Любимая для монстра
Глава 1
Боже, как же больно. И холодно! Я промерзала насквозь, холод медленно, но неумолимо поднимался вверх, леденели пальцы, руки, голени, колени…
Когда-то слышала, что, замерзая, человек засыпает, не мучается. Я же наоборот, ощущала невыносимую боль, которая все равно не глушила ужас. Ужас происходившего со мной. Лютый холод подбирался к моей груди, где, казалось, трепетала душа, подползал к неистово бившемуся сердцу. Остро пахло кровью, свежей землей и… тленом. И этот запах только усиливал панику и нарастающий ужас. Словно меня заживо в могилу закопали…
Вдруг в кромешной темноте будто кто-то включил свет, неяркий, приглушенный, вернее, он зажегся где-то впереди, как в глубине коридора, словно там открылась дверь. Я увидела открытый дверной проем, за который из последних сил цеплялась пухленькая рыжая девушка, с диким безнадежным отчаянием удерживая… меня, наверное. Еще я ощутила, что и сама с таким же отчаянием цеплялась за кого-то, упорно норовившего выскользнуть из слабеющих, замерзших пальцев, кого-то непомерно тяжелого, но родного до глубины души, а если выпущу, не удержу, то моя жизнь остановится.
Даже холод отступил, настолько я испугалась выпустить то, что держала. Но тут раздался треск, будто выстрел, который прошил мое сердце подобно пуле. Карие глаза рыженькой девушки в ужасе округлились…
Очередная вспышка – и светлое пятно дверного проема начало стремительно удаляться, а я полетела вниз, во тьму. Сверху меня догоняла та рыжая и кошмарные тени, от вида которых мое сердце колотилось о ребра так, что грозило выскочить наружу. Неожиданно рыжая вскинула руку и крикнула:
– Мы выбираем свет!
Мне в грудь будто раскаленный кол воткнули. Следом натуральное, живое пламя стремительно захватило, обволокло верхнюю часть моего тела. Одновременно яростно усилился, словно сопротивляясь врагу, тот лютый холод, недавно захвативший большую часть меня, который практически полностью подчинил, стер личность, чувства, память, оставив лишь дикую боль. Дальше во мне началась битва льда и пламени.
Я бы сорвала голос от воплей, если бы могла издать хоть звук, настолько зверски меня рвали, ломали, сжигали и морозили изнутри две стихии. Меняли, трансформировали под что-то иное, чуждое, не мое!
В какой-то момент я не выдержала такого количества боли, сдалась, агония победила. Невольно взмолилась об избавлении от мук, о смерти, только и сама не знала, к кому был обращен мой молчаливый вопль-мольба. Однако вместо забвения и облегчения вспыхнула очередная картинка. На меня смотрели двое. Та самая морковно-рыжая симпатичная девушка, в очках, с круглыми карими глазами и румянцем на пухлых, милых щеках. И красивая платиновая блондинка с ласковыми черными глазами и темными бровями.
Обе выглядели счастливыми и ощущались родными-родными. Рыжик улыбнулась и с наигранной укоризной спросила:
– Вик, ты где, мы с Женькой тебя потеряли…
Красавица блондинка, на миг закатив черные глазищи, с веселой снисходительностью ответила:
– Не отвлекай ее, Маш, похоже, наша любимая Шапокляк задумала очередной захват мира!
– Вы кто? – вырвался у меня сиплый шепот.
– Мы банда! – хихикнула блондинка.
И тут откуда-то издалека донесся незнакомый женский голос, таинственный и загадочный:
– Вы не банда, отныне вы одного рода. А значит, даже уйдя за грань, не потеряетесь, сможете защитить, поддержать друг друга.
«Выходит я не одинока? Я кому-то нужна?» – ввинтился в мое сознание отчаянный всхлип надежды.
Но никто не ответил, я вновь одна. Еще и нависший надо мной лютый холод с привкусом тлена и запахом свежевырытой могилы опять начал донимать, охватывать, терзать. Наверное, чтобы окончательно заморозить, подчинить, но солнечные, любящие улыбки рыжика и блондинки и мысль, что я не одинока, неожиданно переломили ситуацию. Пламя в груди вспыхнуло сильнее, ярче, а холод затрещал, подточенный огнем, начал неохотно, огрызаясь, отступать. Сначала освободил грудь, где заполошно колотилось мое сердце и трепетала душа.
Странные чувства, жуткий полет фантазии или больного сознания, но я всем телом, каждой клеточкой ощущала, что мое средоточие – каким-то чудом уцелевшая душа – попала в кокон теплого света. Но вокруг него накапливалась сплошная тьма, которая, будто злобно ворчала за проигрыш, насылала колючий холод, спешно расползалась по всему телу, занимая отвоеванную территорию.
Как ни странно, это походило на вынужденное перемирие. Боль, наконец, утихла и «раздел территории» позволил мне прочувствовать собственное тело, убедиться, что я жива и цела, раз способна пошевелить пальцами, ногами и руками, дернуть головой. И еще с отчаянной жадностью – вдохнуть, наполнить горевшие легкие живительным воздухом.
Жива!!!
Я открыла глаза, словно запеченные от недавнего жара, терзавшего мое тело, и по щекам от облегчения побежали слезы. Первым я увидела потолок, высокий, с вычурной лепниной и огромной театральной люстрой. Моргнув несколько раз, убедилась, что это не очередной выверт больного сознания. И вдруг осознала, что совершенно ничего не помню. Ни где я, ни кто я, ни как тут очутилась. Моей памятью завладели отголоски недавно пережитой боли, не позволяя задуматься о чем-то другом, сосредоточиться.
Но неожиданно дали о себе знать обоняние и осязание…
Остро запахло смертью. Почему именно смертью? Я не смогла бы объяснить, просто знала! Затем добавились и другие запахи, живые: крови, парфюма, воска и ванили. Но их приглушал незнакомый, тяжелый и удушливый, от которого першило в горле, топорщился каждый волосок на коже, словно подсознание предупреждало: рядом кто-то дикий и опасный! Надо мной с противоположных сторон пролетели странные темные сгустки. Если глаза или ощущения меня не обманули, они были энергетическими. И очень встревожили.
Зато я лучше и отчетливее воспринимала реальность и себя в ней, лежащую ничком на полу, холодном, наверняка каменном. В одежде из тонкой, шуршащей ткани. Стоило моему слуху уловить это шуршание, меня оглушило множество других звуков, громких и негативных: крики ужаса, паники, боли, страха, яростной ругани и стоны. Одновременно что-то трещало, звенело и разбивалось в дребезги…
Повернув голову, я сперва обрадовалась, что в принципе смогла это сделать. А потом замерла, в шоке разглядывая творившееся вокруг. Сплошной хаос, где метались люди, нарядно или строго одетые. Кто-то размахивал холодным оружием, кто-то формировал в руках темные сгустки и запускал их в толпу.
У ближайшей ко мне колонны, всего в паре метров, находились двое. На боку лежала девушка с волосами красивого, редкого, светло-серебристого оттенка, искусно уложенными в высокую прическу, с великолепной диадемой. С широко распахнутыми остановившимися глазами не менее редкого, фиалкового цвета, насыщенность которого подчеркивало бальное платье из воздушного сиреневого батиста. На округлой, приподнятой корсетом груди этой экзотической красавицы виднелось тяжелое ожерелье с крупными фиолетовыми камнями, аметистами, наверное; несколько браслетов с камнями поменьше обвивали ее тонкие, изящные запястья.
