But. ter. fly

Справочник для пловцов у ветра и будущих демиургов

В е с н а, Л е т о, О с е н ь

Я

Я делаю шаг и проваливаюсь в преисподнюю.

Ладно, на самом деле, не такая уж это и преисподняя, а если быть честной, то это место настолько далеко от преисподней, насколько вообще можно представить, а потом еще плюс пять шагов. То есть выходит не преисподняя вовсе, а лучшее место, доступное моим пяти (шести, требуют своего духовные потроха) человеческим чувствам. И еще бесконечности нечеловеческих чувств.

Тут небо бежит рекой и светится изнутри – любила раньше разглядывать его часами, когда в первые разы сюда проваливалась. Ладно, допустим, что совсем первые было не до того, но вот потом со мной правда случился период текущего, летящего, иногда стремящегося неба. Оно еще в особо прекрасные дни блестело искрами, каких в девятнадцатой вообще не бывает ни в каком виде – там материя тяжелее, не способна к подобным проявлениям.

Делаю, как всегда, один шаг и оказываюсь в самой легкой, переливающейся, душистой атмосфере. Тут кроме неба воздух цветной, но не для глаз, а для внутреннего знания – вот сейчас он очевидно персиковый. Все-таки в девятнадцатой май, надо знать.

Что такое эта девятнадцатая?

Я могла бы прямо ответить, что это номер, который проявился сам собой, как проявляются все Истинные имена и названия во всех средних и Высших мирах. Ну, то есть там, куда хоть как-то достает божественный Свет (божественный, не потому что его как из ведра льет кто-то на нас с небес – хотя вышло бы красиво – а потому что в человеческих языках не существует иных слов для обозначения концепций, становящихся нормой в мирах на несколько ступеней выше девятнадцатой. Местные же языки хоть немного, хоть кривенько и косенько касаются Вечных Знаний и Понятий через свои религии, хотя и их слова искажены до неузнаваемости).

Так вот, девятнадцатая – это номер ветки вероятности, которая в критический момент скопления огромной массы человеческого внимания, устремленного на определенный уровень звучания волн осознанности и свободы выбора, перевесила все остальные – теперь уже несбывшиеся ветки – и осуществилась. Так, все человечество невольно – точнее вольно, но не совсем подозревая о том, что принимает какое-то важное решение – достаточно единодушно (к моему сожалению и сожалению многих наших – нас было много, чтобы нарушить баланс низких тяжелых волн, присущих этой реальности, но катастрофически мало, чтобы перевесить) проголосовало за такой мир, который вы видите сейчас за окном. Я не вижу – у меня нет окна, потому что я сейчас сделала самый легкий шаг и оказалась под бегущим небом и душистым воздухом. Нет тут сейчас никаких окон.

Я могла бы так ответить на вопрос о девятнадцатой, добавив еще кучу и горстку теории, которая оказывается в голове каждой бабочки – как бы сама собой – пропорционально тому, как очищается наше сознание от всякой ненужной ерунды, свойственной предыдущим уровням осознанности. Могла бы, да, вероятно, это пока мало что прояснит. Поэтому ограничимся сказанным. Все остальное – потом.

Я иду по текущему городу и захожу посидеть под липами, которые распустили по округе свои облака зеленого импровизированного неба – того гляди до настоящего дотянут – и так пахнут, что аж дух в пятках захватывает (захватывает там, куда он прежде грохнулся от тихого невыносимого счастья снова здесь быть. Каждый раз одно и то же. Ощущение складывается, что к такому нельзя привыкнуть – и, небо, спасибо за это). А липы меж тем знают, какое воздействие их запахи оказывают на людей, и кокетничают, балуются. Ладно, им можно. Сюда редко заходят люди. Пока.

Пока – очень важное уточнение – настаивает мой мозг. «Пока» всегда может измениться на новое «теперь». И точно – соглашаюсь с ним. Во-первых, он прав – тот факт, что люди в девятнадцатой сейчас такие (на этой мысли сердце мое от отчаяния сжимается) все же не означает, что они поголовно мертвые, как и не означает, что играть в подобного уровня игры будут еще пару бесконечностей. Возможно, захотят выше. А во-вторых, чем быстрее согласишься с бесконечной каруселью мыслей, тем быстрее мозг отвяжется и прекратит. Махнет на меня, непутевую, рукой. И спасибо ему за это.

