Exuvium

Часть 1. Виварий. Глава 1.

Назойливое, нескончаемое моргание старой, пыльной лампочки в полутёмной палате ничуть не раздражало, не привлекало к себе никакого внимания, так же как и периодическое, частое пищание монитора. Тот стоял на тонкой металлической ножке, напоминал невзрачный, недавно распустившийся отвратительный бутон. Однако смотрели на него обычно чаще и пристальнее, чем на огромные прекрасные букеты, да и искренних эмоций этот «цветочек» повидал немало: и грусть, и радость, и страх. Даже сейчас потухший взгляд, устремлённый в сторону мелькающих цифр, выделяющихся на чёрном экране, постепенно наполнялся надеждой, стоило только увидеть хоть какую-то положительную динамику жизненных показателей. Одни ровные, ритмичные скачки на прямой зелёной линии, совпадающие с заглушённым писком чего стоили. В таких случаях ни о каком раздражении не шло и речи.

В душном, переполненном специфическими запахами приближающейся смерти месте Шелби и очнулась. Покрасневшие глаза наконец оторвались от монитора, снова стали метаться по палате, пытаясь зацепиться за то, что, по её мнению, могло принести хоть какое-то облегчение. Светло-зелёные стены с трещинами, покрытые пылью, повидавшие немало чужих слёз, будто устремили на сжавшуюся девушку свои сочувствующие взгляды. Уж они, как никто другой, понимали её в тот момент, когда остальные не могли. Хотя на обшарпанном столе, который, видимо, вытащили работники госпиталя из пыльной кладовки, стояло множество подношений от местных жителей.

Некоторые приносили небольшие букеты, кто-то – мягкие игрушки, были среди этого обилия безделушек и сладости, завёрнутые в яркие обёртки. Будто от них человеку, висевшему на волоске от смерти, могло стать лучше. Шелби до скрежета сжала зубы, будто хотела сейчас ими перегрызть глотку каждому, кто сделал палату похожей на мемориал.

«Выздоравливайте», «Скорейшего выздоровления», «Поднимитесь, шериф Эртон, защитите нас от зла» – надписи на небольших плакатах и записках расплывались во время очередного прилива слёз, и девушка отвернулась, чтобы не видеть их.

– Как же глупо, – прошипела она, позволяя себе злиться. Здесь её никто не слышал, не сочувствовал и не видел такой жалкой.

Единственный человек, который понимал её и искренне любил, сейчас лежал на одной из коек: на той, что стояла ближе к окну. Всего их было три, но остальные две пустовали. А как хотелось, чтобы палата была вовсе свободна от пациентов, а человек с перевязанной головой, бледный, словно мертвец, улыбнулся ей, взял за руку и сказал, что они сейчас вместе пойдут домой. Но изо рта Уильяма Эртона, шерифа города Апостема¹, вместо слов вырывалось только спокойное, шумное дыхание. Глаза его были закрыты, а веки потемнели, ввалились, будто грозились и вовсе утонуть в глазницах.

Сколько Шелби ни уговаривала себя уйти, прекратить ужасную пытку, оставить в покое измученного тяжёлым ранением отца, она упрямо ждала его пробуждения. Как можно было есть, спать и беззаботно жить, когда единственный близкий ей человек лежал без сознания в реанимационном отделении? Она пообещала себе, что обязательно дождётся его, даже если придётся ночевать в госпитале. Идея приобретения спального мешка в ближайшем походном магазине вовсе не казалась абсурдной.

Только за окном уже давно стемнело, а на белых настенных часах маленькая чёрная стрелочка медленно двигалась по циферблату, неумолимо приближаясь к десятке. И как только она дёрнулась в очередной раз, пересекая собой цифру, в палату зашла медсестра.

– Вы ещё здесь? – беззлобно спросила женщина лет пятидесяти, поставив возле двери ведро с мутной жидкостью.

Тошнотворный запах хлорки сразу ударил в нос, и побледневшая девушка пошатнулась, будто ведро выстрелило в неё этой отвратительной жидкостью, смрад которой она с детства не переносила. Если бы с утра у неё в желудке была хоть какая-то еда, её бы точно вырвало прямо на кафельный пол. К счастью для местной работницы, рвотный позыв осел в горле комом, который не собирался сдвигаться с места. Шелби прокашлялась, чтобы избавиться от неприятного ощущения, затем слабо кивнула, пряча помутневший, усталый взгляд от зорких глаз женщины. К ней постепенно начала возвращаться чувствительность, стоило услышать тихое копошение: сразу заныла поясница от долгих и неловких посиделок на металлическом стуле, а глаза жгло из-за солёных слёз.

– С самого утра здесь сидите, лучше отдохнули бы дома. Вы ему сейчас вряд ли чем-то поможете.

Шелби разом проглотила мешающийся ком, услышав совет, затем снова посмотрела на женщину. К счастью, та без лишних препирательств начала уборку палаты и осуждающего взгляда несчастного человека не заметила. А девушка не понимала, почему так сильно злилась на людей, которые ничего плохого ей не делали: в особенности на тех, кто хоть как-то хотел помочь шерифу Эртону, пострадавшему при исполнении. Она вспоминала тёплые слова, которые говорили местные, пробравшиеся в палату через связи или тайком, всё ещё ощущала на своих сгорбленных плечах неуместные прикосновения таких же опечаленных обывателей. Она никого не замечала, слышала только неразборчивые, заглушённые фразы: те не могли добраться до неё через плотную вакуумную стену, которую она возвела вокруг себя. Кокон, сотканный из сожалений и отчаяния, окутал её со всех сторон, будто мог защитить от горя.

Только от приятных слов и сожалений становилось ещё паршивее. В какой-то момент Шелби поняла, что задыхается в этой тесной, медленно сжимающейся вокруг неё комнате. Если бы не паника, подступившая к ней, заставляющая сердце бешено стучать о рёбра, она бы никуда не ушла. Но от отравляющего чувства безнадёжности, болезненного вида отца, тошнотворного запаха хлорки и свежих цветов девушка могла спрятаться только дома. Она медленно поднялась со стула – как же тяжело ей это далось – и пошла на ватных, онемевших ногах к выходу не оборачиваясь. Если бы она посмотрела на отца снова, то не смогла бы вернуться домой.

С госпиталя, казалось, Шелби убегала, а не шла. До самого дома она словно не дышала. Переступив порог своего убежища, громко выдохнула, затем попыталась вдохнуть с новой силой. Только воздух в гостиной был таким же спёртым и тяжёлым, как и в палате, и к нему вскоре присоединилась тишина, давящая на барабанные перепонки. Она напоминала протяжное пищание монитора, предвещающее нечто неизбежное и ужасное.

Дрожавшими пальцами она начала судорожно искать в полутёмной гостиной старый пульт с вечно заедающими кнопками, который всё время забывали заменить на новый, затем с горем пополам включила телевизор. Когда яркий экран осветил её испуганное, бледное лицо, девушка поняла, что дышит слишком громко и отрывисто, будто её саму ранили. Простая тишина не на шутку её перепугала, хотя она частенько оставалась одна дома.