Девушка была совершенна, если бы не совершенно пустой, безжизненный взгляд. И не торчавший из ее из спины клинок с фигурной ручкой, украшенной драгоценными камнями.
Симпатичный черноволосый мужчина, сидевший рядом с мертвой красавицей, обессиленно привалившись к колонне, смотрел на меня удивительными глазами: серый цвет радужки темнел от светлого у зрачка к совсем темному к белкам. Лет тридцати пяти на вид. Одет в темные брюки, туфли и черный бархатный сюртук, расшитый золотом на лацканах и рукавах. Вроде строгий, простой наряд, если бы не массивная золотая цепь с медалью на его груди и не тонкий обруч венца на голове, указывающие, что их обладатель облечен огромной властью.
Незнакомец не двигался, дышал с трудом и не отрываясь смотрел на меня. В его необычных глазах плескалось море разочарования и боли, душевной и физической. Так может смотреть только тот, кого предали. Предали самые близкие и любимые.
Странное дело, под взглядом этих штормовых глаз я почувствовала родство с их обладателем, словно моя кровь сама по себе откликнулась на него, подсказывая: мы не чужие, хоть я его впервые видела. Следом я вновь испугалась, ведь у него в груди тоже торчал нож. Без такой филигранной, драгоценной рукоятки, как в спине девушки, гораздо проще. Подобные принято прятать от чужих взглядов, использовать исподтишка и выкидывать. Но от этой грубой рукоятки по груди мужчины неумолимо расползался серый зловещий рисунок, будто морозный узор по оконному стеклу. Вдобавок дымчатая нить тянулась от ножа к вытянутой в сторону мужчины руке мертвой девушки, связывая их, подсказывая, кто хозяин ножа. Кто именно воткнул его в грудь венценосному незнакомцу, предал.
Наверное, я никогда не смогу объяснить, что меня толкнуло действовать. Быть может, боль и разочарование в необыкновенных серых глазах, ведь я только-только сама пережила боль. Или дикое, непривычное, но такое желанное чувство родства с незнакомцем. Наверное, загадочное наитие и интуиция подсказали, что следует срочно сделать.
Я с огромным трудом перевернулась на живот и, прилагая неимоверные усилия, поползла к раненому мужчине. Он что-то произнес на незнакомом языке надтреснутым голосом, выдохнув еще и облачко пара, словно морозной зимой. Его глухой тон полоснул меня очередной волной безмерного разочарования, неимоверной боли и бессильной ярости, но при этом смирения. Он явно готовился к смерти, готовился принять ее… От меня? Посчитал, что я его добью?
Пока ползла к сероглазому, удивилась, как поразительно остро и четко воспринимала его эмоции. Не по глазам читала, а словно нутром их чувствовала. Но задумываться о странностях восприятия было некогда – раненый на последнем дыхании.
Добравшись до мужчины, задыхаясь от усилий, я приподнялась на локтях и, с сочувствием глянув в его недоуменно округлившиеся глаза, взялась за рукоять ножа и вытянула тот из груди. Похоже, наитие не обмануло: жуткая, смертоносная морозная сеть, что расползалась по груди несчастного, исчезла. Он с облегчением, жадно вдохнул. А вот интуиция меня жестоко подвела: ладонь, в которой я сжала нож, обжег чудовищный холод, проник до самой кости. Я завопила от жуткой боли, сознание помутилось и отключилось…
* * *
Из тьмы и хаоса бесконечного множества мелькавших перед глазами разрозненных картинок я вырвалась с криком, задыхаясь от ужаса. Разные языки, разные миры, разные люди, технологии, магические ритуалы, жуткие и не очень, – все смешалось у меня в голове. Я запуталась: где мое, а где чужое? Это кино, больная фантазия или реальность?
Еще и собственное тело штормило. Меня опять то пробирало холодом до костей, то яростно сражавшийся с ним за сердце и душу жар обжигал, будто злобный пес, отгонявший от своих владений врага.
Резко сев, судорожно дыша, я испуганно, заполошно вертела ладони, недоуменно разглядывая. И чем дольше смотрела, тем отчаяннее ныла:
– Нет-нет, только не это! Этого просто не может быть…
А все потому, что мои нежданно-негаданно почерневшие руки буквально истекали странной чернотой, непокорной, злобной, обжигавшей холодом. Будто бы живой… Я с остервенением вытерла ладони о постель, но на серой простыне не осталось ни следа от этой гадости.
– Катрия? – спросил смутно знакомый голос.
Вздрогнув, я обернулась и увидела мужчину, из груди которого вытаскивала нож. Надо же, спасла! Вполне живой сероглазый стоял напротив меня, но за прутьями решетки, а вот я, оказывается, сидела за этой решеткой, как в тюремной камере. Причем явно где-то в подземелье: слишком сумрачно, затхло, сыро и серо, и гнетуще. Ни окон, ни дверей, только камера три на три, каменные стены и решетка напротив узкой лежанки с жестким комковатым матрасом и крохотного стола.
Оторопело оглядевшись, я уставилась на знакомого незнакомца за прутьями, которого по-прежнему воспринимала родственником. Он был в костюме похожем на тот, в каком я увидела его впервые, только темно-синем, с пудовой цепью на груди и венцом на голове. Рядом с сероглазым стоял мужчина выше него на голову – блондин с карими глазами, в строгом черном сюртуке, прямых брюках, туфлях. Без знаков отличий и погонов, но наверняка из спецслужб или военный. Его можно было бы назвать привлекательным, если бы не слишком жесткое, суровое выражение лица, усилившее резкие черты. В карих, устремленных на меня глазах светилась неприкрытая неприязнь на грани с ненавистью. Его эмоции, которые я почему-то отчетливо ощущала, подсказывали: он очень надеялся на гадость с моей стороны, чтобы уничтожить.
Под взглядами этих, без сомнений, властных, сильных мужчин и особенно под гнетом их эмоций стало крайне неприятно. До такой степени, что я решила встать, но не вскочила как провинившаяся студентка, а будто из воды выходила. Зашуршала ткань моего платья, горчичного цвета, сильно мятого. Одновременно по краю сознания скользнула мысль, что имя Катрия частенько мелькало в хаосе, терзавшем меня недавно.
Приподняв многослойную шелковую юбку, я медленно передвинула и спустила ноги вниз. Почему-то слишком длинные ноги, и бедра тоже почему-то оказались шире. Уже совершенно иначе я рассматривала свои ладони, подняв их к глазам. Отметив, что и они больше моих прежних, с длинными пальцами, холеной белой кожей, не знавшей работы, правда, под продолговатыми обломанными ногтями темнели ободки грязи.
От накатившей паники и непонимания я невольно взвыла, резко встала и покачнулась на нетвердых ногах. Все ощущения в пространстве стали иными, как будто у меня сместился центр тяжести, зрение и вообще все изменилось. Раньше, опустив взгляд, я не наталкивалась на грудь та-акого размера, которая нагло спорила с законом тяготения и гордо смотрела вверх, а не уныло – вниз.
Мое негодование зашкаливало, внутри росло страшное, опасное напряжение, которое грозило разорвать меня на мелкие кусочки. Я сама себе напоминала закипающий чайник – того и гляди крышку сорвет. Это состояние вылилось в боль: казалось, пальцы раздулись и сейчас лопнут! И чувства чудили не меньше: меня раздирало от желания рвать, метать, а еще лучше – кого-нибудь прибить в самой жестокой форме.