А я одна уж как-нибудь выстою, выдержу их (лип) сегодняшний невероятный, невыносимо сильно прекрасный и бьющий глубже всех шести чувств, ароматный концерт зеленого неба, который они тут учудили. Очень уж им хочется.

Ладно – думаю – раз такое дело, и мы решили меня добивать счастьем по макушке в первые пятнадцать минут, пока еще очухаться не успела от местного лёгкого воздуха, неба и лип… роюсь по карманам, надеюсь, что не забыла, хотя на таких эмоциях ушла, что, конечно, забыла. Ну и ревень с ним, сую поглубже руку в карман, забываю о ней, хотя краем сознания ощущаю неожиданную для кармана прохладу, и вытаскиваю пачку сигар.

И уже запоздало понимаю – свинство. Свинство свинское, хуже не придумаешь – держа сигары в руках, думаю я. Ладно бы просто сигареты, а ты Вечные. Осталось надеяться, что из Высших миров их и цапнула, а еще лучше, хотя почти невероятно, если удалось прицелиться в собственные нычки, ведь если взяла у кого-то, кому их подарили, принесли в утешение – это свинство.

Обычно я курю Вечные сигары, которые сама набиваю травами из разных миров и вероятностей: иногда цветами, иногда – редко, очень редко – предутренними снами растений о своей Высшей Судьбе. Многим они помогают войти в такое состояние звучания, какое в мирах, подобных девятнадцатой, просто не предполагается волновым диапазоном материи, и хоть ты тресни. Однако, если сможешь дотянуться туда сам и удержаться – никто это уже не отменит и не отнимет. Дотянуться-то я могу и без сигар – это как раз пожалуйста, а вот постоянно сияя на Высоких Волнах Памяти, переливаясь в океане Духа, удержаться в девятнадцатой и не провалиться к черту на куличики или еще куда подальше – уже сложнее. Сложно, доставая до уровня Вечного Неба, стоя сознанием Дома, волей удерживать ноги и опору на таких иллюзорных реальностях, как девятнадцатая. Поэтому я дую облака несбывшихся (пока несбывшихся!!! – вопит мозг. Да-да, пока не сбывшихся – соглашаюсь я) растений, словно завод по производству текучих, летящих материй – грез там или предрассветных живых туманов. Иначе вывалюсь, придется опять обратно шагать.

К слову, собирать все эти травы нужно своими руками в самые высокие и чистые моменты проявления Духа. Причем совсем необязательно только радости – некоторые собираются в тотально звенящей печали, некоторые – в моменты праведной веселой ярости, ну и так далее. В любые моменты собственной Вечности, когда кроме нее в Тебе не остается ничего.

А сегодня я забыла портсигар, потому что выскочила сюда, так сказать, неожиданно. Для себя – в первую очередь. Хотя могу, как и все проснувшиеся, шагать сюда сознательно – мы все в начале пути учимся переходить туда-сюда четким направлением воли. Но иногда, как в самом начале, проваливаюсь просто от невозможности оставаться в девятнадцатой. Точнее в тех редких случаях, когда я настолько сопротивляюсь ее странным, изломанным течениям, что девятнадцатая аккуратно выпихивает меня из себя, чтобы не мешала, а двадцать первая великодушно забирает. Короче, Мир оперативно справляется с моим воинственным характером. С другой стороны, Он сам меня такую Себе привел. Сам вот и разбирается. Но я быстро отхожу, когда все встает на Истинные Места.

Я – Воля Мира быть измененным в сторону Вечности. Воля Света растворить Тьму, что распоясалась, достать оттуда заблудший Свет. Тот Свет, который хочет Домой, который потерялся и не знает, как вернуть все на место и все вспомнить. Таких, как я, в фольклоре девятнадцатой изображают с пылающими мечами – забавно. Мы не с мечами, мы сами – пылающие Вечным Светом Мечи. И Мир нами рубит чужую боль, несет Милосердие, любит тех потерянных, которых люди бы давно изгнали и изувечили. Потому что Свет – антоним иллюзиям, а именно иллюзии, в первую очередь, побуждают людей к разделению. Словно мы все не Одно, словно не Вечны, не вернемся в Абсолют, а однажды действительно умрем. Свет нами наводит порядок, где это не нарушает волю и свободу выбора душ. Даже – особенно – если это выбор играть с темными в морок и боль. Мы приходим лишь на запрос о помощи – даже слабо выраженный, даже не сформулированный – если Дух проявляет побуждение в сторону освобождения и возвращения, мы оказываемся рядом. И всеми способами, до последнего, будем пытаться помочь, разогнать тьму, подать руку. И уйдем лишь в случае полного отказа – когда сознание всей волей повернется обратно в сторону морока. Там мы бессильны из-за правил игры – не пробуждать без готовности и запроса. Однако на своем поле мы безжалостны – так обычно кажется людям, но в мире людей многое перевернуто, а то, что люди часто полагают за благо, так же часто на деле оказывается тьмой и увеличивает Небытие. И пока люди сами этого не поймут – мы не сможем им объяснить.