Всё-таки ничто не могло спасти её от ужасных мыслей. Наоборот, место, в котором она надеялась найти спасение, словно давило на кровоточащую рану, делая больно, ужасно этим пугая. Не успевая успокоиться, Шелби натыкалась взглядом на семейные фотографии, развешенные по гостиной и закрывала глаза, чувствуя, как под веками скапливаются слёзы. Нет, здесь ничуть не легче. Здесь есть запах, воспоминания, вещи. Рука сама тянулась к клетчатому пледу, который лежал на мягком кресле, но даже этого ей было мало. Она закуталась в него, словно в кокон, и взяла уже потрёпанный чёрный футляр для очков, покрытый змеиной кожей – дорогой подарок друга семьи на юбилей, который Уильям никак не мог заменить.

Он ценил каждую памятную вещь, до последнего не хотел расставаться с любимыми подарками, а Шелби никак не могла его понять, но теперь ей будто впервые за долгое время открыли глаза. Во всех этих вещах хранилась память, именно поэтому от них ещё сильнее хотелось избавиться, чтобы они не терзали душу. Девушка сдавленно выдохнула, зацепившись взглядом за новую бейсболку, лежавшую на кофейном столике, аккурат подле футляра. Вещицу она подарила отцу на его повышение. В тот день они вдвоём смотрели по телевизору соревнования по боксу, пили холодное пиво и от души веселились. Теперь же глядеть на подарок не хотелось, ведь шериф Эртон пострадал именно из-за своей новой должности.

Последней каплей, переполнившей чашу спокойствия, стала недавно сделанная фотография, для которой ещё не купили рамку. Тем не менее она лежала рядом с самыми дорогими сердцу Эртона вещами, бережно прикрытая от пыли свежим выпуском газеты. На ней была запечатлена девушка, похожая на парня из-за короткой стрижки, заплаканная, но до безумия счастливая, ведь рядом с ней был человек, который поддержал её выбор.

«Ты прекрасно выглядишь» – прозвучал над ухом знакомый, ласковый голос, и Шелби подняла голову, на мгновение замерев в ожидании.

Но её ждала только пустая гостиная, освещённая экраном телевизора и светом, короткой полосой протянувшимся из коридора. Вместо того чтобы подбежать к галлюцинации, которая уже растворилась в полутьме комнаты, она осторожно прикоснулась пальцами к веснушчатым щекам улыбающегося мужчины, смотревшего на неё счастливым взглядом с фотографии.

На всякий случай она вновь вглянулась в темноту, но так и не увидела ничего нового. Только пугающее место, наполненное воспоминаниями. Поначалу девушке было страшно их принимать, но со временем она успокоилась, представила, что сидит и ждёт отца с очередного дежурства, как делала в последнее время довольно часто. Шелби ложилась на диван, заворачиваясь в плед и надеясь, что родной человек вернётся целым и невредимым, принесёт вместе с собой счастье и домашний уют, прогонит скуку и тишину. Дочь шерифа шмыгнула носом и вытерла слёзы с покрасневших щёк и закрыла глаза, вслушиваясь в монотонную болтовню ведущего телешоу, который из кожи вон лез, чтобы хоть как-то привлечь скучающего зрителя.

Девушка медленно утопала в сладкой дрёме, которая окутывала её нежным, мягким одеялом, сотканным из приятных грёз. В них Уильям Эртон ужасно уставший, но счастливый, немного поправившийся, но не потерявший своей обаятельности, а самое главное – здоровый. Он обязательно зайдёт в гостиную прямо в помятой форме, поставит на кофейный столик коробку с горячими пончиками и стакан с ароматным кофе, затем со всей нежностью погладит дочь по голове, будя её, чтобы та не спала на диване. Так он делал всегда, и этот раз не должен был стать исключением.

Только теперь её будило не ласковое прикосновение к коротко стриженной макушке, а громкий, навязчивый стук в дверь. Он был монотонным, однозвучным и сильным, словно о металл бился огромный маятник колыбели Ньютона. Шелби быстро поняла, что навязчивый звук реален и такими темпами на чёрной, глянцевой поверхности появится большая дыра, через которую можно будет переговариваться, как через окошко регистратуры в больнице.

Госпиталь.

Вспомнив злосчастный день, девушка вскочила с дивана и тут же упала на пол. Ноги запутались в пледе, и Шелби дрожавшими от волнения руками пыталась избавиться от своеобразных пут. Глубоко в подсознании ещё теплилась надежда: казалось, что тяжёлое ранение отца было всего лишь сном и в дверь так настырно стучал именно он. Сердце с новой силой забилось о грудину, будто только сейчас начало гнать застоявшуюся кровь по венам, а по телу прошлась волна приятной дрожи. Навязчивое ощущение не хотело покидать воспалённый мозг, крутилось в голове, как шестерёнка в огромном механизме.

Тихо ругаясь себе под нос и улыбаясь, она бежала к двери, потирала ушибленные коленки и пыталась засунуть ключ в замочную скважину.

– Ты не поверишь, что мне приснилось сегодня, – прохрипела она, быстро открывая дверь столь желанному гостю, но вдруг замерла.

От улыбки, застывшей на её лице всего на пару мгновений, ничего не осталось. Вместо неё настойчивого нарушителя спокойствия одарили только растерянным и разочарованным взглядом. Шелби ждала кого угодно, но не свою мать, облачённую в чёрное платье. Та, заметив улыбку дочери, хмыкнула и растянула губы в ухмылке, словно увидела нечто занимательное. Она воспользовалась замешательством девушки и ловко проскользнула в дом, в котором когда-то жила.

– Случилось что-то хорошее? – спросила она, не здороваясь и нагло врываясь в хрупкий мир, наполненный драгоценными воспоминаниями.

Шелби пребывала в состоянии коматоза, напоминая оглушённую рыбу.

«Чёрное платье. Почему именно оно?» – хотела спросить она у женщины, которая терпеть не могла этот цвет. Но слова застряли в горле.

Глаза снова наполнились бы слезами, если бы они не были иссушены рыданиями, но одного взгляда на девушку хватило, чтобы понять – она хочет снова выплакаться. Выплеснуть боль, которая начала сдавливать сердце, мешая ему биться. В какой-то момент даже показалось, что оно и вовсе остановилось. От находчивой и жизнерадостной Шелби теперь осталась только оболочка. Она замерла в ожидании, боялась услышать два ужасных слова, которые грозились выстрелить ей прямо в грудь: как раз туда, где секундами ранее можно было услышать биение, где теплилась жизнь.

Женщина будто специально не торопилась сообщать новости: медленно ходила по гостиной, посмеивалась над фотографиями, по-хозяйски оглаживала новый диван, подняла с пола плед, громко цокая, затем удобно устроилась в мягком кресле и закурила. Шелби ненавидела запах табака, да и отец её не мог похвастаться любовью к сигаретам, а Маргарет знала это. Она с особым наслаждением выпускала терпкий дым из ноздрей и рта, поглаживая тонкими пальцами приятную на ощупь обивку кофейного цвета и с особым вниманием наблюдая за дочерью. Далеко не пухлые губы вовсе стали тонкой полоской, побелели, а серые глаза по цвету напоминали мокрый асфальт. В них невозможно было уловить хоть что-то, кроме гнева и раздражения: они затмили даже страх и растерянность. С короткими волосами она ещё больше напоминала отца, на которого была похожа, как две капли воды.

