На грани

«На грани» Виктора Матвеева – редкий и мощный синтез современных событий и глубоких философских размышлений. Произведение выделяется в современном литературном ландшафте как смелый мост, перекинутый между бурлящей правдивой историей – драматическим эпизодом с судном «Арктик Си» и его захватом пиратами летом 2009 года – и незыблемым каноном русской прозы.

Поначалу читатель может быть дезориентирован запутанным сюжетом, но эта дезориентация отражает саму душу главного героя-писателя, запутавшегося в криминальной паутине напряжения, жестокости и откровенного изображения физической и эмоциональной жестокости, причиняемой человеком человеку.

Этот повествовательный скелет (абордаж, захват корабля, шантаж, долгие телефонные переговоры бандитов с главным героем, вмешательство российского флота) облечен в резонансную поэтическую прозу, которая постепенно трансформирует историю драматического морского приключения в повествование о падении в ад и, наконец, в духовный палингенез.

Матвеев мастерски владеет полифоническим стилистическим регистром, нюансы которого явно напоминают великих писателей прошлого. В его порой мрачном и мистическом стиле угадываются отголоски гротеска и сюрреализма, оживлявших Петербург Николая Гоголя, где стирается граница между реальностью и фантазией. Духовная плотность и лиризм прозы принадлежат к великой русской литературной традиции, а умение обрамлять человеческую трагедию ореолом философской иронии напоминает о сложной моральной архитектуре Михаила Булгакова.

Книга представляет собой головокружительное путешествие по новейшей истории России, от распада СССР в начале 1990-х до событий начала 2010-х, отмеченных бандитизмом, коррупцией, шантажом и произволом. Россия, подобно Арктик Си» , находится в заложниках у бандитов, стремящихся преобразить саму её природу. Подобно тому, как пираты перекрашивают корабль и меняют его название, преступники, действующие на всех уровнях российской власти, меняют моральные устои страны, создавая своими беспринципными действиями разлагающееся, изношенное и нездоровое общество, подрывая то доброе и глубоко этическое, что ещё присутствовало в нём, несмотря на советские годы.

Произведение достигает кульминации, когда внешнее повествование уступает место самоанализу. Подтолкнутый к краю бездны, в момент философского головокружения главный герой открывает в себе невообразимое величие, расширяя своё «я» за пределы тела, охватывая горы, звёзды и всю вселенную. Там, в безмолвной ясности вершины, все прошлые труды оказываются тщетными, и единственная непреложная истина, которая открывается, заключается в том, что всё его существование было направлено и наполнено «только потому, что я любил».

«На грани» – это, в конечном счёте, роман, который побуждает нас не только противостоять ужасам текущих событий, но и искать за их пределами космическую гармонию и веру в бесконечность жизни, определяя нового русского героя: человека, который, несмотря на все свои слабости, превращает свою глубокую любовь к родине в свет, ведущий его и читателя через это сложное интеллектуальное приключение.

Марко Клементи

Доктор философии.

Профессор истории международных отношений

и истории ислама Калабрийского университета.

Волонтер Мемориала, лауреат Нобелевской премии

* * *

С Виктором Матвеевым в реальной жизни мы не встречались на самом деле, но в течениe полутора лет наши отношения автора и переводчика развились благодаря телефонным звонкам, электронным письмам и через страницы его романа, и теперь я осмелился бы с гордостью назвать себя его другом.

Я знал об инциденте с Арктик Си через средства массовой информации, но до сих пор я не понимал глубины физической и эмоциональной жестокости произошедшего, а также героизма и стоицизма. Виктор – настоящий герой нашего времени, но, в отличие от Печорина, которой не одолевает неуверенность в себе и колебания, Виктор полон решимости, эмоциональной глубины, чуткости и мужества. Герой, в котором нуждается наше время.

«На грани» – интригующий криминальный сюжет, написанный поэтической прозой, напоминающий по своим нюансам Пастернака, Булгакова и Гоголя – иногда мифологический – иногда со вкусом мрачного юмора… Вкратце – огромный вызов для авторa, и не меньше для переводчика!

Дэвид Моссоп

Доктор наук по лингвистике в Софийском университете,

академический редактор в Новом Болгарском Университете.

Член Чартерного института лингвистов Великобритании

О романе

В основе сюжета романа Виктора Матвеева «На грани» – невыдуманная история пиратского захвата гражданского судна в водах Скандинавии, первая за последние 500 лет. Герой-рассказчик, предполагая еще не самое худшее, а сбои коммуникаций, ошибки местных властей и тому подобное: тем более, пираты поначалу не представляются пиратами, а выдают себя за представителей местных силовых структур. Постепенно картина очерчивается очень резко и исключает всякую двусмысленность: главарь захватчиков назначает сумму выкупа и угрожает уничтожить судно вместе с экипажем. Сумма неподъемная. Переговоры затягиваются.