Ладно – перестаю сокрушаться, что из Вечности вытащила чужие Вечные же сигары – я, если потребуется, умею быстро собираться. Надо будет незаметно для себя подарить Миру лишнюю пачку своих, когда вернусь. Он сам возместит туда, где будет нужнее всего.

С этим трюком таскания мелочей из Вечности дело обстоит примерно так же, как и с переходами – чем выше концентрация и внимательность, тем четче прицелишься туда и в то, что тебе нужно. Но где сейчас я и где концентрация с внимательностью? Вот уж точно не в одно парадигме.

Моя парадигма разбилась много лет назад вдребезги – думаю весело – я собрала ее, бедную, несчастную, и сделала из ее останков небесный калейдоскоп. С тех пор моя единственная парадигма – это ее отсутствие – мечтательно думаю и сажусь недалеко от одной из прекраснейших, просто невероятнейших лип, у которой слегка просвечивает плотная теплая кора, сквозь нее видно текущие золотые нити, из которых создалось дерево – пока не до конца овеществившееся, поэтому сияющее и полупрозрачное. Но всему свое время. Собираю всю свою концентрацию, чтобы четко воспринять и вместить в себя ее тонкую красоту и Присутствие, а то в девятнадцатой совсем расслабилась. Там наоборот – с повышением концентрации пропорционально повышается уровень воспринимаемой боли. Там лишь бы не настраиваться на местный оркестр. Вспоминаю, как целый вечер после такой неосторожности провалялась с бледной физиономией, которая мечтательно отливала в болотную зелену, почти что с отравлением от гомона волн.

Тряхнув головой и собрав внимание, обращаюсь к Липе, в метре от которой опустилась, и прошу разрешения посидеть с ней рядом. Получив внушительное, размеренное «да», аккуратно пододвигаюсь и мягко прислоняюсь к ней спиной.

В двадцать первой разговаривать вслух никто не запрещает, однако бабочки активно пользуются любой возможностью говорить всем Собой. Вслух, по сравнению с таким взаимодействием, выходит тяжело, неудобно, топорно, словно буратино из слов собираешься настрогать, а не витиеватый замок из нежных лучей света сплести. И ведь это не только общения в девятнадцатой касается, там что ни попробуй – все так – думаю печально.

Со стороны наше общение с Липой выглядит молчанием. Но молчание бывает разным. Вот мы активно молчим друг другу образы, которые собираем вниманием и направляем чистые понятные картины, тонко сплетенные из чувств, мыслей и ощущений. Как же здесь все легко – выдыхаю я и расслабляюсь, ощущая всю теплоту, нежность и шероховатость дерева спиной.

Липа молчит в мою сторону аккуратным ощущением, что я сегодня какая-то другая. Что-то случилось? Деревья размерены и велики, никогда не станут расспрашивать о лишнем, но побеспокоятся, если вы друзья. Точнее – отреагируют на твое беспокойство и тактично спросят, чего это ты не такой прекрасный, как обычно, сегодня пришел.

От её вопроса у меня поднимается все внутри, но думать об этом не хочется, растить своим вниманием тоже. Не для того я сюда неожиданно проваливалась, чтоб и тут рвать сердце в клочья. С другой стороны… может, и стоит поделиться – деревья хорошая поддержка, все твои переживания выслушают и уведут через корни, а взамен наполнят спокойствием и радостью.