Мало того, от меня по полу и стенам начал расползаться знакомый по недавнему спасению родственника «морозный узорчик», но, добравшись до прутьев, закрывших меня в этом каменном мешке, злобно отпрянул, наткнувшись на сияющий энергетический экран.
Родственник что-то обеспокоенно сказал. Вновь услышав имя Катрия в обращении ко мне, я взревела:
– Я не Катрия! Я…
И в ступоре замолчала, пытаясь вспомнить: кто же я? Мой подбородок и губы дрожали от отчаяния, страха, усилий сдержать слезы и обиды на все и всех. Я не помнила своего имени! Но помнила, что плакать бессмысленно, ведь слезы мне ни разу в жизни не помогли.
Очередная эмоциональная вспышка практически затмила мой разум, а тело обожгло замогильным холодом. Во рту разлился металлический привкус, запахло свежей землей, что напугало до чертиков, я слишком хорошо запомнила агонию, которая приходила следом за ними.
Вдруг за моей спиной раздался писк. Обернувшись, я увидела крысу, наглую, огромную, зубастую. Я с детства эту «нечисть» боялась. И опять же, по наитию, а может рефлекторно, спустила все накопившееся во мне темное напряжение на мерзкую тварь. Из рук рванула темно-серая мгла, не менее мерзкой голодной тварью накинулась на крысу и за мгновение превратила ту в горстку тлена. Удивительно, что после такого избавления от грызуна мне стало физически легче. Словно из чересчур раздутого шара стравили лишний воздух. А вот морально… Морально почему-то стало еще хуже. Сердце и душу начал медленно наполнять знакомый пугающий холод.
– Катрия! – воскликнул мужчина с цепью на шее и выдал короткий взволнованный спич на неизвестном языке.
Растерянно слушая непонятную речь, я проследила за его рукой. Он показывал мне на стол, где, как оказалось, стоял кувшин с кружкой и большая тарелка с хлебом, сыром и мясом. От сильнейшего голода, который я мгновенно ощутила, казалось, тряслись все поджилки. Ринувшись к столу, первым делом напилась, а то по горлу словно наждаком прошлись.
Утолив жажду, я схватила кусок хлеба… Дальше начался кошмар и ужас: хлеб в моей руке на глазах черствел, покрывался плесенью, скукоживался и наконец истлел в пыль. Даже швырнуть от отвращения оказалось нечего, осталось только нервно и брезгливо вытереть пальцы о когда-то нарядное платье, жалкой тряпкой висевшее на мне. Вторая попытка поесть привела к тому же результату: сыр превратился в склизкое нечто и растекся в руках с вздувшимися, потемневшими венами. Же-есть!
Больше экспериментировать не стоило. Убито глянула на мужчин. И если вояка смотрел на меня молча, грозно сверля карими неприветливыми глазами, то мужчина, спасенный мной, пытался что-то донести до меня. Стучал себя в грудь, сжимал кулаки и глухо что-то настойчиво твердил.
Нестерпимо хотелось разреветься, но раз смысла в этом нет, значит и не стоило. Шмыгнув носом, я подумала, что и бороться с проникшей в мое тело зловредной силой не надо, пусть уничтожит и меня. И тут же грудину изнутри обожгло, не больно, скорее отрезвляюще, как бы ободряя унывшую душу.
Стало плевать на незнакомцев, на тюремную камеру, на терзавший тело голод. Я легла на койку и, обняв себя за непривычно широкие плечи, подтянула к груди непривычно длинные ноги. Словно тело само, машинально решило удержать хоть ненадолго родственное, согревающее нутро тепло, чтобы не сразу дать волю смертельному холоду. А еще как-то принять тот факт, что я не я и попа, кстати, тоже не моя.
И не заметила, как провалилась в темноту, в которой на меня вновь навалился хаос то ли своих, то ли чужих воспоминаний.
Глава 2
В палате медблока я сегодня осталась одна, всех инфекционных уже выпустили. Все тело нестерпимо чесалось, голова болела, я чувствовала себя самой несчастной девочкой, дрожавшей и в зеленую крапинку. Кровать жесткая, от окна сквозит, скучно и одиноко. Как же страшно и непривычно в одиночку валяться в полутемной комнате опустевшего медблока. Я проверила: дежурная сестра ушла смотреть сериал к нянечкам, оставив меня без присмотра.
Скрипнула дверь и в комнату заглянула Машкина голова, рыжая и лохматая.
– Плохо тебе? – посочувствовала Машка, просачиваясь в узкий проем.
Следом за ней юркнула и Женька, длинная и худая, шпала шпалой. Хотелось привычно буркнуть, что у меня все хорошо и пусть все катятся смотреть телек, но именно этим двум девчонкам я почему-то с первой встречи не могла врать. Вот и опять угрюмо призналась:
– Угу.
– А мы тебе вот чего принесли! – довольно похвалилась Женька, протягивая мне здоровущее зеленое яблоко и шоколадную вафлю, аккуратно завернутую в салфетку.
– Тетя Зина из столовки дала, узнав, что и тебя ветрянка свалила, и тебе хуже всех, и температура высокая, – пояснила Маша, сев на край моей кровати.
– Машка ей так заливала, что я чуть не расплакалась! – хихикнула Женька, гордая тем, что им такую завидную передачу для меня удалось добыть.
Да, наш Томатик умеет к себе любого расположить. С трудом скрыв довольную улыбку, я забрала яблоко, вафлю и проворчала:
– Накажут вас за посещение инфекционной! Еще и сами заболеете!
Женька плюхнулась на соседнюю койку, завалилась на спину, укрылась одеялом и протянула довольно:
– Хорошо у тебя тут, тихо, спокойно!
Без капли сожаления я вернула вафлю Машке: сладкое не люблю, а вот девочки очень. Зато фрукты обожаю. Маша тут же честно поделилась вкусняшкой с Женькой. Они сразу сунули половинки в рот и быстро умяли. А вот я хрустела яблоком дольше, с наслаждением.
Пока я жевала, Маша забралась ко мне под одеяло и улеглась, не побрезговав заляпанной зеленкой простыней и моими болячками, а после весело заметила:
– Ну и пусть наказывают, вместе все равно веселее. Подумаешь, заболеем, зато втроем здесь поваляемся. И уроки делать не надо…
– Вик, ты прикинь, что я в туалете подслушала нечаянно?! Денис-то за Курской ухаживает, представляешь?! – заговорщически выдохнула Женька, слизнув с пальцев остатки шоколада.
– Знаешь, мне кажется, что ты специально в туалете поджидаешь, – не сдержалась я от подколки.
А ведь и правда, много чего важного, секретного и оттого интересного Женьке удавалось узнать случайно, в самых неожиданных местах и в дурацких ситуациях.
– Как сказала Вера Степановна, важно быть к месту и ко времени. Так вот это про Женьку! – усмехнулась Машка, подтвердив мои мысли.
Доев яблоко, я тоже легла. Рядом с подругами стало гораздо теплее и веселее, Маша уютно, спокойно сопела мне в ухо. Женька, лежавшая на соседней кровати лицом к нам, одобрительно улыбалась и кивала нам. Обе мои подружки никогда не обижались на меня за резкие слова и ворчание, всегда были рядом и защищали. Благодаря им, мои больничные обиды как ветром сдуло. Ведь у меня, Виктории Невской, есть Машка Васюнина и Женька Корзинкина – самые лучшие подруги на свете!
