи. Втайне она радовалась, что Керенский перестал поддерживать отношения с её двоюродной сестрой Еленой. Он вел себя так, как будто бы её и не знал. В тоже время Ольга Львовна сама себя одёргивала, справедливо полагая, что эта радость преждевременная.

Всё же мысль, что она у Керенского единственная женщина, грела её чуть ли не больше, чем счёт в банке, реквизиты которого она держала в руках. Банк был Финский, как и вокзал, с которого она собиралась уехать поездом в Гельсингфорс. Дальнейший путь вёл Ольгу Львовну в Швецию, а затем в Испанию. Кроме банковского счета, муж выдал ей большую сумму золотыми монетами. Но много их взять с собой было весьма проблематично из-за тяжелого веса.

Была у Ольги Львовны и иностранная валюта. Финские марки, шведские кроны, американские доллары и английские фунты. Испанских песет не было, но в любом банке ей бы обменяли эту валюту по твёрдому курсу.

На новом месте, возможно, будет проблема с языком, но деньги творят чудеса и найти на первое время переводчика или русскоговорящую прислугу было всё-таки возможно.

Вздохнув, она снова стала собираться, укладывая теперь уже детские вещи. Саша был прав, оставаться в городе страшно. Не просто страшно, а очень страшно. Люди были растеряны, горожане ненавидели захвативших власть социалистов, наглых солдат и угрожающих всем и вся вооружённых матросов. Февралистов многие презирали, а общий тон можно было назвать элементарной растерянностью.

Революция произошла так быстро и с таким размахом, что никто к ней просто не был готов. Ах, как хорошо было ругать сложившийся порядок. Как хорошо было кулуарно обсуждать недостатки Николая II и всего самодержавия. Это было, в конце концов, модно. Европа сочувствовала социалистам и всячески поддерживала их за границей. В воздухе отчётливо пахло новым миром. Миром свободы, равенства и демократии. Об этом Ольга Львовна бесконечно дискутировала со своими подругами, такими же социалистками, как и она.

Но вот пришла долгожданная свобода. Увы, она пахла не запахом сирени или лаванды. Она пахла кровью, порохом, разбившимися надеждами и отсутствием элементарной уверенности в будущем.

Люди, пытаясь забыться и уйти от окружающей их действительности, посещали театры и синематографы. В цирке был аншлаг. Рестораны переполнены. Пользуясь внезапной отменой сухого закона, горожане напивались до бесчувствия. Империя пребывала в полной растерянности от содеянного.

Мещане, творческая интеллигенция, разночинцы, промышленники – все бравировали своим ожиданием революции, ударившись по этому поводу в агрессивный атеизм. Но вот она наступила и толпы людей, вооружённых и свободных от всего, ходили по улицам. И что теперь делать, многие не знали. Не знала этого и Ольга Львовна, и ее подруги, и даже их мужья.

Империя билась в конвульсиях свободы. Железнодорожный транспорт работал с перебоями, поезда приходилось брать штурмом. Деление вагонов на классы перестало быть таковым. Кто наглее и сильнее, тот залезал в вагоны первого класса, независимо от того, был ли у них билет в этот вагон, и был ли он куплен вообще.

Ствол винтовки и револьвера наглядно показывал, кто в поезде хозяин. Кондуктора не вмешивались, прячась в своих комнатах. Туалеты были сломаны, либо приведены в негодность, а также загажены до невообразимого состояния. На вокзалах не было видно ни одного жандарма либо полицейского, лишь редкие солдатские патрули, да ничего не боящиеся дезертиры бесцельно слонялись по путям, ожидая подходящего для них поезда.

Приличной даме присесть на стульчик вагонного туалета было просто невозможно и противно до отвращения. Но эти чувства культурных людей, приученных к порядку, не волновали ни солдат, ни рабочих, ни крестьян.

А ещё война, дороговизна, постепенный развал армии, бесконечная агитация за и против. Ольга Львовна полностью потерялась в этом хаосе. Всё было перевёрнуто с ног на голову. На кого надеяться, на что опереться? Полиция больше не существовала, а милиция была не в состоянии никого защитить.