Однако женщину настораживало вовсе не это. Если бы Маргарет сейчас снималась в фильме, она бы подумала, что попала в какой-нибудь мистический триллер, а в коридоре стоял призрак, некогда живущий в полузаброшенном доме. И он медленно шёл к ней, не опуская глаз, надеясь так напугать артистку, заставить её кричать от страха приближающейся смерти. Но опытная лицедейка редко показывала истинные эмоции. Шелби, в отличие от неё, всегда была открытой, не скрывала своих чувств, смело демонстрировала ненависть к женщине, которая бросила её, едва малышке перевалило за год.

Ровно до восемнадцати лет девушка ничего не знала о своей матери, будто её и не было вовсе. Благодаря отцу она не чувствовала потребности ещё в ком-либо, ведь у девочки было предостаточно внимания. И больше всего она ценила то, что Уильям Эртон совмещал тяжёлую работу и воспитание дочери, чего не смогла сделать молодая Маргарет. Мужчине было тяжело: ему приходилось часто просить родителей, чтобы те присматривали за маленькой внучкой. Но после работы он всегда уделял Шелби время, несмотря на сильную усталость, потому что девочке необходимо было чувствовать любовь и заботу.

А успешная артистка не вспоминала о своей семье на протяжении нескольких лет, затем на заре популярности вернулась к бывшему мужу, надеясь, что тот её примет. Так всё и случилось, ведь шериф Эртон был добрым и отчасти наивным, так и не смог забыть свою первую и единственную любовь, хотя не рассказывал об этом никому, даже своей дочери.

Девушка же безумно разозлилась, поклялась себе до последнего дня своей жизни помнить тот злополучный восемнадцатый день рождения, когда незнакомая женщина с лисьим взглядом и высокими скулами вторглась в тихую жизнь их семьи. Одетая в дорогое, переливающееся на свету элегантное красное платье, сочетающееся с не менее яркой помадой, Маргарет снова очаровала несчастного мужчину. Никто не мог устоять перед её тёмно-карими глазами, радужки которых сливались со зрачками, делая взгляд бездонным, похожим на Марианскую впадину.

Она в одно мгновение подлетела к дочери на высоких каблуках, и Шелби окутал мерзкий запах приторного парфюма, табака и карамели. Тонкие женские руки обхватили плечи, словно змеи, а над ухом раздался тонкий, хрипловатый голос:

– С днём рождения, Шелли².

Чужое имя резануло по ушам, заставляя девушку отшатнуться и с недоумением посмотреть на незнакомку. Она даже не удосужилась узнать точное имя своей дочери, чтобы нормально поздравить её: не это ли говорило о полном отсутствии интереса Маргарет ко всему, что касалось семьи? Только в тот день Шелби увидела настоящую эмоцию на лице женщины – стыд. Хотя казалось, что он и вовсе отсутствовал, раз чужой человек посмел разрушить такой трепетный, памятный день.

Но и этого актрисе было мало. Она отравляла домашний уют и некогда счастливую семью своим присутствием два года, редко уезжая на выступления в скучной опере или на фотосессии, чтобы испортить своим постаревшим лицом обложку второсортного журнальчика. Такие дни Шелби ждала, как второй приход Иисуса, да и сам глава семейства, казалось, вздыхал с облегчением, стоило только стуку каблуков стихнуть. Иногда у него безумно болела голова: в ней будто эхом раздавались звонкие постукивания шпилек по плитке и дереву.

Первое время Маргарет старалась наладить отношения с дочерью: привозила ей различные сувениры с городов, в которых она выступала, но все они потом благополучно летели в мусорную корзину. Поначалу женщину стыдил взгляд серых глаз, который прямо говорил: «Тебе здесь не рады. Можешь проваливать». Попытки купить любовь и смирение девушки длились ровно полгода, пока Шелби прямо не сказала артистке, что подарками та свою вину загладить не сможет. Обида, смешанная с непониманием и юношеским максимализмом делали из подростка этакого зверька, которого невозможно было приручить. Каждодневные придирки, представления, которые специально затевались младшей втайне от отца напоминали соперничество животных за территорию. Более молодая особь пыталась показать старой, где её место, с концами выгнать её из дома, да так лихо, чтобы она не посмела даже подумать о возвращении.

Тогда и начался период разбитой посуды, смытой в унитаз косметики, разорванной и разрезанной одежды. Маргарет не смогла этого стерпеть и покинула злополучный дом со скандалом. Ей тогда безумно хотелось оттаскать наглую девчонку за волосы, истоптать её в осколках любимой разбитой чашки, но она могла только выкрикивать ругательства, собирая уцелевшие пожитки в чемодан. Она надеялась выпросить поддержку хотя бы у Уильяма, но мужчина не собирался помогать женщине, которую, вопреки своим чувствам, всё же считал чужой. Дом не принимал её, выплёвывал с позором, как желудок испорченную еду.

Но даже этот факт разозлил её не так сильно, как взгляд Шелби. Победный, наполненный гордостью, тот сверкал, как лунный камень, был ярче и твёрже любого алмаза. Девушка упивалась своей победой, но сейчас глаза её потухли, а губы, некогда растягивающиеся в широкой улыбке, пестрили многочисленными ранками. И женщина, положив одну тонкую и изящную ножку на другую, наслаждалась этим видом, стряхивала пепел на свежую газету, которая лежала на высоком круглом кофейном столике, напоминающем гриб.

– Отвратительно выглядишь. Что ты сделала со своими волосами? Знаешь, эта причёска тебе не идёт, – говорила она, затягиваясь сладковатым дымом и выдыхая его в сторону дочери, затем специально прошлась свободной ладонью по своим чёрным волосам, убирая их за тонкие плечи.

Ей не хватало только бокала дорогого красного вина для пущего эффекта. Но даже если бы сейчас он был у Маргарет в руке, она пролила бы его, испортив свой наполненный пафосом триумф. Пальцы с сигаретой дёрнулись, как и вся женщина, стоило только девушке кинуться в её сторону. Она не получила удара по щеке, только увидела перед собой тонкую, бледную ладонь с длинными пальцами. В них были зажаты футляр, фотография и бейсболка. Девушка бережно отряхнула их от пепла и прижала к груди, затем затравленно посмотрела на женщину.

Та в ответ только хмыкнула и затянулась снова.

– Зачем пришла? – наконец заговорила Шелби, потом замолчала, удивляясь своему хриплому, дрожавшему, напоминающему звучание басовой струны, голосу.

– Да вот, хотела навестить свою неблагодарную дочь в такое трудное для нашей семьи время.

– Она никогда не была нашей. Не смей так говорить, – прошипела девушка, сжимаясь и напрягаясь, словно ощерившаяся кошка. – Ты была у него?

– Да. Только больше я тебе ничего не скажу. А то вдруг мой голос рассердит тебя ещё больше, и ты бросишься на меня с ножницами и разрежешь моё платье. Оно далеко не дешёвое, – повиляв в воздухе острым носком туфли, пробормотала женщина.

В минутной тишине раздался очередной настойчивый, нетерпеливый залп стуков. Шелби невольно вздрогнула, цокнула, зная, что её замешательство не осталось без внимания коварной женщины. Та улыбнулась, расселась в кресле настолько вальяжно, насколько ей позволяло короткое платье с кокетливым вырезом на бедре. Она попыталась разбавить столь вызывающий для средних лет образ высоким хвостом, но вместо этого только выделила лисий взгляд. А, может, она и не старалась скрыть свою истинную сущность.

