Гандболист. Часть первая
От автора
Перед тем как рассказать эту историю, я считаю нужным и важным сделать акцент на трех ярких аспектах. Во-первых, это произведение, хоть и основано на реальных событиях, является художественным, а потому не стоит искать в нем биографической точности.
Во-вторых, здесь присутствует обсценная лексика, нецензурная брань, или, проще говоря, мат. Сложно отрицать, что мат есть в гандболе. Профессиональный спорт – это отдельный мир со своими законами, правилами и даже языком. Эти законы ни в коем случае нельзя полноценно переносить в обыденную жизнь. В спорте предельное эмоциональное напряжение, экспрессия, избыток тестостерона и то, что в обычной жизни может показаться неприемлемым и даже страшным, у нас является своего рода нормой. Говорят, что мат – способ высвободить внутреннюю ярость. К тому же в отдельных эпизодах эмоциональный поток, вырывающийся наружу, способен придать сил и взбодрить команду. За все шестнадцать лет моей спортивной жизни я могу по пальцам пересчитать людей в гандболе, которые не ругались матом. Я и сам в жизни практически его не использую, но спорт – это совсем другое. На площадке слова непроизвольно слетают с языка. Мат – словно балласт, сброшенный с набирающего высоту аэростата, загоревшийся уголь, разгоняющий локомотив, или пороховой взрыв, посылающий ядро к цели. Для людей, долго находящихся в гандболе, мат, даже произнесенный в их адрес в минуты эмоционального напряжения, – обыденность, не воспринимающаяся всерьез. В общем, в спорте в целом и в гандболе в частности матерятся много. Здесь это явление стихийное, как дождь или ветер, и этот факт просто нужно принять. Рассказать историю про гандбол без мата представляется мне невозможным, так что простите и поймите.
И, наконец, в-третьих, алкоголь. К алкоголю я отношусь в меру негативно. То есть считаю его вредным для здоровья, невкусным, но иногда помогающим сбросить напряжение средством. Сам я выпиваю пару раз в году, и то в основном когда отправляюсь куда-нибудь в путешествие. Я ни в коем случае не пропагандирую распитие спиртных напитков, а даже наоборот – поддерживаю идеи здорового образа жизни. Однако алкоголь в этой истории не только присутствует, но в какой-то мере и двигает сюжет. Поэтому не будем выбрасывать слов из песни.
Теперь, когда все аспекты обозначены, предлагаю перейти к самой истории простого гандболиста. Одного из миллионов тех, чью жизнь изменила игра под названием гандбол.
Пролог
– Все готово, можно начинать? – спросил женский голос.
– Да, начинаем! – ответил я.
Черный занавес отодвинулся, и в просторный белый зал вошла стройная девушка в нижнем белье и лакированной обуви. Стук тонких шпилек разлетался в пространстве, отсчитывая каждый шаг, словно метроном. Изящной походкой пересекая зал, она встала на точку, отмеченную на полу малярным скотчем, повернулась ко мне спиной, высоко натянула бикини и немного наклонилась, чтобы придать ягодицам более красивую форму. Я оценил картину, задумался. Тот же женский голос прошептал мне на ухо:
– Да, ягодицы, конечно, не совсем спортивные, но ты же сможешь сделать их упругими, как на референсах[1]? – Она протянула мне телефон с фотографиями, на которых были запечатлены подтянутые женские ягодицы без доли жира.
«Можешь сделать? Как все просто у вас», – произнес я про себя и улыбнулся. Вообще, я привык, в моей профессии происходит всякое и подобные ситуации не редкость, заказчики часто просят исправить что-то в фотошопе. Я заметил, что многие модели уделяют внимание лишь красоте лица и прилегающих к нему площадей, забывая про спортивную фигуру, а ведь в нашем организме все взаимосвязано. «В здоровом теле здоровый дух» – гласила надпись в спортивном зале моего детства, которую я хорошо запомнил.
Мне тридцать пять лет, я фотограф. Снимаю людей, бренды одежды, рекламу. Мне нравится моя работа и моя творческая жизнь. Порой я смотрю на себя сегодняшнего и удивляюсь, куда привела меня судьба. Ранее сложно было даже представить, что фотография станет моей любимой профессией. Много лет назад моя жизнь выглядела совсем иначе и имела четкую стратегию развития в направлении под названием «гандбол». Я помыслить не мог, что в ней не будет профессионального спорта. Но судьба непредсказуема. Спорт остался в прошлом, периодически напоминая о себе ярким воспоминанием или звонкой фразой. Вот и в этот самый момент на фотосессии для бренда купальников в голове моей зазвучал строгий голос тренера: «Чтоб жопа была упругой, надо меньше жрать и больше приседать, только так». Я засмеялся и ответил заказчице:
– Да, попробую подправить ягодицы в обработке.
– Славно! – ответила она.
Работа началась: вспышки, щелчки затвора фотоаппарата, выгодные ракурсы, дефиле, десятки бикини разнообразных оттенков перед моими глазами. Несколько часов съемки, заполненная карта памяти…
– Господи, ты не устал столько времени находиться в одном положении? Может, отдохнешь? – вновь обратился ко мне женский голос.
– Да, можно сделать паузу, – отреагировал я. И очередное яркое воспоминание вдруг вспыхнуло в памяти. В нем мы с командой делаем упражнение «стульчик» – упираемся спинами в стену и принимаем позу сидящего. Мышцы горят огнем, ноги трясутся, лица становятся красными, на лбу у меня надувается вена. Мы в таком положении уже пять минут, а тренер совершает обход с секундомером и железным голосом произносит: «Еще держим. Меньше разговоров, больше дела. Пиздеть – это вам не мешки ворочать».
После съемки я получил гонорар и отправился домой дорабатывать фото уже на компьютере. Солнце слепило глаза. «Надо бы взять кофе, чтоб проснуться», – подумал я. Не люблю съемки с самого утра, но что поделаешь. Прямо на первом этаже моего дома расположилась кофейня, которая меня часто выручает, в этом и плюс новостроек – необходимые магазины под рукой. Широкий асфальтированный двор, заставленный машинами, два одинаковых дерева в огороженных квадратах земли, детская площадка без песочницы и даже турники с брусьями. А прямо посреди двора лежит прекрасная футбольная площадка с мягким резиновым покрытием. Ее окружает чистенький забор, на блестящих воротах висит сетка, причем целая. О подобном в моем детстве можно было лишь мечтать. Я выпил кофе, сидя на лавке, и жизнь приобрела четкость. Направился к подъезду. С площадки закономерно доносилась матерная брань. Мальчишки играли в футбол. На всех была яркая спортивная форма с именами известных футболистов, на ногах – новенькие кеды, а у некоторых даже мини-футбольные бутсы. Я шел мимо, наблюдал за ними и бухтел: «Ну куда ты бьешь? Уйди вправо и спокойно выкати пас на дальнюю штангу, элементарно же. Эх, лишь бы ударить. Никакого понимания игры, только материться и умеют». Вдруг в груди у меня что-то кольнуло, я осекся и задался вопросом: «Я что, превратился в тех занудных, вечно недовольных дедов на лавочках из моей спортивной юности?»