Эти главы романа основаны на подлинных аудиозаписях переговорах, где на другом конце провода находится человек практически без человеческих признаков. Его голос искажен скрамблером, его история явно вымышлена, он как минимум находится в плену страшного самообмана и очень опасен. Вся история переговоров, попытки найти какие-то общие нравственные константы, «подружиться» с пиратом – классический «танец с чудовищем». Виктору Матвееву (нас не должно удивлять, что главного героя зовут так же, как автора) удается достичь частичного успеха – в первую очередь, протянуть время.

У Виктора Матвеева, как у всякого рыцаря на светлой стороне, находятся помощники – юристы и следователи самых разнообразных гражданств, но их помощь скорее декоративна, всегда меньше ожидаемого и меньше необходимого. Между тем, одна техническая деталь играет против пиратов – и «Арктик Си» удается засечь. Российский военный корабль арестовывает пиратов, которые не оказывают внятного сопротивления, а лишь неумело лгут. Архивы их показаний – важная часть романа. В частности, просматривается фигура заказчика, и это скорее организация, чем один человек.

Самое тревожное и удивительное состоит в том, что захват судна не заканчивается с арестом пиратов, а лишь меняется захватчик. Владелец судна не может получить его, экипаж и груз. Груз не доставлен по адресу в назначенный срок, что грозит судовладельцу страшными санкциями и репутационными потерями. Постепенно становится ясно, что борьба добра со злом отнюдь не закончена, а переходит в другую стадию. Отчетливо на темной стороне – силовики, в первую очередь – российские. Отличие силовика от бандита в том, что силовик носит и применяет оружие, не боясь наказания. Силовики других государств впадают в невмешательство. Они, если можно так сказать, зряче потворствуют злу. Откровенно на стороне зла представители СМИ, которых интересует самовыражение, сенсация любой ценой, но совсем не истина. Фигуры журналистов в романе одновременно карикатурны и узнаваемы.

Теперь Виктору Матвееву противостоит не кучка изгоев и маргиналов, а система, «вся королевская рать». Герою остается сохранить достоинство, лицо и бессмертную душу, пожертвовав, по сути, остальным. Важный его ход в этом противостоянии – этот роман.

Мы вместе с автором переживаем полученный им чудовищный опыт. Еще несколько ракурсов – история противостояния героя в молодости с КГБ; философия восточных единоборств; музыка как протест. Каждый ракурс привносит в полотно романа свое измерение. Важно, что роман густо иллюстрирован митьками, точнее – главным митьком России Дмитрием Шагиным. Митьки – образ жизни и способ противостояния системе.

Поэт, прозаик и эссеист, литературный критик

Леонид Владимирович Костюков

Часть 1. Звонки ниоткуда

Не заладилось ещё в Калининграде. Через силу, медленно и неохотно 17 июля судно отходило от стенки завода, покидало док, прощаясь с сутолокой минувшего ремонта. Застоявшись, нехотя выходило оно из порта, напоминая курортника, обречённого на безрадостное возвращение к рабочему процессу. Тело судна, словно с глубокими пролежнями, как будто атрофированными мышцами механизмов не могло восстановиться после сложного хирургического вмешательства. Как-то всё не складывалось… И, как признаки каких-то патологических изменений, то тут, то там поочерёдно зажигались аварийные лампочки. Их пурпурно-алый цвет перемежался рёвом сирен, создавая психоделическую какофонию, сопровождавшую ходовые испытания. Все инженеры во главе с суперинтендантом, заслуженно прозванным Супером, настойчиво и упрямо корпели, разматывая спёкшийся плотный клубок сумбурно переплетённых символов и знаков, посылаемых нам судном. И если бы те сообщения, состоящие из последовательно выходящих из строя приборов и механизмов были прочитаны… Но, увы, этого не произошло! И далее весь переход до порта погрузки проходил в противоборстве теплохода с Супером – автором многих шедевров изобретательности и суперматериалистом, который шаг за шагом, неспешно воскрешал не желающий трудиться организм судна. Видимо, он разрушил ту сложную систему нематериальных знаков, которые оно использовало, посылая нам сигналы, пытаясь предупредить о грядущей трагедии…