Да как бы объяснить… невнятно молчу я, но Липа внимательно выжидает, поэтому нахожусь и формулирую лучше: За людей я переживаю, вот что. Легко верить в рост и эволюцию Духа, когда находишься в высших слоях, на какие только способна девятнадцатая. Еще легче верить, когда находишься здесь. Но когда сталкиваюсь с людьми глубоко спящими или темными… запинаюсь и замолкаю, чтобы, не дай южный ветер, не усилить своим вниманием чего не следует. От дерева веет спокойствием и пониманием. Поэтому аккуратно продолжаю: На самом деле, там уже много света, не безнадежно все – есть хорошие, сильные, более – менее живые. Они не понимают, что отличаются от спящих, думают – все люди такие же. Вот они сейчас сильно выстраивают тот мир. Таких, как я, не все Видят – мы слишком интенсивные, некоторые предпочитают зажмуриться всем своим Существом, поэтому нам к таким хода нет. А вот этим чудесным просыпающимся – есть. Но иногда от темных просачиваются штуки, как будто повылезали из таких нижних миров, куда даже твой сородич Иггдрасиль корнями не доставал. Одним словом – хтонь хтонью – четко и аккуратно молчу я Липе, чтобы передать общее представление, но ни в коем случае не переборщить с подробностями, иначе налетит темноты – замучаемся чистить. Любая чёткая сильная мысль – дверь, в которую мы приглашаем зайти то, о чем думаем. И распахивается она намного чаще, чем мы замечаем.

Вот я и переживаю – выдыхаю и подытоживаю свой монолог. И, не дай небо, мне сказать вслух на любом из языков – иногда теряю надежду, что у нас вообще что-то получится. Потому что понимаю – там тьмы больше. И игры их – пока окончательно в Себя не пришел, а лишь смутно в ту сторону дышишь и живешь – затягивают и сбивают с пути. Даже когда уже идешь по дороге к Духу. Поэтому переживаю за более-менее живых. Они же могут просто не догадаться направлять Волю в сторону Мира без страданий, без ненависти, без желания мучить и выкидывать друг друга из воплощения. Из-за прорвы темных и спящих в девятнадцатой система координат «норма – не норма» и «приемлемо – неприемлемо» сильно едет куда-то по скоростной трассе, подозрительно напоминая лодку Харона. В таком бреду может просто не прийти в голову, что можно позволить себе мечтать о Мире, где норма – отсутствие ненависти, агрессии и желания уничтожить зачатки всего Живого. А Воля их важна – без Воли Духа ничего не начнется – ни о каких изменениях и переходах и говорить не стоит.

А те, кто посредине, те пока не считаются за игроков. Спят как зерна. Пока не проросли – нельзя однозначно считать живыми. Души Шредингера – ты не знаешь кто это, но почувствуй, что сравнение красивое – они вроде есть, а вроде для Мироздания их пока нет. Такие не переходят между мирами, потому что некому – пока Дух не проснулся, пока сознание не проросло сквозь автопилотную жизнь, настоящая игра даже не началась еще. Потенциалы Жизни, одним словом.

И в моменты своей абсолютно глупой, но, несмотря на это, не менее ощутимой слабости, я перестаю верить то ли в нашу силу, то ли в силу тех немногих, вроде уже потихонечку прорастающих из семян. Перестаю верить в силу Живых – не во всем Мироздании, конечно, а на данном, отдельно взятом клочке отчаянно смертной реальности – громко молчу в сторону Липы то, что не давало мне покоя в девятнадцатой, из-за чего она и выперла меня сюда – больно сильно я сопротивлялась ее положению вещей.

А промолчав это, вдруг успокаиваюсь. Сердце мое наполнятся зеленым покоем, подобно чудесному, Сияющему и перетекающему концерту на аллее. Деревья обычно не любят сильные быстрые чувства – они их тревожат. Но милая Липа так поддерживает, успокаивает зелеными, как мечта художника, облаками. Говорю ей нежно спасибо и мягко обнимаю руками и всей Собой. Чувствую, как мое Сердце бьется в нее световым бризом.

Мы долго молчим – каждая о своем, точнее я о своем, а Липа просто Есть. Состояние Бытия деревьев сильно отличается от человеческого. Вдруг понимаю, что мне нужно еще подумать, может, даже поговорить с Миром. Поэтому отстраняюсь, поворачиваюсь так, чтобы увидеть каждую липу, и от всей души, вдохновенно и самозабвенно вдыхаю их концерт. На несколько мгновений меня выбивает из этой плоскости Бытия, словно покрутили калейдоскоп, и меня пересыпало со звоном в другой рисунок. Улыбаюсь им всем своим Сияющем Солнцем, лечу в разные стороны, дую ветром, проливаюсь кристальным дождем, смеюсь и хохочу звоном ароматных кувшинок на пруду на другом конце города. Они рады и довольны – чувствую всеми своими Бесконечными Солнцами, всеми Вечными днями, всей Собой. Наблюдать впечатление, произведенное на зрителя, всегда лучше, чем получать овации и благодарности вместе взятые и умноженные на тысячу. Мне ли не знать. Улыбаюсь и оставляю деревья радоваться блестяще удавшемуся концерту.