Пока лифт поднимался на мой этаж, я с болью в сердце рассматривал его железные створки, исцарапанные непристойными надписями, шептал под нос: «Руки бы поотрывал». Дома первым делом я сел копировать фотографии с флешки на компьютер, лишь затем поставил в микроволновку обед. В ожидании подошел к окну. Во дворе бурлила жизнь: в кофейню заходили люди, мимо проезжали машины, ребятишки на площадке пинали мяч, а у турника стоял взрослый мужчина крепкого сложения с грозным лицом и готовился к тренировке. Мой взгляд остановился на нем. Серьезное, сосредоточенное выражение лица, уверенность в своих действиях. Разминочные движения его имели излишнюю экспрессию, выглядели агрессивно и даже угрожающе, причем для него самого. Он вращал руками с такой интенсивностью, что, казалось, может себе что-то сломать. Я даже стал побаиваться за его здоровье. Затем мужчина стал подпрыгивать и скручивать позвоночник с такой силой и резкостью, что я скривился от воображаемой боли. После чего он запрыгнул на турник и начал энергично подтягиваться, но быстро устал и спрыгнул, тяжело дыша. Пройдя прекрасную школу спорта, я научился практически безошибочно выделять опытных спортсменов из общей толпы. Порой по одному движению можно понять, каков уровень спортивного интеллекта человека. Профессионала выделяет не красивая физическая форма, мышечный рельеф, экспрессия или самоуверенное выражение лица, а движения. У мастера они спокойные, но четкие, а координация слаженна и отточенна. Он знает, как правильно распределить силы, чтоб не выдохнуться на середине дистанции.
Звякнула микроволновка. Я поел и принялся за дело. Если есть время и силы, к обработке фото я приступаю сразу, чтоб не растягивать ее на долгое время. На компьютере шел ювелирный процесс. Скрупулезно создавались новые формы имеющихся ягодиц. Чувствуя себя скульптором, я выводил линии, деликатно скрывал растяжки и неровности. Вскоре от напряжения и сидячей позы моя поясница болезненно застонала. Я встал, размялся, задумался: «Как, уже? Раньше я испытывал колоссальные нагрузки, доводил свое тело до предела физических возможностей – и ничего, а сейчас, поприседал немного на съемке, посидел за компьютером – и поясница ноет, как соседский ребенок за стеной. Это что, подкрадывающаяся старость?»
Позвонила мама, попросила прийти к ней и разобрать вещи в моей бывшей комнате, нужное забрать, а от остального избавиться. Она делала ремонт и хотела освободить пространство. Несколько лет я уже жил в своей квартире, но в шкафу родительского доме еще оставались кое-какие вещи. Есть матери, которые торжественно берегут комнаты детей, сохраняя в них все в первозданном виде, как в музее детства. Моя мама не из таких, она с легкостью избавляется от старого ненужного хлама. «Хорошо, закончу с делами и приду», – ответил я. Вскоре ягодицы были готовы, я загрузил фото в интернет, скинул ссылку заказчице и отправился к маме. Пытаясь вспомнить, имеются ли в моей бывшей комнате вещи, представляющие для меня какую-то ценность, я спускался в лифте и одновременно кривился от вида изуродованных дверей. В детстве я и сам рисовал на стенах своего подъезда, правда, не похабные и бессмысленные надписи. Это были красиво выведенные названия любимых групп и футбольных команд. Для чего я это делал? «Просто так», – отвечал я себе, не зная, что еще сказать. В детстве эти подъездные отметки были для меня жизненно необходимы, а теперь, в мои тридцать пять лет, рисунки в лифте вызывали лишь гнев. Когда ты взрослый, все воспринимается иначе. Оказывается, мир живет по законам логики.
Лифт остановился на первом этаже, отворил двери. Я вышел, нажал на холодную кнопку электронного замка, толкнул дверь. Та издала протяжный скрип. Удивительно, я живу в новостройке, современным чистеньким дверям здесь не более пяти лет, однако даже они уже издают старческий скрип. Есть в этом что-то мистическое. К дверям я всегда относился философски, словно они – портал к новым горизонтам. Если прислушаться, каждая дверь имеет неповторимый тембр скрипа, подобно голосам людей. Наверное, так они разговаривают с нами, здороваются и желают хорошего дня, не в пример соседям. В новых домах жизнь разрозненная. Порой люди, разделяющие с тобой один этаж и каждый день встречающиеся в лифте, не удосуживаются даже поздороваться. В родительском же доме все обстояло совершенно иначе. Жильцы не только радостно приветствовали друг друга, но и успевали немного пообщаться, даже при мимолетной встрече. В старых домах присутствует атмосфера большой семьи.
Я спустился с крыльца, направился к маме. Двор выглядел просторно, машины еще не успели заполнить пространство, через пару часов здесь будет тесно, как на лежбище морских котиков. Узкая тропа змеилась между одинаковыми громоздкими новостройками, ведя меня к району, где я родился, вырос и провел большую часть своей жизни. Накатили воспоминания, вытеснив из головы насущные мысли о работе, предстоящих съемках, переговорах… Я забывал про лифт, двери, соседей и бесформенные ягодицы модели, на смену им приходили картинки из прошлого: детство, моя комната, мамины блины… Этот визит был особенный, с оттенком легкой грусти. Ведь я шел забирать свои последние вещи из родительского дома, ставить точку… окончательно прощаться с детством и юностью.
За широкой и оживленной дорогой начался мой родной район. Шагая по знакомым улочкам, я чувствовал тепло в груди. Все вокруг возвращало меня к мгновениям прошлого. Старые дома, дорожки с отбитым бордюром, каштаны, школа с бортами, выкрашенными в синий цвет, могучие гандбольные залы и знакомый запах близкого сердцу места.
– Малой! – послышалось где-то сзади. – Малой, стой!
Я обернулся: это все-таки относилось ко мне. Господи, мне тридцать пять лет, один из моих тренеров говорил: «В таком возрасте уже яйца седые», я взрослый человек, успел освоить несколько профессий, даже поработал преподавателем в техникуме, где студенты обращались ко мне по имени-отчеству, а я все еще для кого-то малой. Кем бы ты ни стал, чего бы ни добился, на районе, где прошло твое детство, всегда свои правила.
На меня смотрели до боли знакомые зеленые глаза взрослого мужчины. Несколько секунд мне потребовалось, чтоб вспомнить его. Когда-то этот человек был сильным, смелым, уверенным в себе парнем, я бы даже сказал, настоящей грозой района. Помню, как с восторгом и даже некоторой завистью смотрел на него. Одним только взглядом он мог усмирить любого из местных, на его некогда мощные плечи вешались самые красивые девчонки округи. И вот он стоял передо мной, беспомощно опираясь на трость. Мы не виделись, казалось, сто лет. Время прошло… Он осунулся и словно бы выцвел, его когда-то излучавшее здоровье и силу тело иссохло, а мышцы сдулись, как шары с гелием. Глянцевые черные волосы покрылись пятнами седины, шрам под левым глазом сморщил сухую землистую кожу. Но неизменным остался кривой нос, кончик которого все так же смотрел влево. Былая мощь и агрессия в его взгляде сменились тихим смиренным спокойствием. Мне стало невероятно грустно при взгляде на то, каким он стал.