Думать о таких мелочах девушка перестала довольно быстро, ловко вскочила с дивана и побежала открывать дверь настойчивому гостю, чтобы прекратить пытку для ушей в виде неутихающего стука. Сегодня будто все сговорились против Шелби, специально злили её и надеялись, что она из-за накатившей ярости потеряет рассудок. Подозрения снова пали на Маргарет, которой ничего не стоило пригласить сюда своего юриста и нотариуса, как только та прознала о ранении шерифа. Никто бы не удивился, если бы уже завтра из дома вынесли все ценности, а живущую там семью выгнали на улицу со скандалами и позором. Месть ожидали и о ней знали, поэтому юная хозяйка была особо осторожна и не собиралась сдаваться: костьми ляжет, но отстоит своё жилище.

А сейчас она собирала последние моральные силы, чтобы выпроводить незваных гостей куда подальше с отчаянными криками, а, если понадобится, даже с драками.

«Ты сильная, Веснушечка, ты справишься» – тёплый голос отца прозвучал в голове, заставляя девушку улыбнуться и собраться с мыслями.

Молитвы и надежды несчастной дочери шерифа были услышаны, ибо по ту сторону двери стоял ещё один близкий и дорогой её сердцу человек. Мужчина, который был коллегой Уильяма Эртона, его заместителем и ко всему прочему другом Шелби, сейчас стоял напротив неё. А та ничего не могла сказать, только поджала губы и взглянул на него с мольбой о помощи. Майкл Дженкинс, одетый в рабочую форму, приехал сразу после сдачи ночной смены, был уставшим, не менее расстроенным, поэтому смог ответить только протяжным вздохом.

«Хотя бы не в чёрном» – с облегчением подумала Шелби, выдавливая слабую улыбку и пропуская гостя в дом.

Она искренне надеялась, что щелчок замка станет единственным звуком, который издаст металлическая дверь за сегодня. За весь этот месяц. Ушам необходим был отдых от громких, грубых ударов с последствиями в виде писка, который давил на барабанные перепонки.

Когда пульсация в голове, наконец, стихла, девушка вернулась в гостиную, подошла к диванчику, на который удобно примостился уставший полицейский. Она мягко прикоснулась к широким плечам и спросила:

– Сделать кофе?

– Было бы неплохо, Шелби, – ответил мужчина и по привычке воровато огляделся, чтобы осмотреть комнату на наличие посторонних, затем снял с головы фуражку.

За густыми чёрными вьющимися волосами скрывалась предательница-лысина, которая шла от самой макушки. Она появилась на голове Дженкинса недавно, чем сильно озадачила его. Был ли причиной стресс на работе, или же всему виной стал скачок гормонов – на стеснительность такого изъяна факты мало влияли. Даже у неплохо сохранившегося для своих сорока лет человека, который уже приличное время вкалывал как проклятый, на тяжёлой и напряжённой работе, Майкл имел свои комплексы. И самый главный из них крупный, голубоглазый брюнет, лицо которого покрыла трёхдневная щетина, тщательно пытался скрыть головными уборами. Однако даже такой незначительный, но броский изъян никак не смог затмить необычайную харизму и природный магнетизм мужчины.

Шелби подошла к кухонной тумбе, на которой стояла кофемашина, бросила капсулу в специальный отсек, затем поставила одноразовый стаканчик под сопло́³, зная, что полицейские сильно привыкают к таким мелочам, как прикосновение шершавой бумаги к пальцам и аромат терпкого напитка, смешанный с более слабым, но всё же ощутимым запахом картона. Девушка была рада, ведь могла наблюдать за тем, что происходит в гостиной, так как кухня от неё была разделена лишь длинной столешницей. Она решила продолжить разговор с Майклом, пока готовился кофе: ей хотелось узнать побольше об отце и заодно показать Маргарет, что лишнему слушателю здесь находиться совсем не обязательно.

– Ты был у отца? Он ещё не очнулся? – спросила она, упираясь локтями в деревянную поверхность белой столешницы, и с особым вниманием пыталась выудить хоть какой-то намёк на лице мужчины.

– Не торопись, милая. Я всё расскажу тебе, когда ты присядешь. Всё не так плохо, как ты думаешь, – успел успокоить приятельницу Дженкинс, улыбаясь и показывая ей ровные слегка желтоватые зубы. – Сделай и себе тоже. Выглядишь уставшей. Наверное, всю ночь в госпитале продежурила.

Маргарет хмыкнула, сложила руки у груди и повернула голову в сторону кухни, чтобы смерить свою дочь насмешливым взглядом.

– Конечно, – выплюнула она слово, словно яд, надеясь, что хотя бы капля него попадёт на веснушчатые щёки, разъест эту бросающуюся в глаза деталь. Хотелось испепелить и тёмно-каштановые волосы, и серые глаза – всё, что хоть как-то напоминало Маргарет об Эртоне.

– Я спала здесь. Вряд ли бы мне разрешили остаться в госпитале. Тем более нужно было проследить, чтобы в доме не завелись вредители, – сказала девушка, когда зашла в гостиную и поставила стаканчик с кофе на более низкий и широкий столик, подобранный специально для дивана.

Она смерила женщину недовольным взглядом, затем села рядом с Майклом, надеясь на его поддержку, ведь друг отца также плохо отзывался о Маргарет и всячески отговаривал Эртона от возобновления заранее обречённых отношений. Хоть ненависти у Дженкинса тогда было хоть отбавляй, сейчас он сидел спокойно, даже не планировал вступать с женщиной в словесную перепалку. Шелби списала всё на усталость, поэтому не требовала от него помощи – ей пока хватало сил самой разобраться с незваной гостьей.

– И правильно сделала, что пришла сюда. Я хотел обсудить с тобой кое-что очень важное, – сказал мужчина, игнорируя шипения и стреляющие взгляды соперниц, ясно давая понять, что в конфликте участвовать не собирается.

Он отпил горячий кофе, громко хлюпая, затем не менее тихо вздохнул и снова прислонился спиной к мягкой обивке дивана.

– Скажи сначала, как отец себя чувствует? – девушка никак не унималась. Напряжённая, встрепенувшаяся, она напоминала натянутую тетиву.

– Он в коме. Хуже ему не становилось, состояние стабильное, – сообщил Майкл первую ничуть не утешающую новость, затем продолжил, – но есть проблемы посерьёзнее.

Шелби вздрогнула, принялась тут же перебирать версии дальнейшего развития диалога. Она была готова услышать и о донорстве жизненно необходимых органов, представляла, как сама ляжет на операционный стол, лишь бы спасти отца. Но слова Дженкинса смогли удивить её так сильно, что с покрасневших от волнения щёк вмиг сошла вся краска.

– Его могут убить снова, – полицейский наконец озвучил суть проблемы и мельком посмотрел в сторону заинтересованной таким поворотом событий Маргарет.

Женщина даже немного придвинулась к краю кресла и упёрлась локтями в оголённые коленки, обрамляя скуластое лицо тонкими и длинными пальцами.

– Что? – прохрипела Шелби, думая, что этот бред ей просто послышался.

Она с надеждой взглянула на полицейского, а сама застыла в ожидании продолжения. Даже дыхание, казалось, на мгновение замерло, превращая бледную девушку в статую.