Сворачиваю на улицу, ведущую прямиком к берегу. Под ногами от радости и удовольствия смеется белая с ультрамариновыми узорами плитка. Ее можно понять – реализация собственного предназначения – лучшее, что может произойти с любым существом. А эта чудесная плитка создана для любования и радостного хождения по ней. Вот я и иду, а заодно любуюсь всеми Огненными Сердцами, направляя волны света в ступни, которые пульсациями проходят и гладят плитку. Та радуется, слегка звенит легкими искрами, разлетающимися в разные стороны, и расплывается в довольном сиянии. Она уже не полупрозрачная, как деревья, но вот эти световые сопровождения все еще с легкостью проделывает.

Пока Мир не овеществился до конца, чудесам легче в нем происходить, а Абсолюту – легче перетекать Светом, пересыпаться Звездами, неожиданно сплетаться Вечными Смеющимися линиями Мира. Одно удовольствие иметь дело с новорожденными реальностями. Очень сильно их люблю – тут и дышится легче всей собственной Вечностью, и мысли чужие не лезут внутрь, и тьма не пытается шуршать рядом, так как ее тут практически и нет. Поэтому Память о Себе и Сути никуда не уходит даже на мгновение – она всегда тут, как и Ты сам.

Шагаю по смеющейся плитке, а параллельно возвращаюсь к своим мыслям, которые не хотелось оставлять дереву, но позволительно отнести океану – он смоет их и не то, что не подавится, а даже не заметит, что были какие-то мысли.

Иду и думаю: Милый, я знаю, что ты в нас веришь, что любишь смотреть, как мы красиво блистаем посреди отсутствия бытия. Мне тоже нравится – в тысячу раз красивее получается, чем на холсте.

Иду и думаю: Но туда совсем уж невероятных чертей напустили. Потому что твои души Шредингера своим сном согласились на это. Не мешали открытию путей в дно Мироздания, где тебя настолько нет, что впору сойти с ума. Им все равно. Их эта тьма приятно уютно обнимает, даром, что иногда лицом по асфальту возит – зато потом снова обнимет.

Иду и думаю: Милый, они спят. Спят и не смотрят внутрь, ничего не видят снаружи, что-то делают, но живут лишь оболочками, а в конце жизни, когда эти оболочки жухнут и отваливаются, не остается больше никого. Им некем перейти сюда, там кроме тела и нет ничего пока. Их нет, а хтонь, которую они сюда пускают – есть.

Иду и сначала слышу смех, а лишь миг спустя вижу океан. Мир смеется и заливается волнами, которые просвечивает солнце. Ржет он, значит. Вот вечно так…

Иду и думаю: Хорош ржать, поимей совесть! Они там мучатся, им больно. И ладно бы только спящим – там духа не проснулось еще, болеть нечему. Они же Живых грызут и вниз тянут! А это уже правда боль! И вообще – нечестно так играть! А ты тут смеешься! – укоризненно молча кричу я на Мир.

Мимо пролетает чайка, а за ней раздается шлейф дикого хохота. Еще более сильного и заливистого, чем был. Мир смеется всем Собой, и я вдруг слышу голос, который идет ото всюду сразу. Или же просто поднимается из меня:

– Ха-ха-ха! Тьма ей настоящая, боль ей есть, а темные – опасность! – смеется Все вокруг, мой Невыразимый Смысл, моя умопомрачительная Вечность, Счастье и Любовь всех моих жизней.

– Солнце, – сияющим молчанием говорит Все, – ты так сокрушаешься, как будто все правда есть.

Чувствую, как нечеловеческая нежность обнимает меня примерно за то, где пять минут назад были плечи, а сейчас только жидкий Вечный Свет.

– Ты так переживаешь, как будто сама человек, – Мир заполняет меня изнутри теплом. – Но в отличие от них, ты помнишь, как Иначе. Ты помнишь, что такое Ты и как жить из Смысла. Ты помнишь Дом, любовь моей жизни, – звучит все вокруг, но слышу я Его, конечно, не ушами – от меня и ушей сейчас не осталось. Я слышу это своим Бытием, а слова передаю с погрешностью и скидкой на любые сформулированные и уплотненные конструкции, в том числе – человеческие языки.