– Малой, в натуре ты. Здорова! – с нескрываемым удовольствием проговорил он.
– Привет! – ответил я с улыбкой.
– А я еще думаю, ты не ты, ахуеть, каким ты стал. Бороду отрастил. Круто… а хотя нет, сбрей лучше, тебе без нее круче, я тебе говорю.
Я засмеялся, пожал руку. Мы не были друзьями и никогда не проводили вместе время. Будучи старше меня лет на пять, он имел совсем другие интересы. Скорее всего, он даже не знал моего имени, а просто помнил как человека, выросшего вместе с ним на районе, что уже как бы нас роднило. Но несмотря ни на что, я был рад его видеть. Этот странный человек возвращал меня в теплые воспоминания.
– Я че, вот видишь, нога… непрезентабельная стала? – и он приподнял безжизненно повисшую стопу. – В аварию попал, причем почти трезвый. Теперь не пью. Почти. Слышал, ты со своим спортом уже все… А чем сейчас занимаешься? – неожиданно поинтересовался он.
– Я фотограф.
– Фотограф? – скривился он. – За это че, еще и платят?
– Вообще-то да.
Затем мы немного поговорили о жизни района и повспоминали людей из нашей юности. Кто-то уехал отсюда, а кто-то покинул это мир.
– Скурились, сбухались, скололись, – отрезал он.
Я тяжело вздохнул, покачал головой, стало невероятно грустно. Потом возникла неудобная пауза. Кроме старых воспоминаний мы не нашли новых точек соприкосновения. Он почувствовал это и протянул руку, мы тепло попрощались. Удаляясь, этот человек вдруг развернулся и крикнул:
– А хотя знаешь, малой, оставь, блядь, бороду, тебе с нею охуительно.
На горизонте появился мой дом, он всегда выделялся из общей картины построек старого фонда белым цветом своего фасада, который теперь стал сероватым. На пологой крыше возвышалась большая антенна, метров семь в высоту, шпиль которой был виден издалека. Много лет назад ее установил один радиолюбитель из нашего подъезда. Мы с друзьями фантазировали, что так он общается с инопланетянами, и темными вечерами высматривали в небе неопознанные летающие объекты. Я прошел по вытянутому тоннелю, который называли «проходной», и оказался в родном дворе, там, где я рос, взрослел, постигал новое. Внутри протекала спокойная многообразная жизнь. Заметно выросшие деревья покачивались на легком ветру. Мужики, во времена моего детства сидевшие на лавках, все так же находились на месте. Лавки теперь новые, а мужики сильно постарели. С их лиц пропали задорные улыбки, а огонь в глазах медленно угасает, как поздней осенью теплые солнечные дни плавно утекают из нашей жизни. Я поздоровался почтительным наклоном головы, они махнули в ответ. Дети, которые когда-то на моих глазах играли в песочнице и бегали по двору в одних трусах, сейчас уже воспитывают собственных малышей. Удивительно, как сильно они похожи на своих родителей в детстве. Колесо сансары сменяет циклы.
У дверей подъезда меня встретила соседка с первого этажа – тетя Зоя. У ее ног привычно кружили дворовые кошки.
– О, привет, сосед! Маму навестить? – спросила она. И, не дожидаясь ответа, продолжила: – Ну молодец! А то я думаю, давно не был. Все высматриваю тебя, а ты все не приходишь. А ну-ка по очереди, Дымок, ты куда лезешь, – обратилась она вдруг к кошкам, которые пили свежую воду.
– И вам здрасьте! – ответил я.
– Как дела? Бороду, смотрю, отрастил… Ну ничего… – заявила она. – Это самое, а мама дома. Иди скорее.
– Я знаю, – ответил я и зашел в подъезд.
Вытянутые линии лестничных пролетов вели меня привычной дорогой на самый верх. Я поднялся на пятый этаж и свернул за угол, к своей двери. Под ногами послышалось легкое позвякивание, сжав мое сердце в сантиментах. Долгие годы несколько плиток просто лежали на полу не приклеенные, и, когда на них наступали, они легонько дребезжали. В полной тишине из кухни родительской квартиры можно было услышать, что кто-то идет, еще до того, как раздастся дверной звонок.
– Я блины только испекла. Садись за стол. Если добавить творожного сыра и клубники, то будет смесь русской и французской кухонь, – заявила мама с порога. – А еще у меня абрикосовое варенье.
– Мое любимое, – ответил я.
Мы обнялись. Я рассказал про свои дела, погладил кошек, зашел на кухню и сел на диван у окна. Мама хлопотала и предлагала все новые угощения, хоть стол был уже полон вкусностями, будто мне все еще чего-то не хватало. В каком бы возрасте мы ни находились, для родителей навсегда останемся маленькими детьми, которых необходимо накормить. Я тщательно намазал абрикосовым вареньем румяный блин, свернул его в трубочку, как любил делать всегда, и сложил пополам. Тонкая корочка аппетитно хрустела, варенье таяло во рту. Я ел блины, разговаривал с мамой и ощущал невероятное тепло в груди, словно за окном 1996 год, я маленький, а по телевизору вот-вот начнутся любимые мультики.
После обязательных процедур с едой и разговорами пришло время приступить к делам. С необъяснимым трепетом я направился в комнату. Прокрутил позолоченную ручку и отворил дверь. Она чуть отрывисто и до боли знакомо скрипнула, я улыбнулся и зашел внутрь. Запах родного места навеял приятные воспоминания. Вот она, моя комната, моя крепость, царство детства, мое укромное местечко. Я вошел, осмотрелся. Вроде бы ничего особенного, самая обыкновенная комната: небольшой прямоугольник с желтыми потускневшими обоями, старая кровать, бежевые стеллаж, комод и шкаф. На стенах бледные следы от когда-то висевших картин, рядом – тоскливо торчащие шляпки гвоздей. Прямо напротив двери небольшое окно с деревянной рамой, плохо выкрашенной в желтый цвет, на ней жалюзи, прикрученные на саморезы. Раньше мне нравился желтый цвет в интерьере, казалось, он придает моему жилищу солнечного тепла и отдаленно напоминал золото. У окна – шатающийся рабочий стол черного цвета, а рядом стул с протертыми до блеска подлокотниками. Под ним, на старом паркете, прошкрябанные полосы от металлических ножек. Я всегда эмоционально писал, ерзая на стуле, вставал, ходил, размышлял, снова садился… Да, ничего особенного, но только не для меня. В этой самой комнате прошла почти вся моя жизнь, здесь я грустил и радовался, злился и прыгал от счастья, здесь я тренировался, рассуждал, думал, создавал, здесь же и зародилось мое творчество. Раньше моя комната казалась мне большой и просторной, а сейчас она будто уменьшилась в размерах. Стены и потолок буквально давили.