В движении на север, в порт Якобстад, по левому борту судно на время оставляло загадочные узоры береговой черты шведского острова Готланд, заливаемого лучами утопающего в море летнего пурпурно-алого солнца, длинные лучи которого тянулись от острова, пронизывая судно. От этого все механизмы палубы казались сумрачными. Готланд тонул за линией горизонта и сменялся эстонским островом Сааремаа, медленно выползавшим с противоположной стороны горизонта в свете мраморного диска холодной луны. С правого крыла мостика Капитан созерцал освещённое луной море, переносился в мир далёких воспоминаний и чувствовал тоску, как и каждый раз, уходя в далекое плавание. Недолгий мертвенный свет луны постепенно гас, погружался в темноту плена налитых свинцом низких кучевых облаков, вскоре замуровавших луну. На горизонте по курсу появлялись проблески огней маяков Аландских островов, частотой мигания предупреждавших о сложностях навигации в финских архипелагах. Пейзажи Аландских остовов с изрезанными шхерами проплывали по правому борту до самого подхода 20 июля к уже ставшему родным порту Якобстад.

Затем традиционно быстро за двое суток погрузили запланированные 6700 кубометров пилолеса в пакетах и 22 июля рано утром, закрепив караван палубного груза, вышли в рейс на Алжир. И снова гипнотизирующее, усыпляюще-спокойное море с теми же пейзажами, но уже перевёрнутыми курсом на юг. Снова Аландские острова, холодное удаление острова Сааремаа, опрокинутый вверх ногами, перевернувшийся навыворот остров Готланд на этот раз появлялся по правому борту.

Благостная тишина убаюкивала Капитана, уставшего от суеты затянувшегося интенсивного ремонта и стремительной погрузки. И уже дремота одолевала сознание Капитана, нёсшего вечернюю вахту, к концу которой он всё больше погружался в какое-то странное забытьё, и недавние впечатления уже мешались с далёкими воспоминаниями, и всё двоилось. Он был в одно и то же время и штурманом, нёсшим вечернюю вахту, и Капитаном, обременённым ответственностью и за ремонт, и за погрузку, и за судно, и за жизни всего экипажа – всех 15 человек. Необходимость нести ходовую вахту тяготила. Значимость ответственности и командования возвышала, приподнимала. Томясь жаждой деятельности и власти, поднявшей бы его в собственных глазах, будучи человеком посредственным, он всегда хотел руководить. Многое из того, что прежде он подавлял в себе, теперь развернулось. И двух лет не прошло, как он стал Капитаном. Маленького роста, с уже отвисшим за время капитанства брюшком, вечно потными ладошками и бегающими глазами. Он будто лежал в постели, как только что перед вахтой, и в то же время важно расхаживал то по мостику, то по каравану палубного груза, как когда-то уже давно в порту, во время погрузки. Благоухание свежести морского воздуха мешалось с ароматом кофе, дымившегося на штурманском столике возле радара; зловещие крики озлобленных чаек, круживших за кормой, путались с погружающим в сон, наркотизирующим, плавным рокотом главного двигателя.

Шум широко открывшейся двери и появление второго штурмана вернули в реальность. После передачи вахты Капитан хотел задержаться на мостике и, как обычно, поболтать ни о чём, но язык уже прилипал к гортани и, сославшись на дела и пожелав второму спокойной вахты, капитан спустился к себе в каюту. Сон словно не прерывался.

Убаюканному шумом спокойно работающей машины и разнеженному теплотой сна, ему снилось, что он стоит перед огромной дверью чёрного цвета, не решаясь открыть её, несмотря на пронзительно-громкий настойчивый звонок. Будто парализованный, он замер в ожидании чего-то неопределённого, но значимого, и, сам не зная почему, боялся пошевелиться. Звонок разносился всё громче, настойчивее и словно не просыпаясь, во сне, он поднял трубку, не понимая, зачем звонил второй и о чём говорил, Капитан поднялся на мостик, не получив толковых объяснений, что случилось в три часа ночи. Открыв дверь штурманской рубки, Капитан увидел людей в чёрной одежде. Они не были похожи ни на кого. Почему в масках и с оружием? «Всё как-то не так. Всё-таки диковинный, невероятный, но сон», – только подумал Капитан, как подошли двое. Жёстко заломили руки за спину и повалили на пол штурманской рубки. Лицом вниз, возле двери. Оттуда шёл сквозняк, от двери дуло, по полу двигался маленький клубочек сора. Прикосновение щекой к холодному полу; боль заломленных рук; автомат, направленный в голову, и душераздирающий, звучный голос автоматчика: – Мы из полиции. Наркоконтроль. У вас на борту большая партия наркотиков.

Тут же на полу лежали второй штурман и второй механик. Капитану казалось, что он смотрит спектакль. Всё это усилило сомнения в подлинности происходящего. Тщетность найти объяснения утомляла, бесила и бессилила. Наконец, потеряв надежду понять хоть что-то, его сознание погрузилось в транс созерцания.