Мир говорит: – Тебя нет. Их тоже нет. Ничего нет. Ни боли, ни материи, ни темных, ни спящих. Даже Живых нет. Есть только Свет.

Вот Вечно Он об одном и том же, – думаю я. – Опять со своим Всем и Ничем, – думаю ворчливо, но улыбаюсь так, что Огонь, который теперь я, начинает танцевать иными ритмами. Его речи, да даже ощутимое присутствие, которое лишь слегка увеличивается, сразу действует прибавлением Смысла Бытия примерно на триллион процентов. И еще на столько же – радости.

– Есть только Вечность и Дом, в него можно вернуться в любой момент, потому что моментов нет, ты всегда Там, – говорит Он, а я чувствую невероятную нежность и улыбаюсь – такой хороший.

– Ты сама пришла играть и показывать, – продолжает, – ты сама пришла помогать тем, кому пришло время взойти, их столько, сколько есть.

– Но есть Деревья Вероятностей, – возражаю я. – Разветвления часто показывают хоть малую, хоть практически невозможную вероятность стать Живым. Практически у каждого спящего – и даже темного – такая в судьбе есть – я же вижу. А значит, теоретически, может получиться затронуть практически всех! – возражаю я и всплескиваю Своим Вечным Сиянием. Будем считать, что это сейчас были руки.

Он смеется: – Вот поэтому ты так Красива в своей Бесконечности. Твое Существо решило, что будет играть Так. И главное – настолько самозабвенно, что у Тебя все получается. Лети, Сильный Ветер, я не нужен тебе здесь больше, все у Тебя хорошо.

И он легким толчком под крылья, ой, то есть плечи, направляет меня в сторону океана. Ну хоть не сразу в девятнадцатую выкинул, а то с него бы сталось – Вечного моего Милосердия. Вот это было бы уже чересчур.

Ладно – вздыхаю я, задумчиво переставляя ноги по радостной плитке. …Вернуться и специально потерять пачку своих Вечных сигар – думаю, чтоб уж точно не забыть. И улыбаюсь всеми Сердцами одновременно.

Заметки на рисовых полях

Лора

Лора лучезарно улыбается, озаряя удивительным светом дорогу перед собой, и думает: какое же свинство! Дураки, такие все дураки! И смеется. Она быстрым шагом идет к метро, чтобы побыстрее смыться из этого места.

Гадость, пакость – думает – наследили, настроили тут. Несет за километр вашей неживой материей, и привкусом железа во рту отдает, как будто арматуру облизала. Ведь живые существа, люди для людей делали! Могли же придумать что угодно, а придумали вот это. Кто придумал? Зачем придумал? Смешные. Смешные и такие глупые.

Со стороны Лора обычному наблюдателю может показаться противоречивым существом – таким она, собственно, и является. Однако для нее самой гармония выглядит именно так. Она смеется и улыбается в моменты, когда больше всего следовало бы разозлиться, потому что смех растворяет глупость; всем давно известно, что правда, не способная пережить смех, никакая не правда вовсе, а фуфло. Вот и их наука – фуфло. Фуфло с серьезным е… лицом – думает Лора и улыбается, вспоминая постные лица студентов и еще более кислые – преподавателей. Роботы, машины, где, спрашивается, Жизнь? – думает Лора. В отличие от многих спящих, она знает, что технологии не противоречат понятию Жизни, потому что, в отличие от них, Лора была в Мирах, где Свет проявлялся сквозь науку и технологии – они ничем не хуже всего остального материального иллюзорного Мира. И если через него Смотрит Суть и Вечность, то и через роботов вполне себе может. В конце концов, человеческий биоскафандр – точно такая же машина, вот только сделанная грамотно Живыми для Живых – думает Лора. И если бы они действительно хотели, вполне могли бы создать такую же из металлов – или чего они там сейчас жалуют? Полимеры? Она много раз уже видела, как создавали Живые носители для Духа из металлов и иных материалов, которых в этом Мире, например, нет, но которые точно так же не являлись органикой. Можно, все можно, если знать, что можно. Или хотя бы Хотеть – тогда можно не знать, а просто Делать. В таком случае тоже все получится.

Вы на своих биотехнологиях не заметили, как сами биотехнологиями стали – думает Лора и смеется. Так вот, оказывается, как выглядит профдеформация – забавляясь, думает она и ускоряет шаг.