Но я вспомнил, зачем пришел. В углу стоял тот самый шкаф, в котором и находились мои пожитки. Хлипкие дверцы отворились, показывая содержимое. На вешалках висела старая одежда, в основном зимняя, свитеры, ветровки, куртки. На верхней полке лежали мои портреты и шаржи. Их здесь скопилось с десяток, друзья упорно вручали мне такие подарки на праздники, полагая, будто я останусь в восторге. Что может быть хуже твоего портрета, написанного плохим художником, в качестве подарка?! Справа от этих картин пылились блокноты со старыми записями, целями и размышлениями, школьные тетради, вырезки из газет с моими фотографиями, брелоки, сувениры. Внизу, у левой стенки, скучали советские гантели, когда-то и дня не проходило без них. Рядом стояли раздутые пакеты с подушками и одеялами, сверху были навалены выцветшие покрывала. Я перебирал содержимое в надежде отыскать там что-то ценное, но ничего не находил. Эти вещи теперь не представляли для меня былой значимости, сегодня я научился легко отказываться от ненужного и освобождать пространство для нового. А значит, практически все из шкафа должно отправиться на мусорку. И вдруг в самом углу, под покрывалами, я обнаружил картонную коробку и с любопытством достал ее. Гулкое позвякивание, доносящееся из ее недр, отразилось в моей груди тонким трепетом. Сердце сжалось. Я сразу вспомнил, что там находилось.
Не решаясь открыть коробку сразу, я отставил ее в сторону и проверил другой угол шкафа. Там лежала закупоренная бутылка водки. Когда-то я собирал на свой день рождения большую компанию и покупал алкоголь. Сегодня эта бутылка водки могла мне пригодиться разве что для бытового применения. Уже несколько лет я не пью алкоголь, только по редкому случаю, он просто перестал быть для меня привлекательным. Крутя бутылку в руках, я решал, что с ней делать: выкинуть или забрать домой. Но, на самом деле, мне было плевать на водку, я просто оттягивал время, чтоб не открывать коробку из дальнего угла шкафа. Набрав воздуха в грудь, я переместил ее на свет и начал рассматривать. Картон выцвел, нижний угол был смят, а верхние края надорваны. На одном боку застыли следы какой-то жидкости, а на другой имелась надпись «Фортуна», сделанная ручкой. Решительно подняв коробку, я высыпал содержимое на кровать. Клубы пыли поднялись в воздух, послышался металлический звон, будто где-то зазвучали волшебные маленькие колокольчики. Дыхание замерло. Я присел. Передо мной лежали мои спортивные награды. Все то, что заработано трудом, потом и кровью. Я аккуратно провел пальцами по медалям, ощущая их прохладу, стер пыль. Запах прошлого пропитал ленточки. Здесь были награды, о которых я совсем ничего не помнил, и те, что крепко запечатлелись в моей памяти как свидетели ярких событий. Я брал в руки каждый предмет и тщательно разглядывал. Вспоминал, улыбался, грустил.
«Это и все? – спросил я кого-то. – Шестнадцать лет я отдал спорту, шестнадцать долгих и тяжелых лет. А что взамен? Что гандбол дал мне? Десятка три-четыре потускневших медалей, пыльные кубки, значки, вымпелы, папку выцветших грамот, оперированное колено, шрамы по всему телу, засечки в памяти, тоску и чувство незавершенности…» Я поднял побледневшую табличку «Лучшему игроку международного турнира», к которой болтом была привинчена фигурка прыгающего гандболиста. Только теперь крепление ослабло, и гандболист висел вниз головой. К горлу подступил ком. Стало тяжело дышать. И вдруг пространство начало искажаться, комната расширялась на глазах и вмиг стала большой, как и раньше. Я превратился в застенчивого семилетнего мальчишку, а за окном проплывал 1996 год.
Глава 1
Если подойти к вопросу с философской точки зрения и смотреть в корень, то, пожалуй, все, ну или почти все в этом мире мужчинами совершается из-за женщин, ради женщин или вопреки им. Мы совершенствуемся, становимся сильнее, смелее, идем на подвиги, дабы снискать женскую любовь. Вот и моя история не стала исключением в этой эволюционной схеме. Несмотря на то что еще до моего рождения гандбольная школа расположилась в десятке метров от нашего дома, причиной пришествия в этот вид спорта, который кардинально изменит мою жизнь, стала девушка.
Шли далекие и не слишком благоприятные для страны девяностые годы. Последствия развала Союза и кризис, очередная фаза перестройки, Ельцин, путч, дефолт, разруха, приватизация, первая чеченская война, теракты по всей стране, разгул преступности и прочие бонусы эпохи. Правда, об этом я знал лишь из старого лампового телевизора и возмущенных монологов моего дедушки. Говорили, что молодая Россия переживает непростые времена, однако я, увлеченный познанием дворового мира, тягостей этого периода совсем не ощутил. Точнее, не так, я просто не знал другой жизни и принимал происходящие события как данность. Пока в мире взрослых нарастала нервозность, копились и множились проблемы, в нашем детском мире светило яркое солнце.
К этому моменту я был щуплым лопоухим мальчишкой с ясными голубыми глазами, вихром в челке русых волос и продольным шрамом на лбу. Его я заработал, героически упав с карусели во время прогулки с моим прадедом – военным фельдшером, прошедшим всю Великую Отечественную. Шрамом я дорожу до сих пор, это одно из двух воспоминаний о моем прадедушке. Во втором памятном фрагменте он разрезает перочинным ножиком большое желтое яблоко на четыре дольки и протягивает их мне. Кажется, я и сейчас помню аромат фруктовой свежести, согнутый мизинец и темноватые линии ладони прадедушки. Яблоко таяло во рту, а пальцы стали липкими от сока. Столько всего происходило между нами, но мне почему-то запомнились лишь эти два фрагмента. Удивительно устроена наша помять. Она фиксирует сюжеты и мгновения по только ей известному алгоритму. Я не понимал и не понимаю до сих пор, чем именно какой-нибудь бытовой момент заслужил остаться в сознании яркой печатью, вытеснив более важные.
Жизнь в то время складывалась непросто, хотя, в сравнении с послевоенным детством моих бабушки и дедушки, все казалось сносным и даже благоприятным. Загородного замка и родового поместья у нашей семьи не имелось, престарелых щедрых родственников с виллой в Англии также не нашлось. Мы жили в трехкомнатной квартире большой и шумной семьей: я с сестрой, мама, бабушка и дедушка, пушистый пес по кличке Альф, смесь йоркширского терьера и дворняги, и рыжий кот с незамысловатым именем Рыжик. Раньше нас было больше. Сначала от нас съехала моя тетя, а затем… погиб мой отец. Это случилось, когда мне было семь лет, прямо в начале сентября. Я только пошел в первый класс, получил букварь, обрадовался, что становлюсь взрослым, и тут… Долгое время я не мог принять его уход. Казалось, это все как бы понарошку. На самом деле он жив и благополучно проживает где-то в другом городе, только ему почему-то нельзя видеться со мной, иначе он уже обязательно появился бы. Я долго и всерьез ждал, что однажды все прояснится, он придет и скажет: «А это была неправда, вот он я, целый и невредимый, и я так по тебе соскучился». Потом он обнимет меня, и мы пойдем гулять в парк. Я расскажу ему, что нового узнал в школе, покажу тетрадь с ровным почерком, прочитаю несколько строк детского стишка, выученного наизусть, и продемонстрирую бицепсы на худеньких руках. Ох, как он будет мной гордиться… Еще несколько лет папа мерещился мне на улицах города: в окне проезжающего мимо автобуса, среди потока прохожих, отдаляющихся от меня, и я с надеждой высматривал его фигуру. В каждом высоком усатом мужчине я искал своего папу, но всякий раз ошибался.