– Нет. Наркотиков нет, – отрывая засохший язык от гортани, выдавил Капитан. Он боялся сказать лишнее слово, которое, как ему казалось, могло отнять у него всё, чего он добился в жизни. Он опасливо повторял про себя часто, как молитву, когда-то услышанную фразу: «сказанную глупость поправить нельзя».

Людьми в чёрном командовал некий Альфа. Угрожая расправой, он потребовал показать кнопки систем безопасности, выдать мастер-ключи. Капитан всё показал, оправдывая свой поступок мыслью о том, что «если не я – то второй. Он им покажет, а меня выбросят за борт, расстреляют, убьют. И тогда конец, конец моей жизни». Он устыдился своего поступка, а минуту спустя подумал: «Что это?» Липкий пот струйкой стекал по его спине.

Капитана подняли. Усадили в капитанское кресло возле переборки по левому борту. Связали руки пластиковыми стяжками. Потом ноги. Заклеили скотчем глаза и рот.

Раздался звонок из машинного отделения. Звонил третий механик. Альфа приказал второму вызвать его на мостик. Тот быстро поднялся. Его повалили на пол. Связали.

Наступила бесконечная тишина, мрак… Мысли Капитана путались и прерывались вопросами: «Почему в море наркоконтроль? Почему собачья кличка у главного?» Капитан пытался перебирать в памяти все известные ему случаи задержаний, арестов, захватов, но никак не мог ничего вспомнить. Спустя какое-то время через открытую на крыло мостика дверь с каравана донеслись какие-то шумы, происходили подозрительные вещи на палубе. Оттуда доносилось журчание работающего крана, шум суеты и голоса незнакомых людей. «Что они делают на караване?» Потом снова затишье, сменившееся топаньем тяжёлых башмаков и смешанное с возгласами непонятного говора поднимающихся на мостик, и крики Альфы: «Каюты готовы?.. Капитана в каюту!» Пренебрежительным жестом он приказал, чтобы Капитана увели. Его взяли под руки и потащили вниз, на палубу ниже. Затащили в каюту и усадили на кровать.

Освободили руки. Он сорвал скотч. Когда люди в чёрном выходили из каюты, он увидел на спинах внушительных размеров надпись «POLICE». Каюту заперли на ключ. Внутренняя задвижка замка была выломана. Осмотревшись, он понял, что сидит на кровати старпома. Вещи в каюте были разбросаны; занавеска сорвана с иллюминатора; на полу валялись документы.

Когда он увидел, что на настенных часах 9 часов 20 минут, то почувствовал, что у него кружится голова. Его одолел страх. Он пытался делать какие-то вычисления, придумывал какие-нибудь истории, объясняющие происходящее. Ничего не выходило: его преследовал образ главного с собачьей кличкой

Альфа. Капитан почти задыхался. Подошёл к иллюминатору подышать свежим воздухом, но обнаружил, что барашки задраек спилены. В иллюминатор, выходивший на палубу, был виден караван, на котором появилась резиновая лодка тёмно-серого цвета. Сидя на кровати в чужой каюте, он слышал удаляющийся топот тяжёлых ботинок. Прекратился грохот хлопающих дверей соседних кают. В его сознании ширилась тишина. Он долго сидел с открытыми глазами, потом сознание его затуманилось, на него снова напала дремота, он быстро погружался в какое-то странное забытьё, в котором недавние впечатления мешались с воспоминаниями, и сам он двоился: был одновременно и курсантом, и женатым человеком, лежал в постели, как только что перед этим, и связанный сидел в своём кресле на мостике. Ему слышались одновременно скрип соседних дверей и дыхание спящей жены. Иногда он открывал глаза, но снова проваливался в пленительный мир своего воображения с картинками, оставшимися с последней вахты, когда быстро наступившие сумерки вдруг породили мириады звёзд, рассыпанных по ночному небу Балтийского моря до самого горизонта; а справа по курсу появлялись огни острова Готланд. И вдруг откуда-то снова вылезал поднятый кверху птичий нос Альфы с выкаченными из-под тяжёлых век глазами и впалым ртом, сложенным в злую гримасу. Он орал: «Капитана в каюту!» Снова открыв глаза, Капитан обвёл каюту глазами, как будто убеждая себя в том, что действительно находится в каюте у старпома и что не проспал свою вахту. Пугающая парадоксальность действительности вернула к сомнениям в реальности происходящего. Было тягостно. Ему казалось, будто всё вокруг заволокло какой-то чёрной мглой, чуть заметно колышущиеся предметы скромного убранства каюты окружали его, и, жалобно воя, словно зимний промозглый ветер, который накрывает, когда стоишь на крыле мостика, всё глубже оседала в его душе тоска. Это были мысли о невозвратном, и боль, которую испытываешь, как только прекратится душевный подъём, едва лишь внезапно ослабнет длительное душевное напряжение.Чёрная меланхолия и мрачное отчаяние. Капитан искал прибежища в театральной необычности всего, что произошло, окончательно отчаявшись в попытках найти объяснение.