Лора по Сути своей Архитектор. Но здесь она учится в университете на факультете биотехнологий, что, по ее мнению, не наука вовсе, а полный бред. Потому что звучит отлично, идея супер, реализация полнейший трэш, господи, заберите меня отсюда навсегда. Но Лора упертая, решила доучиться – доучится всем назло. Себе в первую очередь. А Архитектором она стала настолько давно, что этому Миру пока, кажется, все еще неизвестны подобные систем исчисления времени.

А ведь и здесь могла бы пойти в архитектурный – мечтательно думает Лора – чтобы еще и всех архитекторов этого мира крыть до небес. И, представив себе эти шикарные перспективы для всех несчастных, кто в таком случае оказался бы с ней на курсе, еще более мечтательно продолжает – а ведь весело бы было, такой лютый трэш и бред там, наверное. Любое учебное заведение в этом мире – мрак. Точка. Потому что строить не умеют вообще никакие системы – не только учебные. Из гармонии, считай, из самого Сердца Бытия строить пока не научились – даже не думали пока в ту сторону. Навалят конструкций на шатких, прохудившихся линиях Мира – или еще хуже – на тех, где это небезопасно для всего Порядка, а потом даже не удивляются, что разваливается все, включая старинный собор в Париже, институты брака и случайную аварию на станции нефтедобычи в Мексиканском заливе. Не удивляются, потому что привыкли. Они удивились бы скорее, если все вдруг перестало бы разваливаться и случайно вышло бы что-то стоящее (с ударением во все стороны).

Лора – бабочка. А ведь если судьба дала бы крен, то стала бы ночной – мечтательно и саркастично думает она. Но Лора просто бабочка. Сильная, упертая, самая прекрасная, добрая и злая на свете. Но злая она лишь по мнению некоторых, кто не любит жестких и правдивых. Поэтому Лору обычно не любит никто. Из спящих и темных, конечно. Пробужденные единодушно сходятся во мнении, что ее можно лишь обожать. Красивая, темноволосая, с глазами цвета мускатного ореха, с Сердцем, навсегда отданным Живым и Гармонии Вечности, и тенью цветом заката в Италии, на который смотришь под бокал красного вина.

У Лоры острое и четкое сознание. Его устройство позволяет формировать миры, в том числе и те, которые только-только начинают сбываться. Некоторым мирам она не нравится точно так же, как и людям, потому что им хочется расти в разные стороны, как придется, а у Лоры не забалуешь. Есть линии мира, будь добр, расти и формируйся по ним, так гармоничнее и безопаснее в первую очередь для тебя, а во вторую – для всех Живых, кто будет здесь позже в тебе жить. Стабильность и баланс Мира, по которым реальность будет врастать в более плотные существующие слои – ее ответственность и одновременно любимая работа. Лора любит порядок в делах и, что важно в такой «профессии», не боится его наводить.

Она проскальзывает мимо тяжелых дверей в метро и смотрит на часы в телефоне – буду вовремя. Ну и отлично.

Лора, Джулия

– Знаешь, почему бабочки? – спрашивает Джулия.

Говорят, что это имя означает «кудрявая», «пушистая», и, хоть она и кудрявая, и пушистая, а еще белая-белая волосами и загорелая с глазами цвета упрямой реки, идущей против течения и вводящей в ступор всех карпов, всем кажется, что имя проявилось не поэтому. Скорее уж курчавость – следствие имени. А взялось оно из Июля. Который стоял палящий, сильный, шел день за днем, грел теплом, иногда обжигал, иногда пек, как пирожки, довольных людей, смеялся солнцем, шелестел сияющим ветром, кричал вздорными альбатросами над океаном, и непонятно из какого именно упавшего на разогретый асфальт солнечного луча вскочила, отряхнулась, пожала плечами и пошла за кофе со льдом Джулия. А потом пришла и заявила, что я, мол, теперь, твоя дочь, а ты будешь моей мамой – всем любила повторять Лола. А еще любила добавлять, что сама она на это лишь пожала плечами и пошла ставить гейзер на плиту – маленькой медной туркой теперь не отделаешься, она всего на одно чудовище. Откуда ей было тогда знать, что еще через несколько лет точно так же завалится второе? Но, слава ветрам, на этом небесный завод по производству чудовищ то ли обанкротится, то ли просто закроется, то ли уйдет в отпуск всего на тысячу лет как минимум. И круговорот приспособлений для варения кофе в доме Лолы остановится на большом гейзере, а количество жильцов – на двух чудовищах, постоянно парадирующих местных детей, завывающих адскими голосами «маааам» и доводящих ее бедное Вечное Сердце до желания смыться из этого сюрреалистичного воплощения. Благо, что всегда можно спрятаться в Межпространственной Библиотеке, к которой она много обращалась, пока была ведущим Хранителем у дружеских душ.