Офицеры стали бояться солдат и матросов, солдаты и матросы, наоборот, перестали бояться офицеров, но при этом не знали, что им надо делать и какая собственно цель их существования. Домой нельзя, воевать неохота. В лучшем случае они ничего не делали, а в худшем – всё разрушали.

Фабрики и заводы постепенно стали останавливаться из-за стачек и отсутствия сырья и топлива. Это порождало низкую оплату труда рабочих и низкое производство товаров народного потребления. Деньги обесценивались, цены росли, особенно на фабричные товары. Железнодорожный транспорт медленно настигал коллапс.

Крестьяне и крупные сельскохозяйственные производители отказывались продавать хлеб, либо продавали его по спекулятивным ценам. Хлебопашцы были готовы обменивать хлеб на товары, но это никому было не надо. Точнее, никто не мог это организовать. Паралич власти порождал дополнительные проблемы во всех отраслях.

Царское правительство не справлялось с накопившимися проблемами, а новое Временное правительство просто не умело или, в отдельных случаях, не хотело этого делать. Петросовет издавал одни за другими всевозможные распоряжения и приказы, которые вносили ещё большую сумятицу в дополнение к той, что уже крутилась в водовороте хаоса.

Ольга Львовна Керенская была благодарна мужу, что он не растерялся в этом водовороте, а уверенно себя в нём чувствовал и смог успокоить и ее. Она боялась за себя и за сыновей, но раз он всё решил и подготовил её отъезд, значит так и надо.

***

В это самое время Керенский, «сбежав» от хмурой и расстроенной Ольги Львовны, которая уже не являлась его женой, ехал в министерство, чувствуя себя по-настоящему свободным. Чужая жена, чужой мир, чужое хмурое весеннее и промозглое Петроградское утро не смогли ухудшить его радужного настроения.

Ему явно стало легче, когда он избавился от довеска, полученного вместе с телом своего предшественника. Теперь Керенский мог без помех идти дальше к власти, а кроме этого, дать возможность себе любить других женщин. Он обещал заехать в гости к этому чуду, Нине Александровне Оболенской. Но вот всё дела и дела, даже заехать поухаживать возможности не было. Да и привлекать к этой девушке лишнее внимание пока было рано. А хотелось бы.

Несмотря на постоянные перипетии своей жизни и каждодневную готовность к отпору различным неприятностям, он иногда вспоминал эти чудесные васильковые глаза, белую фарфоровую кожу и светлые пушистые вьющиеся волосы, которые выбивались из-под кокетливой шляпки Ниночки Оболенской. Всё остальное женское естество было скрыто и недоступно его воображению. Но и вправду, так было даже лучше. Да и любовь ли это была? Может, тоска по прошлому миру или ностальгия по холёным, знающим себе цену, женщинам. Тяжело вздохнув, Керенский переключил внимание на предстоящие дела.

В Мариинском дворце его уже ждали и Коновалов, и Терещенко. Даже можно сказать, что с явным нетерпением. Не успел Алекс войти в свой кабинет, как, закрывая дверь, услышал, что его секретарь Володя Сомов уже разговаривал с Терещенко.

Не прошло и пяти минут, как дверь после еле слышного стука распахнулась, и в кабинет вбежал-вкатился министр торговли и промышленности.

– Саша?! Ну как так можно? Ты где так долго пропадал? Нас уже ждут в посольстве.

– Революционные дела, Александр Иванович. Весь в трудах, весь в заботах. Вот, развожусь! А ты: посольство, дипломаты, Россия. Всё это суета, суета…

– Саша! Опять ты лицедействуешь. Ну, нельзя же так, мы все ещё помним, как ты явился обряженный в греческую тогу, с деревянным мечом и с лавровым венком на голове. А ведь это был званый ужин. Ты же сейчас министр!

Керенский только усмехнулся про себя. Так вот откуда у него эта страсть к лицедейству, а также актёрский талант. А ведь он в прошлой жизни не сильно был склонен к подобному.