Вдруг пугающий грохот распахнувшейся двери вернул Капитана в удивиельную реальность нового бытия. На пороге стояли двое в чёрном с оружием наготове.

«Возможно ли это? Это конец? Конец всего?»– обжигающая мысль пронеслась в голове Капитана. Но Капитана всего лишь сопроводили в его каюту. Там всё было перевёрнуто: папки, ящики стола были открыты как попало; шкаф стоял распахнут со сбитыми молотком замками, а дверца шкафа, раскоряченная, повисла на одной петле; личные вещи разбросаны по каюте; ящики письменного стола, выдернутые чёрными гостями, были свалены в кучу возле кровати; папка с грузовыми документами валялась на полу; Капитан чуть было не поскользнулся, наступив на неё, и поднял. Положил книгу на стол. «Грузовое дело мне было так знакомо. И зачем я полез в капитаны», – подумал он.

Он посмотрел на всё с изумлением. Каким далёким уже казалось то время, когда он работал старпомом. «Кто же разделил огромным пространством то время и нынешний день?» – думал он. Ему дали возможность переодеться, и он, оттягивая, как ему казалось, неизбежную минуту, долго, как узник, приговорённый к гильотине, благоговейно выбрал непослушными руками белую рубашку и джинсы из сваленной на полу кучи одежды.

* * *

Показания свидетеля Зарецкого С.Н. от 12.09.2009, согласно которым в 2008 году он был назначен на должность капитана «Arctic Sea».

…угрожая расправой, «Альфа» выяснил у него, где расположены кнопки системы безопасности «SSAS» и мастер-ключ…

…Во время захвата насилие применялось ко всем без исключения. Всех вязали с причинением физической боли, некоторых за противодействие сильно избили. Возможности покинуть судно во время захвата не было.

Показания потерпевшего Фалина Е.В. от 20.08.2009,

согласно которым он работает старшим помощником

капитана на тх «Arctic Sea» с мая 2008 года.

Во время захвата он был свидетелем того, как практи-

кант Фазылов оказал сопротивление захватчикам. На него

налетели трое. Избили. Выбили зубы. Связали руки и ноги.

Нарисовали мишень на спине. Сказали, что убьют, если по-

пытается развязаться.

24-го днём на вахте пират на него направлял автомат.

Снял с предохранителя. Сказал: «Убьём, если сделаешь

что-либо без приказа».

После захвата из повреждений остался лишь крово-

подтёк и следы на руках и ногах от пластмассовых стяжек.

Повреждения прошли. Осталось лишь онемение рук. Он

считает, что захватчики до нападения жили в лесу. От них

пахло дымом.

Показания потерпевшего Шумина И.Е. от 15.09.2009

Старшего механика тх «Arctic Sea» Старшего механика тх «Arctic Sea»

…24.07.2009 ночью он проснулся от того, что его сбросили на пол. Он упал лицом вниз. Ему связали руки и ноги. По тактильным ощущениям и трещоточному звуку он понял, что связали пластиковыми хомутами. Скрепили связанные руки с ногами. Заклеили рот и глаза скотчем стального цвета. Он услышал удар по системному блоку компьютера, звук перекушенных проводов. Оставили одного. На много часов. Иногда заходили. Между собой не общались. Затекли руки и ноги. Было больно. Пытался кричать. Снова зашли. Полили руки водой и ушли. Долго ждал. Неизвестно когда, но снова пришли. Разрезали стяжки, сорвали скотч. Увидел чёрную форму и шапки– маски с прорезями для рта и глаз. На голову натянули наволочку. Отвели в каюту к матросу. В иллюминаторе светало. Не понять, сколько времени. На стене от часов осталось пятно и кривой гвоздь. Втащили боцмана со связанными руками. Вскоре заволокли матроса. Освободили друг другу руки. Обсудили происходящее. Предположили, что это пираты. Тотчас те появились в проёме двери. На моряков навели оружие. Помповое ружьё с рукояткой от пистолета у одного; двуствольный обрез от охотничьего ружья у другого. Они подняли руки. Пираты молча ушли.

Вечером в сопровождении вооружённых людей повар принёс еду..

Показания свидетеля Карпенкова Н.В. от 01.02.2010 –

директора компании «Солчарт – Архангельск».