– Милая, – сказал не менее расстроенный и напуганный Майкл, несмело притрагиваясь к подрагивающему плечу, – я не должен был рассказывать тебе, но, думаю, Уильям хотел бы, чтобы ты знала подробности. Я не смогу всё объяснить. Сама понимаешь – профессиональная тайна, и осведомлён я не так хорошо, но суть заключается в том, что на твоего отца напал далеко не простой человек…

Мужчина замолчал, почувствовав, как длинные пальцы с силой вцепились в его предплечье. Он испугался, широко раскрыл глаза, будто воришка, которого поймали прямо на месте преступления – не ожидал он такой отчаянной хватки. А смотреть в этот момент на юную копию шерифа с лисьим взглядом знаменитой артистки было ещё страшнее.

– Не шути так, – дрожавшим, низким голосом проговорила девушка. В её глазах застыла боль, такая же серая, как кусок сгнившей плоти. Возможно, её душа сейчас была такой же.

– Если бы я шутил, Шелби, – мягко проговорил Майкл, вмиг успокаиваясь и накрывая ледяную ладонь своей, – я бы и сам хотел, чтобы это всё оказалось неправдой.

__________________________

¹Апостем – придуманный автором город, название которого произошло от латинского слова "Apostema". На русский переводится как "абсцесс".

²Имя в данном случае не является опечаткой.

³Сопло – канал, предназначенный для подачи жидкости с определённой скоростью в требуемом направлении.

Глава 2.

«Табес¹ – страна, расположенная на территории полуострова, примостившегося у края Канады и омываемого коварными водами Тихого океана. Климат здесь чуть приятнее, чем на материке, а культура и язык ничем не отличаются от Американских. Туристов почти не встретишь, но проблема заключается вовсе не в дорогих билетах и долгих перелётах. Местные жители такому факту не удивляются, ведь история у обиталища, так сильно полюбившегося ими, довольно пугающая. Мало у кого появляется желание посетить самую большую тюрьму, размер которой в ширину достигает больше семи акров: она вмещает в себе три сотни одноместных камер. Здание по сей день является достопримечательностью и, можно сказать, сердцем столицы. От неё, словно нервы от огромного пучка, отходят улочки, разделяющие многоэтажные дома – бывшие полицейские городки.

Но раньше Круделитаса² – самого крупного города и по совместительству столицы – не было и в помине. В далёком двадцатом веке необитаемый полуостров стал тюрьмой для особо жестоких и опасных преступников. Чем больше заключённых привозили, тем больше сотрудников требовалось, а им в свою очередь необходимо было жильё. И через несколько лет годичными кольцами многоэтажные здания окружили серое металлическое ограждение с колючей проволокой на верхушке. Сначала там жили сотрудники, затем они постепенно стали перевозить туда же свои семьи, когда поняли, что гражданским на полуострове ничего не угрожает.

Табес постепенно изменялся. Благоприятная сейсмическая обстановка и климат не препятствовали строительству зданий. Так появился Круделитас – столица, которой местные жители безумно гордились и считали пристанищем справедливости. Примерно в то же время образовался Апекс³ – тайное и независимое правительство, участников которой никто не знал. Но не раз предполагалось, что в неё входят главы тюремных секторов и судьи, которые следят за порядком и отвечают за безопасность граждан полуострова.

В данный момент Табес поделён на четыре города, самый крупный из которых, как уже можно было догадаться, занял его большую часть. Столицу с трёх сторон окружили более мелкие, но не менее важные провинции. Первая из них – Лаквий⁴ – самая близкая, похожая на уменьшенную версию Круделитаса, мрачная и серая, недавно построенная, она ещё не успела полюбиться местными жителями. Вторым городом по значимости всегда считали Путеус⁵: необычайно богатый не только разнообразными рабочими местами для желающих, но и полезными ресурсами. По утрам вместо привычного вида на яркий, лучистый парк, местные наслаждаются лицезрением заводов и рынков. И, наконец, третье место занял Апостем – спокойный городок, который особо полюбился молодёжью: самый яркий, наполненный развлечениями. Его улицы сильно напоминают современные площади мегаполисов: неоновые вывески, сигналящие на тесных, переполненных в час пик дорогах машины, забитый до отказа транспорт.

Все города разные, по-своему привлекательные, но их объединяет одно – ярая любовь к правосудию и ненависть к преступности. Непоколебимая сила духа полицейских, их тяга к справедливости…»

Яркая, сложенная гармошкой в несколько слоёв глянцевая бумажка полетела в мусорное ведро. Дальше читать дешёвую брошюрку, текст которой, видимо, был полностью скопирован с учебника по истории или статьи на доске объявлений местного музея, не хотелось.

– Бред, – рассерженно выплюнула Шелби в сторону урны, затем повернулась к больничной койке, на которой лежал шериф.

Нахмуренные брови тут же расслабились, а морщины на лбу разгладились. Виновато поджав губы, она прикоснулась к тёплой щеке отца, поправила тонкую резинку маски аппарата искусственного дыхания, которая врезалась в бледную щеку. Круги под глазами мужчины, казалось, потемнели ещё сильнее, а синяк на правой скуле стал фиолетово-синим, насыщенным, как и другой – более маленький, перекрывающий густую бровь на той же стороне. Так выглядел человек, которого восхваляли в брошюре и который отдал почти всю свою жизнь ради благополучия страны.

Уильям, как никто другой, знал, что в нынешние времена такие понятия, как «справедливость» и «честность» не стоили ни гроша. Зато человеческая свобода и безнаказанность имели высокую цену, и некоторые даже готовы были за неё заплатить. Шелби в последнее время часто замечала, как на горбатой переносице отца собиралась складка, а брови почти сливались в одну, стоило ему сесть в своё любимое кресло после очередного рабочего дня. Он часто злился на коллег и о причине своего недовольства говорил вскользь, но девушка понимала, чем был раздосадован человек, внёсший огромный вклад в безопасное будущее своего любимого городка.

Уильям Эртон, поступивший на службу сразу после успешной учёбы в академии, души не чаял в своей работе. В те времена заключённых можно было телесно наказывать: случалось и такое, что кого-то забивали до коматозного состояния, но это быстро удавалось скрыть от гражданских. Даже стараться не приходилось: никто из местных и думать не хотел о посещении своеобразной достопримечательности. Преступников ненавидели, ни за какие деньги не хотели помогать им, потому что знали обо всех грехах, совершённых ими.

Медленно, но верно порядок в полиции менялся: у заключённых появились права, к ним стали относиться, как к обычным гражданским. Бывало, служители закона могли позволить себе пару грязных словцов, но без рукоприкладства. Уильям искренне их не понимал. Ему хотелось избивать тирана, издевавшегося над своими детьми, в несколько раз сильнее, чтобы следы на морщинистом, обросшем лице были больше, ярче. Жажда отмщения и равноценной платы не утихала в нём до переломного момента. Шелби не могла знать и того, что шерифу часто делали выговоры его коллеги, даже те, что были званием помладше.

Однако малоприятная истина, как и другие отвратительные вещи, которые раньше девушка не замечала, открылись ей вчера. Обо всех подробностях ранения отца она узнала от Дженкинса. Который раз за утро прогоняя в голове один и тот же разговор, она представляла наполненную запахом кофе гостиную и тяжёлые вздохи Майкла, пытающегося подобрать правильные слова.

– Миссис Берч, с вашего позволения… – неловко заговорил он, протирая большой ладонью лоб, покрытый испариной. Лишние свидетели и слушатели здесь были не нужны.

Маргарет сразу это поняла, поднялась с кресла нарочито медленно, громко цокнула и недовольно пробормотала:

– Нужны мне ваши тайны. Меня скучные будни полицейских не интересуют.