* * *
В огромном напольном зеркале отражались две девушки, очень похожие, как две сестры. Первая показалась чуть старше, высокая и стройная. Ее приятно округлые, женственные формы подчеркивало длинное сиреневое платье в стиле ампир, с завышенной талией, с фиолетовым бархатным коротким корсетом, который выгодно приподнимал и в самом соблазнительном виде подавал пышную грудь. И наверное, чтобы эта самая грудь вдруг не вывалилась из корсажа, ее придержали массивным, на грани с китчем, аметистовым ожерельем. В комплект к нему на девушке красовались браслеты и роскошная диадема в забранных в сложную высокую прическу волосах редкого серо-серебристого цвета. Такие никогда с сединой не спутаешь.
Узкое лицо, высокие надменные скулы, смягченные пухлыми чувственными губами, прямой нос и яркие фиалковые глаза. Настоящая красотка! Только высокомерное выражение лица и холод в глазах этой дамы все портили. Нет, скорее вымораживали.
Девушка помладше, такая же белокожая, холеная, породистая, с такими же длинными светло-серебристыми волосами, заплетенными в две толстые косы. Овал лица чуть шире, черты неуловимо мягче, без хищной, стервозной резкости старшей красавицы, приобретенной с возрастом или от скверного характера. И чувственные губы не поджаты в презрительно-высокомерной гримасе.
Глаза второй незнакомки были удивительного цвета. Чистые, прозрачные, светло-серого оттенка у зрачка, темнели к белкам до уже совсем черной «окантовки». И ее платье из жатого шелка насыщенного горчичного цвета в том же стиле, с высокой талией, только более скромного фасона, с рукавами-фонариками, коротким корсажем и небольшим декольте. Оно свободной волной стекало к зеленым бархатным туфелькам. Изумрудный гарнитур – колье, браслеты и небольшая диадема – завершал нежный девичий образ.
Дама придирчиво осмотрела в отражении девушку и холодно спросила:
– Катрия, ты все поняла? Для твоего же блага. Надеюсь, ты меня не подведешь!
– Мама, – нервно облизнув чуть тронутые розовым блеском губы, младшая неуверенно спросила, – ты думаешь, у нас все получится? Рядом с отцом постоянно эйт Хорн, как преданный пес сторожит!
Надо же, младшая старшую матерью назвала, а ведь той больше тридцати не дашь. Четкая линия губ старшей женщины искривилась в зловещей, презрительно-снисходительной усмешке, затем она наставительно выдала:
– Как ты верно заметила, дорогая, Себ Хорн – всего лишь хозяйский пес. Разве может он помешать Халзине Бачир, великой княгине Солката, пригласить мужа на танец? Или отказать в танце любимой и единственной дочери и наследнице князя?
– Нет, не может, – согласилась девица в горчичном платье. Но, нахмурившись, высказала сомнение: – А вдруг потом и нас так же предадут?
– Магов смерти не предают! – отмахнулась мама.
– История Хартана с тобой не согласится, – вновь приуныла ее дочь.
Халзина Бачир, великая княгиня и маг смерти в одном лице, необыкновенно красивом лице, подняла руку и, до синевы сжав ладони в кулаки, выставила их перед собой. Еще и полыхнула жутко посеревшими глазами, злобно прошипев отражению дочери:
– Вот они все у меня где! Все дали клятву верности! И на каждого собрано столько, что похоронит вместе с семьями и родом, если обнародую. Я больше никому не позволю управлять моей жизнью, навязывать мне чужие правила и диктовать условия. Достаточно того, что я, старшая наследница Верховного дома Великого Фейрата и маг смерти, восемнадцать лет прожила как ничтожная тварь, не смея поднять глаз от пола и открыть рот. Собственный отец продал меня в чужую страну как бессловесную скотину твоему отцу. Нет, время бесправия и безмолвия прошло. Не хочу больше быть лишь жалкой тенью мужчины! Я стану вдовой и единоличной правительницей Солката. И сама буду решать: кому жить, а кого давно пора отправить к Белой Эйте!
– А я? – хмуро уточнила Катрия.
– А ты, дочь моя, унаследовала мою магию смерти, значит, как и я, достойна величия. Когда придет время и я уйду к Белой Эйте, ты займешь мое место на троне Солката, а может и всего Хартана, если повезет.
– Прости, мама. Понимаю, что переживаю о глупостях, но почему-то тревожно. – Юная сероглазая красотка в зеркале поморщилась и заискивающе прижалась к плечу матери.
Та успокаивающе похлопала дочь по руке, но в противовес этому жесту высказалась с сухой укоризной:
– Девочка моя, тебе уже двадцать один! К этому возрасту я сменила одну тюрьму на вторую, одного тирана – на другого, и носила тебя под сердцем! Ни один мужчина тебя никогда не пожалеет, запомни. Женщины для них – ничтожные, недостойные твари, какими бы сильными магами мы ни были. Пора бы повзрослеть, ведь ты не подавальщица в таверне, а моя дочь. Маг смерти и наследная солкатская княжна. Поэтому, Катрия, не смей меня позорить, веди себя достойно и будь сильной!
– Прости за слабость, подобного больше не повторится, мама! – задрав подбородок, пообещала Катрия, глядя на себя в зеркало.
– Когда получу знак, что все готово, кивну. Ты пригласишь Хорна на танец. А я – князя. В момент всеобщей неразберихи, когда в зал ворвутся наши люди, активируй артефакт и загони его по самую рукоять в грудь княжеского пса, – мать холодно и деловито наставляла дочь. Потом уточнила: – Где артефакт?
– Вот он, – мрачно улыбнулась Катрия, вытянув из складок нарядного воздушного платья украшенную драгоценными камнями рукоять кинжала.
А я похолодела, осознав, что где-то уже видела эту рукоятку… и горчичную ткань и обладательницу сиреневого платья…
– Отлично. Все, пошли, пора, – уверенно кивнула главная заговорщица, тайком тяжело вздохнувшей дочери.
Свет померк, а вот шелест горчичного шелка еще некоторое время стоял у меня в ушах, пугая до дрожи. Казалось, это шуршат сотни змеиных чешуек, предваряя появление смерти…
* * *
Уже, кажется, привычный перепуганный рывок из сна – и я села, хватая ртом воздух и пытаясь избавиться от кошмара. Чужого кошмара! Вытерев потное лицо, встала с кровати и напилась, чтобы унять разбушевавшийся огонь в груди. Борьба света и тьмы во мне продолжалась с переменным успехом, стихии пытались ужиться, прорасти друг в друга, но при этом не смешивались.
Вода освежила и дала облегчение. Но насладиться передышкой я не успела – ощутила досадливое любопытство. Обернувшись, увидела остановившегося у прутьев моей клетки первого советника повелителя княжества Солкат и главу Тайной канцелярии – эйта Себа Хорна. В привычном темном сюртуке и прямых брюках, рубашке с белоснежным жабо и стилетом за поясом, он пугал до колющих осколков льда в кишках, раздражал и восхищал одновременно.
На вид лет тридцати пяти, симпатичный и высокий мужчина, при этом сильный маг, очень умный и хитрый. Почти идеальный мужчина с характером мнительного параноика, которому уже за восемьдесят лет, при этом любящий и верный муж, и заботливый семьянин.