В его должностные обязанности входит: формирование политики компании в области безопасности и предотвращения загрязнения окружающей среды; распределение обязанностей персонала берегового офиса; координация деятельности компании с учётом требований системы управления безопасности (СУБ); организация страхования судов от морских рисков; обеспечение капитанов необходимыми инструкциями, в том числе – по обеспечению безопасности человека, судна, груза и окружающей среды; поддержание постоянной связи с судами; оперативный контроль и анализ обстановки при экстремальных условиях плавания и при возникновении аварийных ситуаций; осуществление поиска судов, которые не вышли на связь в сроки, предусмотренные регламентом связи; подбор комсостава для судов компании; утверждение и подписание контрактов с членами экипажей судов; руководство аварийным штабом. Экипажи судов соответствуют международным требованиям. «Arctic Sea» закреплено за техническим суперинтендантом Чемакиным Н.В., который осуществляет надзор за техническим состоянием и обслуживанием судна «Arctic Sea».

Компания была создана Матвеевым В.Ю. с целью технического менеджмента судов, принадлежащих финской компании «Солчарт». Матвеев Виктор Юрьевич является Генеральным директором компании. Матвеева он знает более 20 лет. Со времён работы в «Северном морском пароходстве». У них чисто деловые отношения. Конфликтов никогда не было. Матвеева он может охарактеризовать как грамотного, целеустремлённого, трудолюбивого, порядочного человека, который держит своё слово. Между компанией и филиалом сложились деловые отношения.

24.07.2009 с утра он находился на своём рабочем месте. Рабочий день начинается в 09.00 и заканчивается в 18.00. Иногда с перерывом на обед. Каждое судно компании ежедневно в 9 часов присылает в адреса компаний «Солчарт» в Хельсинки и Архангельске диспетчерскую информацию (ДИСП). С «Arctic Sea» в этот день диспетчерская не поступила. Тревоги на начальном этапе это не вызвало. Могли быть неполадки с компьютером или со спутниковым оборудованием. Только в случае, если ДИСП не получен на 14.00, по процедуре, предусмотренной СУБом (система управления безопасностью), должен объявляться радио-поиск.

Он позвонил в Хельсинки. Оператор судна ему сообщил, что «Arctic Sea» не отвечает на их звонки, а АИС рисует необычный маршрут с отклонением от намеченного курса движения судна. После чего Карпенков неоднократно звонил на мобильные телефоны судна. Все номера были выключены. Затем он звонил на спутниковые телефоны стандарта «Inmarsatminim». Сигнал проходил, но никто не ответил. Он поднял анкетные данные командного состава судна. Звонил на личные номера. Телефоны были отключены.

* * *

Капитана отвели в каюту второго. Каюта была пуста. Не было даже зубной щётки. Внутренний дверной замок тоже был сломан. Дверь закрыли на ключ, а через полчаса привели второго. Капитан пожаловался, что с наступления рассвета у него начались головокружения, спросил, нет ли таблетки от головной боли. Второй, в свою очередь, обводя пустую каюту удивлённым взглядом, ответил капитану, и так у них завязалась оживлённая беседа, в которой второй рассказывал о том, как всё началось:

«После того как поставил точку местоположения судна на карте на 0200, на мостик ворвалась люди в чёрном с лицами, закрытыми масками. Прокричали «наркополиция», неожиданно повалили на пол. Связали. Заставили вызвать на мостик вахтенного второго механика. Как только тот поднялся по внешнему контуру и зашёл на мостик через крыло, его сбили с ног и тоже связали. Какое-то время чёрные что-то обсуждали, столпившись у пеленгатора правого борта. Казалось, они сомневаются в последовательности своих действий. По их жестам, по тому, как долго они переминались с ноги на ногу, я видел их нерешительность и сомнения. Не было слышно, о чём они говорят. Вернулись на мостик, и Альфа заставил позвонить вам»…

Тут кто-то ударил ногой в дверь, и она распахнулась. В каюту впихнули связанного матроса. Он упирался, демонстрируя богатырскую мощь и готовность драться за оскорблённое достоинство. Сложное сопротивление со связанными руками против двух амбалов скоро закончилось выбитым зубом.