– А у этого есть вообще какой-то смысл? – рассеяно спрашивает Лора, которая сидела, задумавшись, и смотрела в окно на мост. Под ним ходили прохожие, а по нему ездили поезда наземного метро. К тому моменту, как её спросили, она была настолько не здесь, что возвращаться пришлось долго. Аж целых несколько секунд. Даже кофе успел остыть:

– Я думала бабочки и бабочки.

– Да ну как же, – удивляется Джулия. – У всего в Мироздании есть Высший скрытый или вполне открытый смысл. У всего, что из Духа и Света. То есть у нас-то он абсолютно точно есть.

Лора взяла чашку с остывшим кофе, посмотрела в нее и поставила обратно. Затем внимательно подняла глаза на Джулию.

– Сегодня шла и прищурившись посмотрела на солнце, – ответила та. – Ты пробовала когда-нибудь так? Нет? Попробуй. А, пробовала. Тогда попробуй еще раз. И обрати внимание, что вообще-то, когда смотришь сквозь ресницы, от солнца правда расходятся лучи, как все говорят и рисуют на картинках, но неправда, что все – в разные стороны. Не все. Некоторые сходятся в рисунок, тогда действительно выходит похоже на четырехкрылую бабочку с тельцем и брюшком. Из света. И мы из Света. Поэтому бабочки. Как Его проявление. Как здесь лучи складываются в бабочек, так Свет складывается в нас.

Джулия любит разжевывать – думает Лора – так, чтобы всем нормальным людям вокруг стало обидно – видимо, их настолько держат за дураков. Но ладно, это её работа, а кто из нас привык вовремя переключаться с работы? – понимающе вздыхает она.

Но нет, работа Джулии не заключается в общении с дураками, как могло показаться из мыслей Лоры. На самом деле, она общается со спящими и просыпающимися. Если Лора – Архитектор, то Джулия – Проводник к Памяти. Помимо всего остального, она доносит до людей представления о тех плоскостях и системах координат, которые в принципе отсутствуют в этой. Сам феномен – Переход – вокруг которого выстраиваются задачи Джулии – очень непростая вещь. Поэтому каждый раз, когда о нем заходит разговор, создаётся ощущение, что на информацию поставили призму или фильтр, специально усложняющий вообще все. Но это не фильтр, а специфика знаний – приходится говорить о том, чего в местном диапазоне волн в принципе нет. Джулия выступает обратным фильтром, упрощая все, связанного с Переходом, Духом, Иными материями и Реальностями. Но иногда это раздражает всех. И их можно понять.

Лора прокручивает все эти мысли в голове и отпивает глоток холодного кофе. А потом вдруг понимает, что это не дело – раздражаться. Просто остался неприятный осадок от университета. Нужно исправляться – решает она. А потом улыбается пришедшей идее и начинает театр:

– Получается, мы – воины света? Или как там это у них называется? – спрашивает она и расплывается в улыбке. – А что, было бы чудно! – жмурится, уже вырисовывая на закрытых веках картины их таких прекрасных, световых, с пылающими мечами, спасающих людей от неведения и тьмы.

– Ты местного фольклора начиталась, да? – с деланным сочувствием спрашивает Джулия и с шутливой обеспокоенностью косится на Лору, тут же подхватывая игру.

– Никакие мы не воины. Ищи дураков людей от самих себя силком спасать. Хороши бы мы были, если бы правда пришли сюда такими прекрасными сияющими, с мечами, а оказалось бы, что бороться не с кем, спасать некого, все счастливо и довольно сидят, завернувшись в свою любимую уютную тьму, как в пуховое одеяло. А мы ходим варвары-варварами – хотим своими мечами раздолбать их картину мира, – Джулия делано печально вздыхает.

Обе держатся молодцами, не ржут – даже улыбки отлично прячут.

– И люди на нас только с недоверием косятся и обходят за пару метров от греха подальше, – продолжает она. – Мол, сейчас много альтернативной молодежи по разводилось, вдруг машину своими мечами разобьют или, чего доброго, укусят… или в лицо начнут орать какой-нибудь