Неприятный, громкий стук каблуков, давящий на перепонки, со временем стих, а после долгожданного щелчка двери Шелби наконец смогла спокойно вздохнуть и со всем вниманием выслушать мужчину. Тот не стал медлить и начал раскрывать подробности:

– На твоего отца напали во время операции по поимке преступника. И проблема заключается в том, что в тот день на месте покушения находилось большое количество людей. Меня, к сожалению, там не было, поэтому я не смог его защитить, прости.

– Это не твоя вина. Не мог же ты знать, что всё произойдёт так, – сказала она, притрагиваясь к плечу пристыженного полицейского.

Майкл сам не замечал, как начинал краснеть, когда волновался или злился. Раньше девушка посмеялась бы над ним, мысленно сравнив с помидором или варёным раком, но сейчас ей было не до веселья.

– Всё равно я чувствую вину, поэтому дам тебе один важный совет и расскажу чуть больше, чем мне позволяет работа, – мужчина по привычке обернулся, внимательно и быстро окинув взглядом гостиную, удостоив своим вниманием даже несчастную кухонную столешницу, затем продолжил, – Тогда с нами участвовали люди из новой организации. Это было что-то вроде испытательного срока для них. Точно не знаю, чего добивался Апекс, когда утром прислал их в наш участок. Их назвали кураторами, но в операциях будут участвовать не они, а их ученики.

– То есть ты подозреваешь, что папу ранил кто-то из них?

– Я точно не знаю. Под подозрения попадают все, кто был тогда на операции. Ты же, наверное, знаешь, что к твоему отцу в последнее время на работе относились не особо радушно?

Шелби заметно удивилась, услышав такое заявление, махнула головой, будто пыталась прогнать навязчивые плохие мысли. А они липли к ней, как мошкара на кусок яблока, оставленный забывчивым человеком на кухонном столе. Она поначалу скептично отнеслась к догадкам уставшего Дженкинса, которые не были подкреплены фактами.

– Почему ты решил, что это сделал кто-то из новой организации, а не пособник преступника?

– Пуля, которую извлекли из раны, сильно похожа на те, которые закупили для всех сотрудников. Новое распоряжение недавно вышло, чтобы мы пользовались определённым калибром и гильзами. Они не наносят тяжёлых повреждений, если не стрелять на близком расстоянии, и предназначены для того, чтобы скорее обездвижить, а не убить.

– Может, об этом узнали и те, на кого вы устроили облаву?

– Нет. Они никак не смогли бы этого сделать, да и незачем им это. Чёртовы наркобароны разъезжали по плантациям и собирали последний урожай, чтобы продать его потом втридорога какому-нибудь богатенькому сынку, – Майкл в очередной раз сошёл с темы в свои рассуждения.

– Но почему ты решил рассказать об этом мне? – успела задать вопрос девушка, когда он переводил дух, чтобы сказать ещё что-то.

– Я хочу, чтобы ты помогла мне, Шелби, без тебя справиться не получится. Сейчас в участке пока спокойно, но, боюсь, потенциальный убийца снова начнёт совершать покушения на сотрудников. Прежде чем что-то говорить, выслушай меня внимательно, – поспешил успокоить удивлённую приятельницу Дженкинс, затем продолжил, – да, Уильяма правда в последнее время недолюбливали, но наших ребят я хорошо знаю. Они вряд ли могли убить того, с кем проработали так долго. А этой новой организации я с самого начала не верил. Возможно, Апекс просто хочет убрать нас, занять наше место своими людьми. Сейчас они твоему отцу ничего не сделают, потому что отсиживаются и боятся нос высунуть из своей норы, но, стоит ему только один глаз приоткрыть, и об этом сразу станет известно. Думаешь, они оставят свидетеля в живых? Не знаю точно, успел ли Уилл увидеть напавшего, но подстраховка лишней не бывает. Тем более, что мешает им напасть на него снова и списать это на несчастный случай?

– Допустим, ты прав, но какая помощь в этом случае требуется от меня?

Дженкинс тянуть не стал, отстегнул верхние пуговицы формы, вытащил из внутреннего кармана сложенный несколько раз листок и протянул его девушке. Развернув его, Шелби первым делом обратила внимание на эмблему, которая ярким пятном красовалась в левом верхнем углу. На фоне красного щита стояла большая чёрная собака с высунутым языком и ошейником с шипами. Она чем-то напоминала цербера, лишившегося двух других голов. Прямо на её брюхе белыми буквами было выведено странное слово.

– Vivarium, – прочитала она, нахмурившись.

– С латинского языка переводится как виварий. Знаешь, что это значит?

– Припоминаю. Это случайно не питомник для подопытных животных?

– Да. Эти твари даже не скрывают, что собираются делать с людьми, которых будут обучать. Я боюсь отправлять тебя туда, Шелби, но выбора у нас нет.

В голубых глазах на мгновение промелькнуло отчаяние, но девушка не торопилась отвечать. Разве могла она помочь хоть чем-то? Что сделает двадцатилетняя дочь шерифа с целой организацией? Может, благодаря своим широким плечам и высокому росту она выглядела крепче большинства ровесниц, да и в моральном плане была чуть сильнее, но вступить в схватку со взрослым мужчиной не решилась бы. А таких в новом отделе могло работать больше дюжины. Необходимо было как следует всё обдумать, но ей не позволили даже этого.

– У нас мало времени, Шелби, поэтому постараюсь кратко ввести тебя в курс дела. Виварием назвали учебное учреждение для добровольцев, которые хотят в дальнейшем работать в Экзувии.

– Экзувий? – переспросила она, снова хмурясь, только на этот раз ещё и растягивая губы в ухмылке. – Тот, кто придумывал названия, видимо, перечитал от корки до корки не один словарь по латыни.

– Пафоса здесь больше, чем дела, могу тебя в этом уверить, – поддакнул мужчина, постепенно расслабляясь. – Так что расколоть организацию труда не составит. Обучение там продлится от силы полгода, затем учеников отправят на практику в разные полицейские подразделения. У нас появится преимущество, так как у меня будет свой человек в Экзувии, который сможет получить доступ к базе данных. Понимаешь, к чему я клоню?

Шелби уже и забыла, когда крайний раз видела прищуренные глаза Дженкинса, от уголков которых по коже бороздками шли морщины. Она была далеко не глупой, поэтому сразу догадалась об истинной цели Майкла. На душе стало почему-то до ужаса паршиво, ведь только сейчас пришло осознание, что о шерифе, лежавшем на больничной койке на самом деле никто не беспокоился. Только его отчаявшаяся дочь сейчас осознавала угрозу, окружившую некогда счастливую семью со всех сторон. Мало им было ненасытной женщины, которая хотела себе присвоить всё, что ей на самом деле не принадлежало.

– Понимаю, но ты же знаешь, что риск большой? И почему ты так уверен, что у меня получится поступить в Виварий?

– Потому что туда набирают всех, кого попало. Чем больше добровольцев придёт, тем лучше для них, потому что, насколько мне известно, мало кто удачно завершит обучение. Если ты сейчас думаешь о смертях, то такого там не произойдёт.

– Ты так в этом уверен? – голос её стал на тон ниже.