Дверь снова захлопнулась снаружи. Капитан со вторым освободили руки матроса, и тот плюхнулся на стул. Матрос не мог удержаться, чтобы не выразить своё возмущение. Больше всего он негодовал от того, что его связали спящим. «Иначе бы я…» – яростно повторял матрос, до синевы в костяшках сжимая кулаки. Обменялись версиями происходящего, и вскоре их разговоры стали прерываться томительными минутами молчания. Повисла пауза. От долгого сидения в тесноте начали отекать ноги. Пленники поочерёдно вставали, пытаясь размяться. Второй подошёл к иллюминатору посмотреть, не видно ли гостей на палубе. И, распахивая шторку иллюминатора, неожиданно, как спасательный круг, обнаруженный тонущим в открытом море, наткнулся на свой мобильник. Видимо, в спешке чёрные не обратили внимания на гардины. Лица пленников озарило вдруг появившимся шансом, и одновременно они все широко раскрыли свои одинаково уставшие глаза. В глазах блеснула надежда, как проблеск маяка родного порта, показавшегося на горизонте после долгого плавания. Предваряя свой жест вопросительным взглядом, второй протянул телефон Капитану. И лишь опасение спугнуть появившийся шанс заставило того взять телефон. Не решаясь позвонить, капитан тягостно и мучительно долго набирал вспотевшими пальцами сообщение. То глубоко вздыхая, запрокидывал голову, таращась немигающим взглядом в потолок, как будто искал там слова, то снова, охваченный нерешительностью, опускал голову и смотрел на экран телефона. И наконец, почувствовав на себе недоумевающие взгляды товарищей, он отправил сообщение.

Тотчас перезвонил Карпенков – DPA[1]. Несколько раз прокричал: «Ответьте! Вас не слышно!», но Капитан лишь сопел, не решаясь ответить патрону. Связь прервалась. Через мгновение снова возобновилась. «Члены экипажа заперты в каютах. На судне обыск. Что-то ищут. Люди в полицейской форме…» – выдавил Капитан и сбросил звонок.

* * *

– показания свидетеля Зарецкого С. Н. от 12.09.2009

В 14 часов он случайно нашёл телефон Кузнецова, который висел на шторке иллюминатора. Написал смс, в котором он сообщил о захвате судна. Отправил в архангельский офис. Через какое-то время перезвонил Карпенков. Он подтвердил, что судно захвачено. Связь прервалась.

– показания свидетеля Карпенкова Н. В. от 01.02.2010

Когда набрал номер второго помощника капитана Кузнецова, сняли трубку, но не ответили. Он повторял в трубку: «Что происходит на судне? Обеспокоен отсутствием связи. Вас не слышно». Звонок сбросили. В 14 часов с номера Кузнецова пришло SMS: «Заперты каютах куда плывём что нашли – не знаем зарецкий». Он тут же перезвонил. Ответил Зарецкий. Сообщил, что экипаж заперт в каютах. На судне обыск. Люди в чёрном. Полицейская форма. Ищут наркотики… – и связь прервалась. Он много раз перезванивал. Никто не ответил.

* * *

Через пару минут в каюту ворвались три человека в чёрном. Пленников вывели в коридор. Перевернули всё, что осталось в каюте, опрокинули стулья, сбросили на пол настольную лампу и заставили вывернуть карманы. Забрав телефон, они удалились, а через 5 минут пришли двое с оружием и приказали подняться на мостик.

Скрестив на груди руки, в грозной позе, соответствующей моменту, посредине мостика стоял Альфа. В его озлобленном взгляде отражался гнев, который обычно нарастает в человеке от ежедневных унижений, а сквозь резкость его движений проступало то особое слабодушие, которое появляется в неудачнике, доведённом до безволия и пытающемся вырваться из пут отчаяния, тешащим своё самолюбие, отдавая приказы связанным морякам. Несостоявшийся штурман и только что потерпевший фиаско управленец никчёмной компании, он испытывал особое наслаждение, командуя Капитаном.

В левой руке Альфа сжимал конфискованный телефон второго и, выдержав театральную паузу, закричал истошным голосом: Без МОЕГО разрешения… в дальнейшем… НИКАКИХ действий!»

Капитан промолвил: «А-а!» И это было всё. Альфа достал пистолет, оказавшийся в его правой руке, и три раза выстрелил над головой и без того чуть живого Капитана. Затем приказал звонить в Солчарт…

* * *

– показания свидетеля Зарецкого С. Н. от 12.09.2009

После того как связь прервалась, минут через 5 открылась дверь, и захватчики вывели моряков в коридор. Обыскали каюту. Забрали мобильник. Завели пленных обратно. Снова заперли.

После этого через 10 минут 3 захватчика в масках вывели его из каюты и отвели на мостик. Там усадили в кресло. Все захватчики были вооружены огнестрельным оружием. Один из них показал ему на телефон и спросил, кто звонил. Он признался. Данный захватчик выстрелил не менее 2 раз. Пули застряли над его головой в переборке. Это был «Альфа». Предупредил, что если подобное повторится, застрелит. Дал ему телефон для звонка Карпенкову. Приказал сказать, что захватчики покинули судно. Он выполнил указание «Альфы».