Вскоре я познакомился с понятием «неполная семья». Взрослые часто употребляли это выражение, перебирая какие-то бумажки. К сожалению, таких семей было много в то время. Мама, дедушка и бабушка днями напролет работали, чтоб прокормить всех нас. Помню усталый опустошенный взгляд мамы, обычно сильной и энергичной, когда в день зарплаты она возвращалась без денег. Обрывки фраз из нервных разговоров взрослых долетали до моих ушей: «Три месяца не платят… Сил больше нет… деньги обещают в марте…» Мама работала микробиологом в ветеринарной лаборатории. Когда она приходила домой, в прихожей появлялся ни с чем не сравнимый аромат – смесь приятных духов, медицинских препаратов и родного маминого запаха. Сколько я ее помню, она всегда испытывала любовь к животным. Соседи, имеющие питомцев, здоровались с ней особенно почтительно и всякий раз задавали вопросы насчет здоровья их любимцев. По вечерам мама ходила по соседям, но не гостить, а помогать лечить домашних животных: делала уколы, давала лекарства и даже проводила несложные операции. Мне нравилось наблюдать, как во дворе ей улыбаются благодарные знакомые. Еще мама прекрасно готовила и умела создавать из копеечных продуктов вкусные блюда. Но больше всего мне нравились ее блины: тонкие, с румяной корочкой по краям. Однажды я прокусил язык, поедая блины, настолько они были вкусные.
Бабушка занимала должность технолога на хлебокомбинате. На работе она ходила в белом халате, строго следя за производственными процессами. Я любил бывать у нее на заводе. Массивные котлы месили тесто, на черных полосках конвейера весело ехали пряники и булочки, огромные противни медленно вращались, превращая тесто в хлеб. Масштабное производство вызывало во мне восторг. К тому же на хлебокомбинате мне уделяли много внимания: кто угостит горячим пряником, кто протянет бублик, а кто преподнесет только что приготовленную ромовую бабу. Дома у нас всегда имелся свежий хлеб. Вместе с ним каждый вечер бабушка приносила нам с сестрой по сладкой булочке или кофейному прянику. Помню, как я с нетерпением ожидал ее возвращения и первым бежал открывать дверь, услышав звонок.
Дедушка был человеком деятельным и многогранным, работал в строительной сфере, разбирался во всех ее составляющих. Имел гараж, под завязку забитый инструментами, и проводил в нем любые ремонтные работы. Дедушка обладал обширными знаниями и все стремился сделать сам, от фундамента пристройки до электрики и сантехники. Рядом с гаражом имелся небольшой огород с рядами клубники, помидоров и зелени. Вдобавок к этому дедушка держал дачу, где выращивал уже серьезный урожай. Мы с сестрой добровольно-принудительно ездили на огородные работы. Со слов дедушки – отдохнуть на природе и немного помочь, так, в удовольствие, а в нашем представлении – батрачить, как рабы. Один раз, когда мы вернулись с дачи, я увидел по телевизору картину Репина «Бурлаки на Волге» и произнес: «Ох, как я вас понимаю». Бабушка долго смеялась. «Никакой химии, все натуральное. Животные пестициды есть не станут», – гордо заявлял дедушка, разбирая урожай и протягивая мне червивое яблоко. Замечая мою брезгливость, он говорил: «Страшны не те черви, которых мы едим, а те, которые едят нас». Ко всему прочему, он был профессиональным рыбаком, в молодости занимал должность старшего тралмейстера рыболовецкого судна и ходил по морям и океанам. С возрастом любовь к рыбалке никуда не делась, дедушка плел сети и снасти на продажу, каждые выходные выезжал на реку или пруд ловить рыбу. Иногда брал меня с собой, но не сказать, что мне это нравилось. Во-первых, надо было вставать в пять утра, во-вторых, копать червей, в-третьих, мерзнуть и отбиваться от комаров. В общем, рыбалка, к большому сожалению моего дедушки, меня не увлекла. А после того как я спутал несколько снастей и упустил новенький спиннинг в реку, попытки привить любовь к его любимому хобби закончились. С рыбалки дедушка всегда привозил добротный улов. Переступив порог дома, первым делом он подзывал меня, доставал из мешка увесистую рыбину, поднимал за жабры и гордо улыбался, замечая, что та размером больше моего роста.
Зарплату в то время платили с перебоями, однако взрослые искали способы обеспечивать семью пропитанием. Это занимало большую часть времени, поэтому застать всех дома можно было лишь вечерами. Когда взрослые возвращались с работы, мы все вместе собирались за кухонным столом, ужинали и разговаривали. Оплотом семейных традиций и совместной трапезы служил дедушка. Сидя во главе стола, он расспрашивал каждого, как прошел день, рассказывал что-то интересное из своего моряцкого прошлого и ругал власть за бюрократию, воровство и беззаконие. Бабушка раздражалась и называла его пессимистом, мама просила не кричать и разговаривать тише, мы с сестрой улыбались и уплетали ужин, Альф лаял под столом, выпрашивая еду, Рыжик лениво спал на подоконнике.
Мама воспитывала нас своим примером: прививала любовь к порядку, готовила, рассказывая важные детали, читала хорошие книжки вслух… Мы смотрели, впитывали, кое-что повторяли. Однако же большую часть времени мы с сестрой принадлежали сами себе, школе и улице. Она всего на полтора года старше меня, но мы были совсем разные. Сестра, тонкая и утонченная натура, увлекалась творчеством с самого детства: рисовала, училась играть на гитаре, ходила на танцы. Мне же тогда больше нравилось гулять на улице и лазить по стройкам со своими друзьями. Во дворе ей было интересней общаться со сверстниками, чем с малолетками, как они нас называли. Не сказать, чтоб мы дрались, но и не особо дружили, просто делали вид, что каждый сам по себе. Днем за нами никто не следил и не контролировал, доступных сотовых телефонов тогда еще не было, а сложности в экономике и бешеный ритм жизни задавали свои условия. Мы рано стали самостоятельными. Уже в этом возрасте умели приготовить обед, естественно, каждый сам себе, при необходимости, вручную постирать свои вещи. К тому же у нас имелись обязанности по уборке дома: вымыть посуду, протереть пыль, пропылесосить, вынести мусор. В общем, обыденные дела, по крайней мере для детей того времени.