Она невольно сжала длинными пальцами мягкую ткань серых пижамных штанов и снова уверенно взглянула на Майкла. Он будто бы намекал полицейскому, что сейчас ему лучше лишний раз не навязывать ей своё мнение. Ведь больше всего упрямицу злило именно это, если не добавлять Маргарет в список раздражающих вещей. Женщина всегда останется в нём на первой строчке.

– Конечно. Апекс хоть и готов пойти на многое ради справедливости, но они пока не настолько свихнулись там в своих небоскрёбах. Возомнили себя богами Олимпа, – пробурчал мужчина, снова отвлекаясь, затем мельком осмелился заглянуть в серые глаза, чтобы понаблюдать за реакцией девушки. – Им нет смысла набирать людей на высокооплачиваемую работу, если при этом они будут дохнуть как мухи. Риски, конечно есть, а на какой должности их нет? Несчастных случаев на производстве, скажем так, полно.

Шелби хотела по привычке спрятаться за волосами, чтобы скрыть своё раздражение. Слышать такие слова было неприятно. Не думала она, что смерти полицейских во время операций мужчина назовёт так нелепо и сделает это непринуждённо. Уголки губ её искривились в очередной ухмылке, а обидные слова едва не прорвались через плотно сжатые зубы.

– Да. Несчастные случаи, – издав тихий смешок, проговорила Эртон, а сама едва сдерживалась, чтобы не выгнать из дома языкастого Дженкинса.

– Может, я действительно рублю с локтя, и кто-то из организации выстрелил в твоего отца случайно? – начал предполагать Майкл, каждой своей фразой унижая себя в глазах Шелби всё больше и больше. Он переметнулся на сторону потенциальных подозреваемых быстрее, чем предполагалось.

– Мне надо подумать. А сейчас не мог бы ты уйти? – слова сорвались с губ раньше, чем полицейский успел загнать себя на самое дно беспросветной ямы. Она еле удержалась от очередного скандала, грозившего лишить её последнего союзника в этой сложной ситуации. Хотя поддержкой здесь даже не пахло.

– Хорошо. Как только решишься, позвони мне. Помни, Шелби, я всегда буду на твоей стороне. Тебе нужно пройти только одну самую сложную ступень. Дальше будет легче, – болтал без устали Майкл, пока шёл к двери.

Он не останавливался, потому что чувствовал спиной доводившее до дрожи присутствие обозлённого человека. Чтобы не волноваться, мужчина решил бессовестно списать всё на усталость и раздражительность из-за страха за близкого человека, поэтому старался хотя бы напоследок поддержать девушку.

– Не бойся, мы обязательно спасём твоего отца.

– Надеюсь. До свидания, – дочь шерифа смогла только изобразить на своём лице подобие улыбки и тут же закрыла дверь за мужчиной, запирая ту на защёлку.

Она сама себя не узнавала: от злости, поднявшейся внутри неё так внезапно и быстро, хотелось кричать и ломать всё, что попадёт в поле зрения. Первой жертвой этой неодолимой ярости стал картонный стаканчик, оставленный на столе. Девушка тут же схватила его и сжала пальцами так сильно, что оставшийся на дне кофе пулей вылетел из лопнувшего дна, покрывая ладонь тёплым, липким из-за сахара напитком. Она хотела вылить его прямо на лысину полицейского, мечтала об этом с самого начала обсуждения глупого плана. А ведь совсем недавно она считала его чуть ли не родным человеком.

Следующим страдальцем стал клетчатый плед, лежавший на диване, вызывающий не меньше отвращения, чем недавно произнесённые слова. Навязчивые мысли о том, что на ткани остались следы ненавистной женщины, приводили в бешенство. Шелби, на удивление, могла себя контролировать, поэтому просто положила памятную, дорогую сердцу вещицу в стиральную машину. Дверца захлопнулась слишком громко, и, казалось, она слетит с петель, зато плед избежал более ужасной участи. Забив порошком ячейку до самого верха, Эртон отбросила тяжёлый пакет так, словно он был пушинкой.

Вслед за ним на пол упала и она. Колени болели, но на них не обратили совершенно никакого внимания. Девушка затряслась от переполняющих её чувств, схватилась за пульсирующую голову, оттягивая короткие волосы. Смесь отвращения и отчаяния давили на её плечи и спину, заставляя её склонить голову чуть ли не до пола. Шелби хотелось кричать, плакать так громко, чтобы избавиться от клубка из негативных эмоций, которые она сдерживала внутри из последних сил. Короткие ноготки сами тянулись к бледной груди, больно царапая кожу, будто так можно было разорвать грудную клетку и выпустить скопившиеся там неприятные чувства.

В какой-то момент она, подняла голову, выпрямила спину, замерла и уставилась на стиральную машинку, наблюдая за крутившимся в барабане пледом. После истерики в голове стало необычайно пусто и легко, и мозг будто на время уснул, а вместе с ним и тело. В себя Шелби пришла, когда раздался прерывистый писк, оповещающий о том, что стирка закончилась. Бледные руки с покрасневшими кончиками пальцев потянулись к ручке серой круглой дверки, затем к мокрой ткани, которая приятно холодила натёртую кожу.

У неё получилось только повесить постиранный плед на сушилку, быстро одеться и выйти на улицу. Не хотелось завтракать, даже лишнюю минуту находиться в гостиной, переполненной смесью парфюмов, ни один из которых девушке не нравился. Дом, служивший ей раньше надёжным убежищем, в один миг опротивел, выталкивал её к выходу. А она шла, надеясь избавиться от отвращения к своей излишней доверчивости, веры в людей. Словно слепой младенец, который внезапно прозрел, дочь шерифа видела искажённые, размытые вещи так чётко, что глазам становилось больно.

Всю дорогу мысли продолжали занимать воспалённый разум, перепрыгивая с одной извилины на другую, доводя до головокружения и боли в висках, которые словно сжали тисками. Шелби сама не заметила, как ноги привели её в госпиталь, а знакомая медсестра, пару секунд назад болтавшая с регистраторшей, зачем-то решила сопроводить гостью до знакомой палаты. Голова была забита тяжёлыми раздумьями, а тело само начинало дрожать, будто помнило, что происходило с ней вчера утром. Но на этот раз её не завели внутрь, только сказали что-то и всучили прямо в руки какую-то бумажку.

Затуманенный взгляд серых глаз зацепился за яркий герб Табеса, напечатанный на тонкой брошюрке всё в том же левом углу, прямо как в памятке, которую показывал Дженкинс. Девушка мгновенно очнулась, вынырнула из потока мыслей, как из глубокого озера, громко втягивая носом запах медикаментов и хлорки. Несколько секунд понадобилось, чтобы осмотреть узкий, полутёмный коридор и успокоиться. Место это она сразу узнала, ведь просидела здесь несколько часов, прежде чем её отца привезли из операционной. Не составило особого труда понять, что яркую бумажку с изображением одной из улиц Круделитаса на обложке ей дали, чтобы она заняла себя хоть чем-нибудь. У шерифа Эртона в гостях сейчас была медсестра, поэтому следовало подождать. Но по сравнению с четырьмя часами жалкие тридцать минут казались секундой.

Часть этого времени была потрачена на бессмысленное разглядывание маленького чёрного щита с изображёнными на нём уравновешенными золотистыми весами с серебряными чашами. Минималистично, банально, но зато герб, красующийся на местных флаге и печатях, даже на никому не нужной брошюре, отражал суть истории и дела, с которого началось существование Табеса, как независимого государства.