Мы встретились взглядами и впились в друг друга глазами, изучая и оценивая как противника.
– Опять кошмары мучают, Катрия? – осведомился он.
Я встала у решетки с заговоренными прутьями, едва не касаясь ее. И глядя ему в глаза, немного задрав голову, сухо напомнила:
– Я – Виктория!
– Ты – иномирная тварь, захватившая тело княжны, – вопреки грубым словам, голос верного княжеского пса сочился лишь насмешкой.
– Докажите! – криво усмехнулась я в лицо второму по важности человеку в этой стране.
– Уверен, ты помнишь, – это слово он выплюнул с сарказмом, – что как только начинает проявляться магия, детей проверяют на категорию дара и его особенности. Катрия – проверенный и зарегистрированный маг смерти. Хоть и совсем слабенький, если так вообще можно сказать про кого-то из тех тварей. Но княжна – темнее некуда, а в тебе – ой, какая неожиданность! – горит частичка света…
Насмешливо хмыкнув, я вернула выпад оппоненту, с иронией напомнив:
– Ой, какая неожиданность! Так это вы, оказывается, во всем виноваты! Пока я героически спасала обожаемого батюшку от жуткого смертельного артефакта, вы чуть не убили его дочь…
– Я убил ее до того, как ты по дурости или злонамеренно вытащила из груди князя артефакт смерти, – со злой насмешкой процедил главнюк по безопасности.
– В любом случае, все видели, что я его спасла. А еще – что вы пытались меня убить. Значит, именно вы могли повредить или повлиять на мою пока еще юную, нестабильную и неокрепшую силу!
Мы стояли напротив друг друга как бойцы на ринге, выискивая слабые места.
– От тебя несет потом и выглядишь ты, скажу откровенно, отвратительно, – поморщился Хорн.
– Смотались бы к Белой Эйте, посидели бы в тюрьме без ванны и удобств две недели, смердели бы еще хуже, – зло парировала я, а вот эйт наоборот, усмехнулся, ведь смог задеть за живое.
И я не осталась в долгу:
– Не подскажете, каково смотреть в глаза той, кого убили? И чьей матери всадили кинжал в спину…
Советник тут же стер с лица самоуверенную улыбку и скрипнул зубами. Помолчал, видимо, раздумывая перед ответом:
– Халзина никогда мне не нравилась. Я сразу распознал в ней гремучую змею, когда встретил на границе Фейрата с Солкатом. Князь изначально ошибся в выборе супруги. Купился на красивую внешность. Но маги смерти по определению не бывают скромными и застенчивыми, как бы ни притворялись. А Катрия… – Хорн напряженно глянул на меня и старательно бесстрастно спросил: – Скажи, как она решилась предать отца? Ведь кровные узы должны были остановить…
Ага, угрожает, чтобы воспользоваться моей возможностью покопаться в чужой памяти. И все же я не отказала ему в информации:
– Халзина имела слишком огромное влияние на нее. Задурила девчонке голову, обещая жизнь без ограничений и власть над всем миром, а не только Солкатом.
– Девчонке? – насмешливо переспросил эйт. – Тебе тоже двадцать один, но ты столь снисходительно говоришь о своей ровеснице, дочери князя…
– Я иначе воспитывалась, в других условиях, которые напрочь отбивают желание творить глупости и лишают иллюзий. Особенно о том, что править миром так здорово, – поделилась я и улыбнулась вполне искренне.
Мы опять замолчали, разглядывая друг друга.
– И что мы с тобой будем делать? – наконец он задал вопрос, который, похоже, мучил как его самого, так и князя.
Нет, князя даже сильнее, ведь я заняла тело его дочери. И отдать приказ о моей ликвидации – это словно второй раз убить своего ребенка. Пусть в ее теле уже совершенно другая душа. Душа, которая спасла его от смерти.
– Понять и простить? – предложила я, машинально пожав плечами.
– Ты измененный маг смерти, и это способен ощутить любой, знавший прежнюю Катрию маг, – поморщился Хорн, видимо, на эту тему они с князем тоже поразмышляли.
– Теперь я просто темный маг, – поправила я. Но пришлось добавить, уловив скепсис главы тайной канцелярии: – Хорошо, сильный темный маг с дополнительным подарком от прежнего дара. Я до сих пор ощущаю чужие эмоции.
– Это лишь пока, ведь дар может восстановиться, и ты решишь отправить нас всех к Белой Эйте? – парировал он.
– Нет, – потерев грудину, невольно улыбнулась я, несмотря на легкую, постоянно мучившую боль. – Эта капля света внутри меня не позволит. Она моя, родная, защищает душу. К тому же стабилизирует мою магию и избавляет от зловредного воздействия темной энергии на мозги и эмоции. Благодаря этому свету я не сошла с ума, пока заново проходила инициацию и… вспоминала… не свое.
Задумчивое молчание главного безопасника страны начало напрягать, но, надо думать, я еще слишком наивный интриган, а вот он, наоборот, слишком опытный. И пока я накручивала себя, переживая о его решении, эйт Хорн доводил меня до нужной кондиции. Наконец, он выдал:
– Хорошо. Тебя выпустят отсюда. И ты останешься Катрией Фолкзан…
– Нет! – оборвала я его и упрямо вздернула подбородок, всем своим видом демонстрируя непреклонность. – Я не позволю лишить меня собственного имени. Поэтому готова выйти отсюда только как Виктория, а Катрия может быть моим вторым именем.
Мужчина скрежетнул зубами и сухо процедил:
– Хорошо, князь согласен объявить народу Солката о том, что даровал своей наследнице второе имя в благодарность за спасение.
– Спасибо, – с облегчением выдохнула я.
Но оказалось, это были не все условия.
– Однако ты обязана дать нам клятву верности и что никогда не…
– Нет! – вновь жестко оборвала я. – Я готова дать кровную клятву о непричинении вреда и верности только своему отцу, князю Дивиту Фолкзану. Вам же я подобных клятв давать не намерена.
– И почему же? – проскрипел ледяным тоном взбешенный темный маг.
– Потому что хранить верность многим невозможно. Вдруг ваши с князем взгляды или жизненные интересы разойдутся. И что тогда делать мне? Разорваться на части? – спокойно пояснила я. – Насколько я понимаю, эрэт Фолкзан решил пока оставить меня в статусе главной наследницы княжества, а значит, может так статься, в будущем я займу трон Солката. Тогда уже вы должны будете верны мне. В этом случае моя клятва сыграет против меня же.
– Я предупреждал тебя, Себ, что эта девочка гораздо умнее и осторожнее Катрии, а ты не верил, – донеслось из темноты коридора.
Через пару мгновений из сумрака вышел сам князь Дивит Фолкзан. Высокий, очень симпатичный, сероглазый мужчина в черном и с цепью на груди. Жесткий, суровый, но справедливый и не бездушный правитель, как я смогла убедиться. Я почувствовала его грусть, душевную боль, пока он пристально рассматривал меня. По-прежнему ощутила непривычное родственное тепло, словно мы и правда с ним родные. Вот бы узнать его поближе. Прочувствовать нутром эту непривычную сопричастность хоть к кому-то, как настоящей дочери.
Жадно рассмотрев отца своего нового тела, я неуверенно улыбнулась, неловко присев в реверансе.