Дома мы практически не находились, ведь все самое интересное было за пределами квартиры – на улице. Дни пролетали бурно, стремительно и познавательно, в обильном круговороте дворовых дел. Наша квартира располагалась в большом пятиэтажном доме из белого кирпича. Два соединенных между собой корпуса создавали форму буквы «П», благодаря чему наш дом называли «Пентагоном». Двор, с трех сторон заботливо окруженный пятиэтажкой, представлял из себя отдельный укромный мир с деревьями, палисадниками, лавочками у подъездов, детской площадкой, жаль, конечно, без ракеты, и маленькой песочницей, которую с большим удовольствием посещали бродячие собаки и кошки. Сооружая песчаный замок, мы то и дело обнаруживали «клад» от животных, однако подобные находки нисколько не пугали и темпы «строительства» не снижались. Для нас, детей, двор являлся отдельным социумом. Множество мальчишек и девчонок разных возрастов находили себе всевозможные занятия на обширной территории. Если выйти на улицу днем, можно было наблюдать различные компании, занятые каждая своим делом. У третьего подъезда девочки играли в резиночки, кто-то рисовал мелом на проезжей части солнце с длинными лучами и улыбающимся лицом, с детской площадки доносился скрип качелей и смех, там же более взрослые ребята висели на турнике, между деревьями бегали мальчишки, играя в догонялки, а у входа в подвал детвора гладила уличного кота.
Конечно же, у меня имелись дворовые друзья, с которыми мы вместе росли и попадали в передряги. Их было немало, однако с двумя мальчишками я дружил особенно близко. Мы были одногодками и одновременно шли по ступеням постижения мира. Звали их Самвелом и Сергеем, и моя история в спорте начиналась именно с ними.
Самвел – симпатичный мальчуган с глянцевыми черными волосами, зачесанными набок. Густую левую бровь пересекала белая полоска шрама, а большие черные глаза всегда смотрели хитрым взглядом. Над пухлой верхней губой уже тогда пробивались ранние усы, чему я даже завидовал. Имея горячую армянскую кровь, он выделялся смелостью и решительностью, во всех компаниях и на каждом событии был на виду и впереди остальных. Думаю, что Самвел знал о своих лидерских качествах, умело пользуясь ими, он становился предводителем в любом совместном деле. Самвел удивительно хорошо умел рассказывать истории, придумывая и добавляя красочные детали. Осознанно или интуитивно, но он был способен влиять на окружающих, часто склоняя их к нужному мнению. Нередко мы всей компанией отправлялись на дело, которое придумал именно он. У Самвела, например, получалось покупать семечки дешевле, чем они стоили на самом деле, или он мог договориться о мелкой подработке, за которую полагались кое-какие деньги. Самвел генерировал идеи, а воплощали их уже другие люди.
Сергея же можно было назвать типичным представителем уличной шпаны. Вечно в рваной грязной одежде и стоптанной обуви, с расхлябанной и дерзкой походкой. На его смуглом теле имелось бесчисленное количество мелких шрамов от активной дворовой жизни. Русые волосы росли в разные стороны пучками бурьяна, один из передних зубов находил на другой, а голубые глаза постоянно что-то выискивали. Если кто-то и попадал в странные истории и передряги, это был Сергей. То он упадет с дерева, то попадется на воровстве яблок из палисадника суровой бабушки, то перевернет прилавок на рынке. Но никакие травмы и наказания не могли поколебать его интерес к жизни. Казалось, он был бесстрашным и ввязывался в любые авантюры, куда бы его ни звали. Сергей лазал по стройкам, бегал по крышам, пешком брел на рыбалку за несколько десятков километров, с нескрываемым азартом ловил змей голыми руками. Последний факт вызывал во мне восхищение, змей я боялся страшно. Этот резвый парень не страшился самой грязной работы. Если надо было зайти по пояс в речку или достать что-то из грязи, он без доли сомнения или брезгливости это делал. Слово «дружба» имело для него большое значение, но в большей степени по отношению к Самвелу. В наших с Самвелом спорах или даже стычках Сергей всегда становился на его сторону. Даже в школе их определили в один класс, тогда как я пошел в параллельный.
Я же, к моему горькому сожалению, не мог назвать себя таким же смелым. От своих друзей я отличался сдержанностью и даже осторожностью, был застенчив, особенно с чужими людьми, но открыт и сердечен к «своим». Наравне со всеми я участвовал в любых мероприятиях, однако не забывал про последствия авантюрных решений. Еще в детстве я старался помнить о «цене» любого поступка и никогда не выключал голову. Часто это даже мешало наслаждаться радостными моментами.
Если Самвел продумывал идею, как заполучить что-то, например, стащить фрукты с соседского огорода, а Сергей первым бросался реализовывать план, то я прикидывал, как оттуда незаметно и быстро скрыться, чтоб не попасть в руки сторожа. Однажды Самвел заприметил дерево с румяными абрикосами, растущее за забором спортивной школы, прямо рядом с нашим домом. Сладкие плоды буквально манили нас и просили их сорвать. Мимо пройти мы, естественно, не могли. Самвел предложил «обнести» дерево. Тут же появился план: для начала как бы случайно перекинуть мяч через забор, чтоб наше пребывание на территории имело повод, после перелезть на участок, затем забраться на дерево и хорошенько потрясти его, наконец, собрать ценные плоды и быстро удалиться. Сергей решительно кивнул. Я припомнил, что, помимо сторожа, школу охраняет собака, она часто лаяла на прохожих. Поэтому я предупредил ребят, что надо оставаться начеку. Каждому отводился свой сектор ответственности. Моей задачей было собрать абрикосы с той части, откуда просматривался периметр, и параллельно наблюдать за горизонтом, а в случае опасности оповестить остальных.
План перешел к реализации. Самвел закинул мяч на территорию школы, наигранно крикнул: «Ой, ты смотри, перелетел, надо достать». Мы втроем перемахнули через забор и начали действовать. Сергей полез на дерево, Самвел направился за мячом, я занял наблюдательный пост, плотно прижавшись к гаражу рядом со сторожевой будкой. Сердце бешено стучало. К счастью, ни собаки, ни сторожа не было видно, вдалеке лишь высился забор яркого голубого цвета, немного покачивающийся на легком ветру. Послышался резкий звук шелестящей листвы. Сергей начал шатать дерево. На землю глухо попадали желтые плоды. Следом, кряхтя, спрыгнул сам Сергей. Мы вмиг собрали урожай, распихав абрикосы по карманам и наполнив подолы футболок. После спешно покинули место. Дело сделано. Операция «желанный абрикос» прошла стремительно, незаметно, а главное – успешно.
– Кого хоть мы обнесли? – спрашивал Сергей, набив рот сладкими плодами.
– Кажется, гандбольная школа, – ответил Самвел.
Тогда слово «гандбол» для нас не представляло особого значения, мы только знали, что это какой-то там вид спорта.
Вместе с Самвелом и Сергеем мы гуляли днями напролет, а домой приходили лишь спать и есть. Нас невозможно было загнать, ведь улица предлагала самые интересные занятия, не в пример домашним обязательствам. Бывало, купишь семечек у бабушки на углу (если без стаканчика, а в карман, то с небольшой скидкой) и с наслаждением идешь заниматься делами. Мы последовательно изучили весь двор, пробираясь в самые укромные уголки – в каждый из подъездов, в недра темного подвала и на широкие просторы крыши. Казалось, именно в этих местах спрятаны сокровища, что, естественно, было неправдой. Кроме грязи, мусора и паутины мы не находили там ничего ценного. Однако сами приключения дарили радостные эмоции. Как только сокровенные места двора были освоены, мы начали расширять горизонты познания: изучали соседние дворы, гаражные кооперативы и стройки. Здоровое любопытство толкало к открытиям.