– Прости, друг, я и вправду развёлся. Но так надо. Ольга плачет, а в Петрограде опасно. Сейчас задействованы такие силы, что любой мой неосторожный поступок спровоцирует лавину непредсказуемых событий, которая, боюсь, что сможет подгрести под себя и мою семью. Кстати, я и тебе бы советовал отправить всех своих родственников куда-нибудь подальше от потрясений. Скажем, в Португалию или на Мадейру, можно на Канары или в Египет. САСШ не советую. Муторно, да и народ там не особо отзывчивый. А вот в глушь, на море… Карибское. Там интересно. Бермудский треугольник тот же. Ты не представляешь, как прекрасно на Мальте или на Гавайских островах.

– Представляю, – буркнул в ответ Коновалов. На Гавайях я и вправду не был. А вот на Мальте приходилось.

– Прекрасно, значит, ты меня понимаешь.

– Понимаю, но нас уже ждёт Михаил и сэр Бьюкенен с Морисом Палеологом.

«Подождут, не сдохнут!» – грубо про себя подумал Керенский. Ему было неохота ехать в посольство, но и другого выхода он пока не видел. Союзники – наше всё.

– Так поехали! Где Терещенко?

– Как где? – опешил Коновалов. – У себя! Тебя ждёт!

– Так чего же он ждёт, пусть сюда идёт. Я вас здесь жду. Торопился, с женой разводился. А вы тут меня сами же и задерживаете. Помчали. Звони ему на сотовый, только быстрее, а то времени, и правда, нет.

– Куда звонить? – не понял Коновалов.

– На сотов…. По телефону звони, – поняв свою ошибку, оговорился Керенский. – В общем, я уже почти готов, жду вас обоих внизу.

– Хорошо, хорошо, я его сейчас предупрежу, и мы спустимся.

Закончив разговор, Коновалов поднялся к Терещенко.

– Михаил Иванович, Керенский приехал, он нас ждёт.

Терещенко, задумчиво стоявший у рабочего стола, поднял голову и сказал.

– Мы никуда не едем, он не интересен никому. Быть может, когда-нибудь потом он и привлечёт к себе внимание, а сейчас для них он не более, чем человек момента. Поймал свой шанс и взлетел, также и упадёт.

– Но ты же говорил, что его ждут в посольстве?

– Говорил, но это была целиком моя идея. Я пытался обратить внимание сэра Бьюкенена на него. Но Саша не внял. На аудиенцию мы опоздали и это непоправимо.

– Как же так?

– Не стоит расстраиваться, Александр Иванович. Чуть позже нас вдвоём там примут. А Керенского, скорее всего, и не приняли бы. Подержали у дверей полчаса, а потом, сославшись на отсутствие посла, отказали бы в аудиенции, чтобы знал своё место.

– Но, если ты это всё знал, зачем же настаивал?

– Дело в том, что я знаю, на кого делают одну из ставок англичане.

– Гм, и на кого же?

– На эсеров. Ты думаешь, зачем сюда плывут Чернов и Савинков? Не думаешь ли ты, что они плывут сюда просто по собственной инициативе и с пустыми руками?

– Нет, но…

– Вот именно, но… А наш Саша, калиф на час, и пока ничего путного ещё не совершил, кроме сбора денег на мифическую милицию и какие-то непонятные формирования. Много разговоров, но будет ли результат?

– Тогда что ему сказать?

– Скажи, что обстоятельства изменились и Бьюкенен уехал к американскому послу. Этого будет достаточно. Всё равно нашему Саше глубоко наплевать на всё это. Он весь в революции. Оно и к лучшему. Меньше интриг, больше дела.

– Да-да, – подтвердил Коновалов и, качая головой, вышел от Терещенко.

Дойдя до автомобиля, в котором уже развалился с независимым видом Керенский, Коновалов сказал:

– Саша, поездка отменяется.

– Даааа, – удивлённо протянул Керенский, – а почему?

– Посол уехал в Москву.

– Ну, это даже хорошо, ничего полезного я бы там для себя не услышал, а потому, всё просто прекрасно! Спасибо, что предупредил. Клементий! – обратился Керенский к шофёру, – гони в тюрьму! У нас, у прокуроров, там дела.