– Я принимаю тебя, Виктория, как свою дочь, – хрипло проговорил князь слова, от которых екнуло мое сердце. Потом, протянув сквозь прутья скарификатор, добавил: – И жду обещанную клятву.
Проколов палец, из-за накативших эмоций я скорее проскрипела клятву, чем торжественно произнесла, правда, немного «упростив»:
– Клянусь, что никогда не буду покушаться на власть и жизнь князя Дивита Фолкзана.
Князь и его страж криво усмехнулись, отметив краткость и узкую направленность клятвы, но приняли как есть. Себ Хорн открыл дверь моей камеры и жестом предложил ее покинуть. Князь протянул мне плащ со словами:
– Всем сказано, что после смерти матери и ее попытки убить меня на твоих глазах, ты была немного не в себе. Мне пришлось закрыть дочь в казематах ради нее самой, пока не возьмет свои эмоции и магию смерти под контроль. Так что твой облик никого не удивит.
– Постараюсь не доставлять вам лишних хлопот, эрэт Фолкзан, – я вновь присела в реверансе.
Для прежней хозяйки тела это было как дышать, а вот для меня кланяться и заискивать – нет. Только человека, от которого зависело: жить мне дальше или нет, надо расположить к себе.
Князь помолчал с минуту, изучая меня, будто муху под лупой. Затем тяжело, немного рвано вдохнув-выдохнув, спросил:
– Насколько хорошо ты помнишь… сроднилась с памятью Катрии?
– Полностью, – глухо призналась я, невольно напрягаясь в ожидании его реакции.
Как только после покушения князя подлатал целитель, произошло много чего. Очнувшись от обморока, я забилась в судорогах от накатывавшей волнами магии смерти. Сперва Катрию отправили в казематы, действительно, чтобы спасти, решив, что, потрясенная потерей матери, она потеряла разум и контроль. Однако оказалось, что началась моя собственная магическая инициация. Ведь магии смерти плевать, чье тело, главное, душа новая, не инициированная, новорожденная, можно сказать!
К сожалению, а может и к счастью, все это я помнила урывками. Как потрясла окружающих тем, что говорила на неизвестном языке, билась в истерике, когда бесконтрольные потоки магии набрасывались на опрометчиво приближавшихся крыс, пытались убить стражников, подходивших к клетке. Князь с Хорном видели, что я не понимала происходящего, не понимала, как и почему мои руки вдруг выпускали жуткие серые жгуты, все вокруг превращавшие в прах и гниль. К тому же на любое обращение и попытку достучаться я выкрикивала другое имя, отказываясь от «своего» и с очумелым видом шарила по своему телу и разглядывала руки и ноги, задирая подол.
Когда окружающие все-таки заподозрили чудовищную подмену и затем убедились в ней с помощью артефакта истины, повелитель Солката меня чуть собственноручно не уничтожил. Но жалкий вид забившейся в угол девушки с внешностью его дочери, с подлинным отчаянием и в слезах таращившейся на него – жуткого мужика с кошмарным черным сгустком в ладони – остановил. Чуть позже князь, выражаясь официальным языком, пересмотрел свои планы на меня.
Потом, когда я лучше освоила чужой язык и воспоминания Катрии, начались тяжелые, утомительные допросы. И еду с водой мне давали только за честные ответы, правдивость которых подтверждал артефакт истины.
Эти двое мужчин, самых влиятельных в Солкате, узнали обо мне очень много. Впрочем, как и я о них. Халзина Бачир, жена князя и мать его единственной дочери, собрала на каждого самое подробное досье. Вот и ее дочери, а теперь и мне о большинстве местных аристократов известно больше, чем они о друг друге знали.
Наконец князь кивнул мне, видимо, удовлетворившись моей памятью. Но расстроенно нахмурился от моего вида – жалкого, замызганного, не подобающего княжне. Дождавшись, когда я наглухо закутаюсь в длинный черный плащ с капюшоном, князь молча двинулся на выход из подземелья. Я спешно семенила за ним, спиной ощущая тяжелый взгляд следовавшего за нами Хорна.
Придерживая полы плаща на груди, я думала о том, как же круто вновь поменяется моя жизнь.
Я, Виктория Невская, родилась в совершенно в другом мире. Сирота и детдомовка, как у нас… там говорят… говорили. Студентка четвертого курса юрфака, считавшаяся, надеюсь, заслуженно, умной и деятельной особой, хоть и со скверным характером. Незамужняя, бездетная, ни разу не любившая мужчину и даже не познавшая страсти. Холодная, расчетливая и пакостливая, в общем, натуральная Шапокляк, как прозвали меня подруги в честь вредного персонажа из мультика.
В той жизни, на Земле, у меня были лишь две ценности. Мои мозги, благодаря которым хорошо училась и продвигалась по жизни, подрабатывая в успешной юридической фирме. И две мои подруги – Мария Васюнина и Евгения Корзинкина, подельницы во всех авантюрах, названные сестры и мое спасение в холодном и неприветливом к сиротам мире.
Пухленькая рыжая Машка из-за красневших по малейшему поводу щек в детстве получила прозвище Томат и училась в меде. Высокую и худую Женьку, студентку экономического факультета, всегда отлично управлявшуюся с цифрами, в детстве за худобу и высокий рост прозвали Шпалой. Обе девочки стали замечательными девушками.
Мы родились в один день, в одном роддоме, и от нас троих отказались родители. Потом и в один детдом попали, который соединил нас навсегда. Неразлучная троица, ставшая семьей, которой нас лишили родители. Или обстоятельства? Кто знает?
И умерли мы тоже в один день и даже в одно время.
Сейчас уже сложно сказать, в какой момент мы втроем открыли для себя музыку. Сперва научились играть на гитаре, потом начали петь. А после выпуска в «свободную» жизнь пение и музыка помогали выживать. Мы зарабатывали, выступая в парках, переходах и кафешках, жили в одной квартире, хотя каждая получила свое жилье. Ведь привыкли всегда и везде быть вместе, делить все на троих, как хорошее, так и плохое.
И вот вскоре должен был состояться музыкальный конкурс, победа в котором открывала прекрасные перспективы. Конечно, заманчиво маячил и денежный приз. По крайне мере, лично меня интересовал именно приз. Женька же верила в чудеса: мы станем богатыми и знаменитыми. Маша надеялась, что слава известной певицы поможет ей встретить своего рыцаря в сияющих доспехах. В общем, в нашем трио я оказалась самой приземленной и меркантильной. Шапокляк, одним словом.
Женька подслушала разговор своих однокурсниц и узнала про суперкрутую ведьму, которая может помочь во всем. И выиграть музыкальный конкурс, в том числе. Уговорить меня на эту глупость, пойти к ведьме за заговором на удачу, было равносильно подвигу. Тем более, за «удачу» необходимо было заплатить. Но отказать в чем-то Маше и Жене я была не в силах. Хоть и вполне успешно это скрывала. Очень жаль, что моя безотказность сыграла с нами жуткую шутку!
Ведьма Анхелла оказалась действительно… ведьмой. Это выяснилось из разговора на первой же минуте. Мы провели всамделишный магический ритуал, по ее словам, добавили себе двойную дозу магии, любви и удачи. Я цинична, прагматична и не верила в сказки, однако даже я убедилась в том, что Анхелла не какая-нибудь шарлатанка, коих развелось как грязи. Магия существует! Ведь в процессе проведения ритуала я ощущала дыхание «той» стороны, дичайшую неподъемную тяжесть, когда нанизывала бусинки, олицетворявшие желаемое, на восковый браслетик, добавляла нам с девочками море удачи.