Шелби кусала губы, жалея, что оставила памятку о Виварии дома и не смогла повнимательнее прочитать условия и возможности, которые Апекс обещал подарить каждому добровольцу. Она только помнила о том, что единственной выгодой для людей, поступивших туда, была немаленькая стипендия, а в дальнейшем – заработная плата. Но никто не удосужился написать о том, что новоиспечённые работники Экзувия вместе с высокооплачиваемой должностью получат к концу обучения уйму седых волос и большую ответственность не только за собственную жизнь.

Хоть в одном Дженкинс был прав: Виварий – кладбище для слабых подопытных мышей, которые стали жертвой естественного отбора. Как и в дикой природе, там будет работать принцип: «Убей или умрёшь сам». И никому нет дела до того, что добровольцы тоже выросли в социуме, а не в конуре, что они просто желали роскошной, беззаботной жизни. Те будут обычным куском мяса, который не жалко кинуть на растерзание тигру ради спасения собственной шкуры. Только этим и занимался Апекс во благо людей. Никто из них не собирался поднять тучную задницу с мягкого кресла и встать на защиту любимого правосудия. Они были императорами в Колизее, наблюдали с высокого балкона, держали огненный меч возмездия чужими руками, когда их ладони были чисты.

Шелби слишком хорошо понимала, в какой ситуации оказалась, поэтому не торопилась лезть в эту беспросветную яму, наполненную кровью, человеческими страданиями. Она не хотела видеть смерти напарников, преступников и гражданских, чувствовать боль, смотреть на изувеченные, расчленённые тела и ощущать запах разлагающейся плоти. Ей не хотелось мучиться из-за кошмаров, которые часто терзали её отца, заставляя его постоянно менять снотворные препараты и ходить к психологам.

А началось это после убийства напарника Уильяма Эртона на очередной операции по поимке преступника. Он, будучи на тот момент инспектором, был потрясён, впервые увидев смерть коллеги, осознав, что даже служители правосудия склоняли голову на грудь, не выдержав объятий смерти. Они были такими же хрупкими, как и люди, которых им поручили защищать от жестокости. Очевидная информация почему-то сильно потрясла его. Может, виной всему был постоянный недосып и стресс из-за работы, но тот случай оставил неизгладимый след на пошатнувшейся психике мужчины.

Она надолго запомнила тот день, когда вместо привычной яркой улыбки увидела потухший серый взгляд. Он был абсолютно безжизненным, пугающим, смотрел прямо в душу, но будто и сквозь неё. Больше тогда настораживал голос, по звучанию похожий на звон стали. Слегка подрагивающая рука с нечищенными ногтями, под которыми скопилась тёмная кровь, указала в сторону фуражки, заставляя девушку посмотреть на головной убор.

«Запомни, Шелби, никогда не связывай свою жизнь с этим… – ругательство осело хрипом в горле мужчины, но тот невозмутимо продолжил, невольно ухмыляясь, – куском дерьма. Правосудие? От него ничего не осталось. Пообещай, что не пойдёшь за мной, даже если случится что-то страшное, что не будешь мстить за меня.».

В тот день она с дрожавшим от страха голосом, со слезами, застывшими на больших глазах, дала обещание, до конца не понимая, что так сильно потрясло Уильяма. Потом Дженкинс без особых проблем рассказал ей обо всём, что так сильно тяготило инспектора. Девушка не планировала следовать по стопам родителей, одинаково не любила их профессии и поступила в колледж на ветеринарного врача. Счастью Уильяма в тот день не было предела. Он впервые за долгое время позволил себе улыбнуться и вздохнуть с облегчением. Шелби нравилась учёба, но больше её радовал яркий взгляд отца, вернувшегося к жизни. Её удивляло, как небольшое достижение могло так сильно повлиять на не шибко впечатлительного человека.

Теперь она понимала, что своими грубыми, отчасти пугающими наставлениями шериф Эртон хотел уберечь её от ужасов, через которые ему пришлось пройти. Он желал для своей дочери другой жизни и, к его спокойствию, не мог сейчас прочесть мысли девушки, склонившей голову над его холодной рукой.

– Я обещала, знаю, но, боюсь, не смогу жить спокойно, думая о том, что тебе кто-то попытается навредить, – говорила Шелби, зажмурившись, будто могла сейчас схлопотать от отца подзатыльник. Хотя мужчина никогда даже не думал поднимать руку на единственную дочь.

Ей казалось, что она снова столкнётся со страхом в потухшем взгляде, стоит только поднять глаза, услышит громкий звон стали, протыкающей её грудь, ломающей кости и подбирающейся прямо к сердцу. В голову невольно стали лезть мысли о том, как сильно разочаруется и испугается шериф, если очнётся после долгого сна. Он первым делом захочет встретиться с дочерью, увидеть её радостную улыбку и отражение яркого солнца на щеках и переносице. А если вместо этого он столкнётся с пустотой и тишиной палаты, да ещё и узнает, что его дочь погибла, разыскивая преступника…

Шелби махнула головой, жмурясь сильнее и стискивая зубы. Ей тоже нелегко давалось прощание с непринуждённой, счастливой жизнью. Она готовилась ко всевозможным исходам, перебирала их в голове, как картинки в калейдоскопе, но каждая из них была мрачнее предыдущей. Все их девушка с трудом принимала, громко глотая вязкую слюну, будто проталкивала внутрь себя версии невзрачного, заранее бесперспективного будущего. Потом она тяжело вздыхала и тихо нашёптывала мольбы о прощении, завершая так небольшой ритуал.

Какими бы страшными ни были представления своей участи, Эртон не собиралась отступать, смирилась, потому что в любом случае её судьба казалась ей обречённой на плохой финал. Без оподдержки близкого человека она не сможет долго противостоять Маргарет, а та с превеликим удовольствием вышвырнет свою нахалку дочь на улицу. А в случае успеха, у Шелби получится не только спасти отца, но и в дальнейшем защищать его.

Чтобы успокоить себя и решиться окончательно, дочь шерифа начала грезить о том, как она будет возвращаться с отцом домой после тяжёлого рабочего дня. Он начнёт рассказывать ей о тяготах своей переполненной ответственностью должности, а его дочь с усталой улыбкой ответит ему, поведав об интересной и опасной операции, на которую ей «повезло» попасть. И тогда вместо страха она увидит в серых глазах гордость и бесконечную благодарность за своё спасение, затем обнимет сгорбленную спину заметно постаревшего шерифа и почувствует привычное тепло.

Шелби отшатнулась от холодной руки, словно та накалилась до предела, затем обняла себя за плечи и пошла в сторону двери, не оборачиваясь. Только так можно было отрезать путь назад: в очередной, а, может, и последний раз попросить прощения, громко хлопнуть дверью и повернуться в сторону полутёмного коридора. Он длинной полосой шёл прямо к страшному будущему, скрытому плотной пеленой.

____________________________

¹Табес – название происходит от лат. "Tabes", что переводится как "гниение".

²Круделитас – от лат. "Crudelitas" – "жестокость".

³Апекс – от лат. "Apex" – "вершина".

⁴Лаквий – от лат. "Laqueum" – "капкан".

⁵Путеус – от лат. "Puteus" – "яма".

Глава 3.

Серое небо мелькало в больших лужах, сливалось с пожухлой листвой, через которую ещё не могли пробиться первые яркие травинки. Мрачно, страшно и паршиво – утро Шелби можно было описать только такими