Шофёр кивнул, автомобиль фыркнул выхлопными газами и, развернувшись, укатил в Петропавловскую крепость, оставив растерявшегося от такой реакции Коновалова безмолвно стоять на пороге Мариинского дворца.

***

До тюрьмы доехали быстро, и на входе Керенский был встречен уже ожидающим его комендантом. Войдя в здание крепости, весьма знаменитой в России, Алекс быстро направился в знакомую до боли допросную комнату.

Комната была такой же унылой, грязной и пустой, как и в предыдущее посещение. Родителей, как и тело, не выбирают, а попадать в тело Керенского он и не планировал, поэтому работать надо там, где необходимо. Осмотревшись и достав небольшое карманное зеркало, Керенский рассмотрел себя.

Что же, его вид как нельзя кстати соответствовал человеку с диктаторскими наклонностями. Френч сидел на нём, как влитой. Портной-еврей мастер Шалман своё дело знал и постарался на славу. Даже потайной карман для револьвера почти не оттопыривался, умело скрытый тонкой накладкой. Симметрично ему, справа также располагался накладной карман, чтобы потайная кобура не бросалась в глаза.

Этот стиль в одежде впоследствии перенял и Сталин. И не военный, но и не гражданский, строгий, но не пафосный, понятный, но не простой. В общем – идеал. Быть похожим на Сталина Керенский не хотел. Гораздо ближе ему был Антониу ди Оливейра Салазар, тихий диктатор Португалии. Вот уж поистине незаменимый человек, переживший многих, вышедший победителем из той мясорубки, которая постоянно происходила в Португалии после революции тысяча девятьсот десятого года.

Сев за стол, Керенский стал размышлять о том, почему его не принял посол Англии. В принципе, ответ лежал на поверхности.

Англичане – мастера подковёрных интриг, подтасовки фактов, проведения многоходовых и неочевидных для многих операций. Тонкие ценители и великие мастера чёрного пиара. С истинно английской хладнокровностью рассматривающие людей, с которыми вели деловые переговоры, всего лишь, как вещь. Вещь, помогающую им зарабатывать себе на скромную жизнь. И при этом, они умудрялись сделать так, что все верили в их равноправное партнёрство. Правда, только до определённого этапа. Этапа, когда пеньковая верёвка или острая сталь топора касалась голой шеи незадачливого партнёра.

Как процитировал Карл Чапек в одной из своих книг выражение английского премьера, сказанное от имени всей нации: «Британский джентльмен покровительствует животным, но не вступает в соглашения с ними». Но, неважно это сейчас.

По приказу Керенского в комнату для допросов привели узника камеры номер 723, бывшего министра внутренних дел Протопопова Александра Дмитриевича. Это был человек весьма измождённого вида, с благообразным сухим лицом и некогда торчащими вверх, а сейчас уныло обвисшими усами. На его худощавом теле топорщился грязный мундир.

Его ввели и усадили на табурет напротив Керенского, но доставивший его надзиратель продолжал топтаться на месте и не уходил.

– Что вам угодно, товарищ? Почему не уходите?

– Эээ, мне поручено вам передать, что данный заключённый страдает припадками сумасшествия и может быть опасен.

– Действительно? – удивлённо приподняв бровь, переспросил Керенский.

– Вне всякого сомнения. Да вы и сами на него посмотрите. Он всё время что-то бормочет, бубнит, жалуется на галлюцинации. А вдруг он на вас набросится? Мне этого не простят.

– Спасибо, товарищ, за ваше беспокойство, принесите мне дубинку и можете подождать за дверью. Я умею громко кричать. Если возникнет в том необходимость, я вас вызову.

Надзиратель так и сделал. Принеся откуда-то дубинку, он вручил её Керенскому и, сняв наручники с Протопопова, удалился за дверь.

– Ну-с, любезный Александр Дмитриевич, это уже наша вторая встреча. А ведь не прошло и месяца, как мы с вами разговаривали в Таврическом дворце. Вы ведь тогда сами явились, опасаясь народного гнева. Никто вас н