А потом ведьмин кот – толстый, зеленоглазый Амагрелим – устроил поджег и открыл для нас врата ада. В пламени, полыхавшем на столе Анхеллы, над ее головой я увидела жуткие тени, темные маски вместо лиц, в глазницах которых горел огонь. Видимо, жуткое, мистическое зрелище не было плодом моего воображения, потому что орали и убегали из ведьмовского офиса мы с подругами вместе, перепуганные до ужаса. Так неслись, что не заметили, как влетели в раскрытые двери лифта, но, вместо кабины, упали в пустовавшую шахту.
Первой вывалилась Женька, утянув меня следом, Маша успела нас удержать. Всего на несколько мучительных мгновений, позволив полностью прочувствовать момент, когда жизнь трещит в буквальном смысле и висит не на волоске, а на шлевке моего тоненького ремня.
У нас была одна жизнь на троих! И смерть мы тоже разделили на троих!
Умерев на Земле, я совершенно непостижимым образом оказалась в другом мире, в чужом теле, душа которого за мгновение до меня отправилась к Белой Эйте, как здесь назвали Смерть. Так я обрела шанс на вторую жизнь, чужую память, магию и чужие проблемы в масштабе страны.
Мир, куда меня занесло, называется Хартан. Как когда-то на Земле, здесь один огромный материк, на котором расположены сотни разных стран. На Хартане живет множество разных рас, вполне разумных и, помимо людей, есть существа, наделенные вторыми ипостасями, животными. По сути, это оборотни. И без магии здесь не обошлось.
В этом мире магия делится на два вида: темную и светлую. В зависимости от источника, что «бьет» на территории, который проложил себе путь из недр планеты. Любопытно, что несмотря на наличие источников, магией здесь обладают далеко не все жители. И у тех, кто родился без нее, срок жизни обычный для Земли, примерно сто лет. А вот маги и оборотни доживали и до двухсот, старея лишь в самом конце.
Эта новость меня ошеломила и обрадовала, ведь я тоже маг. Теперь я Катрия Фолкзан – единственный ребенок повелителя княжества Солкат, которое граничит со странами различной темности и опасности. С одной стороны, Фейрат с его магами смерти, откуда родом мать Катрии и где у женщины прав меньше, чем у собаки. С другой – великий и могущественный Ирмунд, с ними у нас добрососедские, пока, отношения. На севере – Дарглан, земля оборотней. Ну и скромненький покладистый Кайкасор, который из последних сил поддерживает со всеми нейтралитет.
Княжна Катрия будучи наследной принцессой вполне благополучной по меркам Хартана страны, получила прекрасное разностороннее образование, так что перечислять названия и особенности других королевств, княжеств и тому подобных государственных образований я могла бы долго. Но мы выбрались из подземелья в широкий дворцовый коридор, и меня ослепил яркий солнечный свет. Я даже зажмурилась. И лишь услышав испуганный лепет девушек прислужниц, распахнула глаза.
– Займитесь княжной, она, наконец, подчинила свою магию, – прозвучал суровый приказ князя.
Сам он в сопровождении Хорна отправился в одну сторону, а меня, легонько поддерживая под локти, прислуга настойчиво повела в другую.
Глава 3
Над широким беломраморным балконом с затейливой балюстрадой и вазонами с роскошными цветами нависал непривычно огромный, в половину чужого неба, серебристый диск луны. Дворцовый парк, большой, тщательно ухоженный, вызывал уныние и, пожалуй, страшил, несмотря на летнее, погожее, безоблачное утро.
Опершись ладонями о балюстраду, я мрачно смотрела на извилистые парковые дорожки, цветущие кусты и фигурно постриженные кроны деревьев. Белое четырехэтажное здание дворца, с зеленой черепичной крышей, с множеством арок, портиков, колонн и статуй, было построено в форме прямоугольника. Правое крыло предназначено для проживания семьи повелителя, левое – служебное, с множеством самых разных помещений: залов для приемов и торжеств, кабинетов советников, по-нашему, министров, кухни, прачечной и других служб, комнат для прислуги и княжеских гвардейцев.
Я знакома с дворцом, с этим небом и парком, по именам и лицам знаю горничных, которые сейчас, будто перепуганные мыши, бросились приводить в порядок мои личные комнаты. Я даже знакома с обликом обнаженной красивой девушки, с которой в очередной раз столкнулась, с содроганием рассматривая в ванной комнате собственное отражение. Однако все это чужое. Все принадлежало Катрии Фолкзан, а не Виктории Невской.
Даже рука, которой я оперлась о гладкие перила, разительно отличается от моей. Более широкая ладонь, длиннее пальцы и ногти, белая, холеная, бархатистая кожа. Катрия на голову выше Виктории, шире в плечах, точеных, покатых. На зависть статная, фигуристая, с привлекательно округлыми бедрами и высокой грудью, аристократической манерой держаться. Я прежде и рядом не стояла! Минимум третий размер си… нет, груди, великолепной и гордой, отчего, опустив взгляд, невольно упираешься им в эту самую грудь, а не в пол. И не было у меня такой упругой, пышной зад… нет, попы, отчего, стоит присесть – и кажется, под нее подушку подложили.
Да я могла бы сотню «не» перечислить, чего не было у Виктории, но было у Катрии. Только, глядя в чужое небо, я с огромным трудом сдерживала злые, отчаянные слезы.
Я лишилась всего. Не только собственного любимого тела, пусть и плоского, худощавого, а не такого вызывающе женственного. Лишилась любимой работы, страны и мира. У меня отобрали то, что делало меня счастливой и уверенной в себе: Машку и Женьку. Мою семью.
А еще – свободу!
Как же я была глупа, считая, что мы с девочками не жили, а выживали. Что выделенные нам государством как детям-сиротам однокомнатные квартирки в старом фонде – это так себе. Что совмещать учебу и работу в юридическое фирме – тяжело и нестабильно. Только попав в другой мир, я осознала: мы имели все – дом, молодость, свободу. Свободу строить жизнь так, как хотели.
Зачем мне во дворце личные покои из шести комнат, гардеробная размером с квартиру, до предела забитая нарядами и драгоценностями? Зачем многочисленная прислуга – горничные, секретарь, личный целитель? Если я по факту в тюрьме. Комфортабельной тюрьме. И ни о какой свободе принятия решений и даже передвижения нет речи.
Две недели я провела в подземелье, в настоящей местной тюрьме, и вот вроде выпустили оттуда, только не освободили.
– Эрэта Катрия, все готово, – почтительно прошелестел голосок Орты, одной из горничных.
Как-то так вышло, что, по примеру могущественного и сильного Ирмунда, у большинства их темных соседей были приняты сходные обращения к разным сословиям. К аристократам – эйт и эйта, ко всем остальным – ир и ира. И только правящие династии имели отличия в обращении. В Солкате к членам семьи правителя и к нему самому обращались эрэт или эрэта.