Позже, в старших классах, нам будут преподавать химию, но первые ростки познаний и опыты в этой науке рождались задолго до этого, на улице. Где-то находились специальные смеси и вещества. Пропорции и необходимые реакции обязательно знал кто-то из старших ребят. При правильном использовании ингредиенты давали яркий эффект. Мы поджигали карбид, мастерили самодельные взрывпакеты, делали «дымовухи» из марганца, завороженно наблюдая за взрывами, вспышками и клубами дыма. Родители, естественно, были не в восторге, и мы тщательно скрывали опасную деятельность. Однако опаленные ресницы и брови выдавали наши эксперименты. Особенной популярностью пользовались «сурики». Каждый парень на районе знал, как их смастерить. В пакет или клеенку помещались несколько округлых камней и серебрянка, суриковая краска. Все содержимое сворачивалось в шар, а затем прочно обматывалась изолентой. Откуда брались компоненты, я не знал и даже не задумывался об этом, они просто всегда имелись у ребят с района. «Сурики» мы с восторгом бросали в стены. При соприкосновении с ними следовал оглушительный взрыв. В разлетавшемся эхе слышались мелкие позвякивания камней, отброшенных взрывной волной. А на стене оставалось темное сине-черное пятно – как метка о наших умениях.
На улице мы создавали свои миры, где могли спрятаться от глаз взрослых. Тщательно и скрупулезно мастерили шалаши и собирались там целыми компаниями, чтоб общаться и делиться секретами. Вдали от посторонних глаз, там обсуждались самые сокровенные вопросы, разрабатывались планы для новых свершений, рождались идеи и смелые мечты. Там мы отдыхали от мира взрослых.
– Как я устал пылесосить, – говорил кто-то.
– Да, этим взрослым постоянно что-то надо. То мусор выкинь, то в магазин сходи, то посуду помой, – отвечали ему.
– Еще и гулять всего до девяти, – добавлял кто-то.
Все понимающе кивали. В шалашах устраивались уличные трапезы. Каждый приносил из дома что-то съедобное и складывал в общую кучу. Когда приходило время, обед честно делился на всех. Если же еды не хватало, а голод пробуждался с новой силой, мы искали выход. Поход домой в таком случае был крайней мерой, ведь всегда имелся риск быть оставленным родителями дома. Фраза «Не могу, а то загонят» в спорах являлась веским аргументом, не требующим объяснений. Поэтому мы умудрялись находить пропитание прямо на улице. Всегда можно было пройтись по району и собрать уличный урожай, благо в переулках частного сектора всегда было чем поживиться. Богата и плодородна наша Кубанская земля. Кусты и деревья с драгоценными плодами располагались прямо в палисадниках и на придомовых территориях, не огороженных даже маленьким забором. В любое время года там можно было отыскать что-то вкусное. Фруктовые сезоны сменяли друг друга: сочная клубника, сладкая черешня, кисловатая склянка, жерделы и медовые абрикосы, душистая шелковица, наливные груши, персики, сливы, виноград, грецкие орехи и даже лепестки цветов акации… Это лишь часть богатств нашего района. Их вполне хватало, чтоб утолить детский аппетит. Сбор урожая проходил организованно, а главное, быстро, тихо и незаметно, чтоб не попасться на глаза хозяевам. Никаких пакетов, корзин или сумок, фрукты и ягоды собирались прямо в карманы или за пазуху. Поэтому пятна от вишни или шелковицы на одежде не вызывали в дворовых кругах вопросов или насмешек. Дезинфекция продуктов выглядела просто – майкой стирался верхний видимый слой пыли, иногда добавлялись слюни, на этом все, можно есть. И мы ели. Ни о каких болезнях и речи не шло, мой закаленный улицей иммунитет был способен победить любую заразу, а желудок, казалось, переварил бы даже ржавые гвозди.
Как и большинство детей, мы хотели скорее повзрослеть, наивно полагая, что взрослая жизнь – бесконечное наслаждение. А потому примеряли на себя взрослые привычки. Естественно, мы пробовали курить. Найденные бычки или купленные поштучно сигареты ходили по кругу. Про конспирацию никто не забывал. Сигарету, словно щипцами, зажимали сложенной в два раза веткой, чтобы руки не пропитывались запахом никотина и взрослые не поймали нас на запретном занятии. Курить по-настоящему – как взрослые – означало с затяжкой. Для лучшего эффекта даже имелась своя методология. После затяжки надо было произнести вслух фразу: «Ох, мама идет» – и лишь затем выдыхать остатки воздуха. От неумелого курения горький табачный дым сжимал легкие режущим кашлем, окутывал довольные молодые лица со слезящимися глазами. Никотин, разливаясь по крови, кружил голову, а у некоторых вызывал тошноту. Запах сигарет мы старались тщательно скрывать, жевали мятную жвачку или даже обычные листья. Мне курить не нравилось, но я, естественно, продолжал это делать, чтоб не отрываться от коллектива. Для курилок выбирались надежные места, в гаражах за углом дома. Ощущая себя скрытыми от взрослых глаз, мы вальяжно и расслабленно курили, даже не подозревая, что из окон верхних этажей нашей многоэтажки видны как на ладони.
Однажды во время завтрака мама наигранно и бодро пожелала мне приятного аппетита, а затем, словно опытный следователь, заставший подозреваемого врасплох, резко попросила:
– Дай закурить?
Я аж подавился. Но за доли секунды пришел в себя и ответил:
– Я не курю!
– Да? А мне тут сказали, что видели тебя курившим в гаражах.
– Я… – начал было оправдательный монолог.
– Если хочешь курить, кури! Твое дело, – перебив меня, твердо заявила она.
Позже для курения мы выбрали другое место. За квартал от нашего «Пентагона», между двух многоэтажек, располагалась заброшенная голубятня. С одной стороны она скрывалась домом, с другой – гаражами, а сверху – развесистыми кронами деревьев. Она являлась идеальным местом для различных таинств и долгое время служила самой известной курилкой района. Утоптанная твердая земля голубятни была усыпана окурками, бумажками, пустыми бутылками. Нередко там валялись использованные шприцы и пакеты с клеем. Мы лишь в общих чертах понимали, что это наркотики. В нашей компании подобное не приветствовалось. Не помню откуда, но я всегда знал: это зло. Курить начали в новом месте. Все, кроме меня. Мамин радикальный метод неожиданно сработал. Желанное «можно» дало совершенно обратный эффект. Курить мне категорически расхотелось, даже несмотря на мнение моих друзей. Однако я всегда шел с ними за компанию, надрывно кашлял от дыма, но не уходил. «На курилке» мы знакомились и общались с ребятами соседних дворов, делились новостями и планами на будущее, порой узнавали новое. Оказывается, за пределами нашего района, граница которого очерчена линией железной дороги, лежали бескрайние просторы. Взрослые ребята, подобно мореплавателям средних веков, рассказывали легенды, будто там находятся волшебные поля, конца которым не видно, они устланы фруктами, сладость которых не имеет равных. Однако плодородный край охраняет злой сторож с большим ружьем, а потому путешествие туда несет в себе большую опасность. Мы с восторгом слушали истории и грезили о путешествии. И вскоре, набравшись смелости, решились отправиться в далекий таинственный мир. Втроем с Самвелом и Сергеем мы подошли к границе района, перешагнули блестящие рельсы железной дороги, поднялись на холм и увидели те самые заветные поля. Яркое солнце волшебным блеском озаряло чудесный край. Ветер волновал зелень бахчи. Листья плавно и нежно танцевали, словно волны в бескрайнем океане. Преодолев склон, мы вступили на магическую территорию. Пахло черноземом, травой и дыней, круглые плоды которой стройными рядами желтели на полях.