Обернувшись, я отметила, что прислуга приняла к сведению мои предпочтения, в том числе есть на свежем воздухе, поэтому накрыла стол для завтрака на балконе. Поправлять служанку и требовать называть меня Викторией не стала, ведь повелитель еще не известил народ о «награде» для дочери – пожаловании второго имени. Поэтому бесстрастно кивнула и вернула внимание небу и огромной сияющей луне. Яркое утро, а она по-прежнему видна и сияет…
После моего освобождения, выхода из подземелья, прошло три дня, которые, князь с Хорном, по всей видимости, дали мне, чтобы окончательно прийти в себя и вернуть надлежащий княжне вид. Первым делом я отмылась от запаха тлена, тюремной грязи и, принимая ванну, в какой-то момент поймала себя на том, что прямо-таки со всей дури терлась тряпкой, которой здесь вместо русской мочалки мыли княжну. Самостоятельно! В общем, неосознанно пыталась содрать с себя чужую шкуру. Пришлось жестко брать себя в руки, а то служанки в панике таращились на эти самые покрасневшие, исцарапанные княжеские руки. Наверняка раздумывая: подойти и предложить свои услуги или позвать лекарей и стражей?
Ну да, отпускать контроль чревато. Жизненно важно вести себя привычно для других. В моем случае – походить на холодную, бесстрастную статую. К тому же маги смерти вынуждены контролировать все свои чувства и эмоции, в противном случае кто-то умрет. И самолично уничтоженные крысы в подземелье – явное тому доказательство.
Не объяснять же всем, что отныне я другая – измененный маг смерти, душу и сердце которого до сих пор защищает и согревает свет двух самых любимых мной людей. Теперь я не просто поверила, я абсолютно уверилась: Анхелла – настоящая ведьма и провела настоящий обряд, а значит – мы с подругами получили двойную магию, удачу и любовь. И наши с Машей и Женькой души теперь навечно связаны. И никакие грани и чужие миры не смогут разорвать эту связь. Ведь я темная, но в моей душе горит их свет, я умерла, но живая… Уверена: они тоже живы! А раз существует магия, значит, есть надежда, что когда-нибудь, может, в другой жизни, мы снова встретимся.
Придержав подол легкого домашнего платья лазурного цвета, я села завтракать. Эх, вот несмотря на изящество этого милого утреннего одеяния, оно не сравнится с русским домашним халатом, родным и уютным. Удивляться количеству еды тоже перестала: несколько видов сыра, мяса и рыбы, тарелочки с вареньем и сметаной, блинчики и яйца – все это гастрономическое изобилие тоже приелось. Только тяжело вздохнула, вспомнив наши с Машей и Женькой жалкие потуги научиться готовить. Однако нахмурилась и с досадой на себя тряхнула головой. Уныние – грех, ведь ты потерял веру в бога и себя. Значит – побежден. А наша компания – Шпала, Томат и Шапокляк – даже в беспросветно унылый день всегда гордо задирала подбородок и улыбалась, ну, подумаешь, улыбка иной раз походила на злобный оскал приговоренного.
Итак, я на Хартане восемнадцатый день. Правда, «на воле» лишь четвертый. Однако сегодняшним утром в привычный эмоциональный фон, который ощущала от окружающих, затесалась непривычная нотка. К общему страху, любопытству, неприязни я привыкла, а вот к тоненькой интонации пугливого ожидания и странного нетерпения – нет. Поэтому держала толпу прислуги в поле зрения, а то вдруг кто-то задумал отомстить.
Мне добросовестно прислуживали за столом: подливали чаю, меняли тарелки. Тем временем чье-то нетерпение становилось гуще и раздражительнее, будто кто-то подгонял: либо меня есть быстрее, либо остальных, наконец, оставить княжну в одиночестве. Чтобы что? Убить?
Теперь даже последний солкатский нищий в курсе, что супруга князя, маг смерти из Фейрата, оказалась предательницей и пыталась убить мужа, чтобы захватить власть и стать единоличной повелительницей княжества. Катрия унаследовала от матери не только магию смерти и внешность, но и жажду власти. Уж я-то знаю, поскольку все ее воспоминания перешли ко мне.
Хуже того, на том роковом балу каждый видел: пока Халзина покушалась на мужа, Катрия пыталась убить Хорна – преданного княжеского пса и верного защитника. Только вышло совершенно иначе: подозрительный Себ Хорн убил Катрию и Халзину. И лишь благодаря вмешательству высших сил, которые позволили, а может и помогли мне попасть на Хартан и занять тело Катрии, убийца и его жертва остались живы.
В результате возникла дилемма: Катрия вроде и предательница, а вроде и спасительница. Кому как удобно, тот так и посчитал.
После завтрака меня привели в должный вид: переодели и причесали. Вновь подойдя к балюстраде, я жестом отпустила слуг и приготовилась к тому, что должно произойти дальше. Обострившиеся чувства подсказали, что прислуга с облегчением покинула мои покои, осталась только одна женщина, заправлявшая покоями княжны. Попросту, старшая горничная.
Едва слышный щелчок закрывшейся двери – и я невольно напряглась, глядя вдаль, при этом краем глаза следя за ирой Реамр. Эта симпатичная брюнетка лет сорока не маг, соответственно срок ее жизни не больше ста лет. Старшая горничная приблизилась почти бесшумно, ее выдал лишь шелест платья у меня за спиной, но на моей коже приподнялся каждый волосок. Вспышка тревоги, неуверенности, страха и трепета – и наконец я услышу то, о чем мне хотели поведать с того момента как проснулась. Реамр очень приглушила голос, обратившись с просьбой:
– Эрэта Катрия, позвольте обратиться к вам?
Медленно обернулась к ней, глядя свысока и холодно, так, как всегда, делала Катрия, и кивнула. Странное дело, моя высокомерная холодность ее успокоила и позволила с большей уверенностью сказать:
– Эрэта Катрия, мне поручено передать вам, что преданные вам люди не опустили руки. И не изменили планов. Просто теперь трон Солката можете занять вы… если согласитесь на ряд условий.
Я лишь вскинула бровь в немом вопросе. И женщина поняла мой жест правильно, перейдя на шепот:
– Вам помогут занять трон, и на все ключевые места в княжестве вы назначите тех, кто поможет вам свергнуть тирана…
С трудом сохранив бесстрастное лицо, мысленно я насмешливо хмыкнула, услышав про тирана. Даже на территориях, где сильны светлые источники энергии, влиятельные маги не похожи на рыцарей без страха и упрека, несущих справедливость и равенство в народ. Вон наш сосед Ирмунд уже тридцать лет воюет со светлым Байратом, а причина в том, что светлые подло убили почти все семью нынешнего повелителя темных.
Вся история Хартана – это череда войн; и не важно: светлые вы или темные. Разница между ними исключительно в восприятии и усвоении магической энергии. Это отличие и на отношения между людьми и полами влияет. Светлые легче влюбляются, расстаются и даже порой предают друзей и родных. У темных все на порядок сложнее и труднее, они проходят несколько стадий в своих привязанностях. А доверяют лишь тем, с кем связаны кровью. Семье или друзьям, давшим клятву на крови.
Хотя с привязанностями еще хуже. Сперва у них возникает интерес к приглянувшемуся человеку, сильное любопытство, страсть или кратковременная похоть. Предаться этой страсти или похоти не является чем-то запрещенным или порицаемым. Не проблема при обоюдном желании создать временную интимную связь. Если объект привязанности интересен, возникает жажда обладания. Появляется ревность, желание защитить от других, делать подарки, заботиться о сохранности. У всех по-разному, в силу характера и щедрости натуры. Хотя темный и щедрость – понятия мало сочетаемые