– Ого, сколько их! – сказал Самвел и потер руки.
– А вон там еще арбузы! – прокричал Сергей.
Мы принялись собирать урожай, сожалея, что не сможем унести много. Я спокойно и расслабленно бродил по бахче, высматривая дыни покрасивее и поаппетитнее. Теплый ласковый ветер поглаживал тело, волновал листья. Дыни, смирно лежавшие на земле, улыбались мне. Блаженную тишину нарушил крик Сергея:
– Шу-у-у-у-хер! Сто-о-о-рож!
Мы пулей рванулись с места, словно легкоатлеты после выстрела стартового пистолета. Адреналин яркой вспышкой ослепил глаза. Лишь спустя мгновение я пришел в себя и будто бы наблюдал за происходящим со стороны. Я бегу со всех ног по неровному ухабистому полю, спотыкаясь о комья сухого чернозема. Косой линией пересекаю ряды бахчи и мчусь к железной дороге. В руках сжимаю две небольшие дыни, сердце колотит по грудной клетке, густой жаркий воздух бьет в лицо и гудит в ушах. Самвел кричит: «У него ружье!» Я в страхе ускоряюсь до предела, инстинктивно сжимаюсь и щурюсь, ожидая выстрела в спину или в пятую точку. Боковым зрением замечаю друзей, они тоже бегут со всех ног, унося с собой урожай. Кажется вот-вот, уже в следующую секунду, послышится оружейный хлопок, кто-то из нас вскрикнет от боли и упадет, сраженный пулей… Я бегу и молюсь, чтобы все обошлось. Сергей же несется вперед и почему-то заливается смехом. Кажется, дуло ружья сторожа направлено нам в спины и выбирает цель… И вот наконец они – спасительные линии блестящих в полуденном солнце рельсов. Мы пересекаем их, словно финишную черту, ныряя вниз по склону. Все, здесь ружье сторожа нас не достанет. Мы сворачиваем за холм и скрываемся среди знакомых зданий района. Страх в один миг сменяется эйфорией и восторгом. Отдышавшись, мы садимся на покосившуюся лавку, смеемся и сдаем добытое к общему столу. Я протягиваю дыни, на желтых плодах темнеют вмятины от моих пальцев. Самвел ставит на асфальт небольшой арбуз. Сергей сваливает в кучу початки кукурузы.
– А кукуруза нафига? Что мы с ней будем делать? Ее ж варить часа два, – говорит Самвел.
– Не знаю, дыню не успел сорвать, уже возле железки схватил что под руку попалось, – отвечает Сергей.
Мы смеемся. Перочинный нож разрезает дыни на дольки. Аромат безмятежного лета окутывает нас, сладкая мякоть тает во рту. Это наша награда.
Глава 2
Наша семья жила небогато, мы не голодали, но и роскошью похвастаться не могли. Сладкое было желанным подарком. Появится дома коробка конфет, и мы счастливы. Сладости у нас никогда не лежали долго и съедались сразу же. Одним обыкновенным вечером произошло невероятное событие: моя тетя принесла в подарок целый блок жвачек «Турбо». Счастью не было предела, подобный сюрприз в то время стал для меня настоящим чудом. Жвачки мы покупали поштучно в магазине на углу или у бабушек с рук. До этого момента я ни разу в жизни не держал в руках более пяти жвачек одновременно, а блоки желанных лакомств видел лишь в магазинах, по телевизору и когда кто-то из одноклассников раздавал их по случаю праздника. В школе было принято в свой день рождения приносить угощения и по завершении уроков угощать всех. Кто-то приносил специально испеченные пироги, торты или печенье, а другие угощали покупными сладостями. Один из моих одноклассников принес целую коробку киндер-сюрпризов. Глядя на эту гору шоколадных яиц, красиво сложенных на полках картонного дома, я восхищенно думал: «Наверное, его родители – миллионеры».
С большим воодушевлением мы с сестрой ожидали пятое число каждого месяца. В этот день мама получала зарплату, и мы знали, что будут конфеты. Такая сложилась традиция. Причем они появлялись вне зависимости от того, дали маме зарплату или нет. Когда я стал зарабатывать сам, долгое время не мог привыкнуть, что в доме на постоянной основе может быть шоколад. Двадцатого числа каждого месяца – мамин аванс. В этот день она всегда покупала заветную плитку молочного шоколада, делила на две части и вручала нам с сестрой. Свою половину я берег и растягивал сладостное удовольствие, съедая по одному-два квадратика в день. Сестра же действовала более расточительно: наслаждалась своим шоколадом сполна, съедая все и сразу. После чего без доли стеснения просила шоколад у меня. Такая наглость и самоуверенность вызывали во мне одновременно раздражение и восторг. Ведь я так не умел. Казалось, признаки гедонизма отсутствовали во мне уже с детства. Позже нам стали выделяться карманные деньги: по десять рублей с аванса и по пятнадцать рублей с маминой зарплаты. Это были весомые для нас суммы. За полтора рубля можно было купить мороженое в вафельном стаканчике, за два рубля – эскимо, а сникерс стоил два рубля семьдесят копеек.
В то время в округи семей, похожих на нашу, было огромное множество, я бы сказал, большинство. Однако же среди моих друзей находились и довольно обеспеченные ребята. Они носили красивую фирменную одежду и всегда имели личные деньги. В сравнении с ними, мои карманные финансы выглядели грошами. Я не причитал и не жалел себя, а умел довольствоваться малым. Правда, внутри неизменно присутствовало ноющее чувство шоколадного голода, ведь сладкого никогда не было в достатке. Денег всегда не хватало, и мы с друзьями находили способы заработать. Часто выполняли какие-то несложные работы, выносили строительный мусор, искали покрышки для мужиков из гаражей, собирали бутылки и металлолом для сдачи. Зимой за небольшое вознаграждение помогали толкать застрявшие на скользких перекрестках машины с летней резиной. Накануне мы сами забрасывали колею снегом и ждали «клиентов», сидя на бордюрах и заборах, как стая снегирей. Ничего личного, просто бизнес. На Рождество и старый Новый год наступала волшебная пора – ходить колядовать и посевать. К традициям мы относились по-разному. Чем больше благ они приносили, тем крепче была наша вера в них. Праздничные традиции давали немалый финансовый доход и целые пакеты конфет. Два раза в год, шестого и тринадцатого января, выучив несколько специальны