– показания свидетеля Карпенкова Н. В. от 01.02.2010

– Через час пришло смс на английском. Просили перезвонить на судно. Он позвонил. Разговаривал с капитаном. Тот ему сообщил, что досмотровая группа покинула судно и что все члены команды живы-здоровы. Он попросил Зарецкого подробно в письменной форме доложить об инциденте.

* * *

В тот же самый день в тот же самый час в офисах Компании «Солчарт» в Хельсинки и в Архангельске шло совещание.

В Хельсинки – команда «Солчарт», состоящая из пяти гуру фрахтования и управления флотом, Мастеров превращения каждого рейса в изящное искусство судоходства, была занята анализом утренних сообщений, полученных с судов. Всё было важно: скорость судов и расход топлива; погода и прогноз на ближайшие дни; скорость погрузки и выгрузки судов, стоящих в портах; анализ фрахтового рынка и цен на топливо… Как каждый ход для шахматиста в борьбе за шахматную корону, каждая деталь, точность и своевременность информации были значимы. Анализ информации и немедленное принятие мер определяли высокую эффективность рейсов. И, вдруг, оператор судна «Артик Си» доложил: «не получен ДИСП на 09.00».

В Архангельске команда «Солчарт» состояла из двух талантливых инженеров – супермехаников, работающих в должности суперинтендантов и двух Капитанов с большой буквы, прошедших весь путь становления Компании, талантливо ожививших все ноу-хау. Команда творила шедевры оптимизации, справляясь с трудной задачей не превышать запланированные runningcosts флота, обеспечивая безотказную работу судов в странах с завышенными требованиями к их состоянию.

И так неожиданно, вдруг – непунктуальность, как нарушение закона мироздания, свалилась с небес на головы консервативных ценителей точности и порядка. В 09.00 не пришла диспетчерская с «Арктик Си». Пока повод только для беспокойства. Пока без предписанных СУБом[2] процедур, но всё же. «Вмешались технические неполадки? Может быть, глючит бортовой компьютер, пропал спутник?..» Началась суета звонков. Сначала на судно. Судно не отвечало. Тут же Хельсинки звонил в Архангельск, взывая объяснить, «что с техникой?» Затем, подливая масла в огонь, из Хельсинки продолжали: «движение судна по АИС стало необычно узорчатым, превратилось в зигзаг… судно на мониторах отклонилось от курса». Снова звонки, сообщения на судно, на все номера: мобильный финский и мобильный эстонский, на спутниковый номер Inmarsatminim… Там же, в зоне недосягаемости спрятались все личные номера экипажа, какие-то просто не отвечали. И уже трубки телефонов впивались в щеку звонящим, и в голове стоял звон от бесконечно повторяющихся фраз оператора «вне зоны действия», как вдруг номер второго проснулся. Длинные гудки. На том конце сняли трубку. Молчание. «Вас не слышно! Что происходит на судне? Ответьте!» – неистово взывал Карпенков. В ответ разочарующее сопение в трубку и снова короткие гудки. Нельзя удержаться: «твою-то мать!» Обеспокоенность от неведения нарастала.

Словно злое провидение играло в игру до 14.00. В эту минуту, по правилам СУБ должны начинать радиопоиск судна. И в эту самую минуту с номера второго пришло шокирующее смс: «заперты в каютах, куда плывём, что нашли, не знаем. Зарецкий».

Николай Карпенков – директор архангельского филиала. Прочитав, он застыл на месте, ошеломлённый парадоксальным сообщением от Капитана. И с нескрываемым волнением в голосе и долгими паузами между словами он прочитал смс коллегам. Пока гул абсурда от полученных десяти слов висел в кабинете патрона, Карпенков перезвонил на номер отправителя. Ответил Капитан: «Все члены экипажа заперты в каютах. На судне обыск. Люди в полицейской форме. Что-то ищут», – сообщил тот, и пошли короткие гудки. Дальнейшие попытки дозвониться были тщетны.

Через час снова пришло сообщение: «Please call me back». На звонок Карпенкова ответил Капитан. Как показалось Николаю, голос у Капитана был размеренным, каким-то искусственным, как у сильно выпившего человека, старающегося контролировать свою речь и поэтому говорящего спокойно, размеренно. Он доложил: «Люди, которые досматривали судно, покинули борт. Все члены экипажа живы, здоровы. Экипаж приводит в порядок служебные помещения, и судно продолжает плавание по назначению».

– Детально опишите произошедшее в письменной форме! – настойчиво потребовал Карпенков, пытаясь не нагнетать напряжение и войти в положение людей, испытавших стресс от посещения незваных гостей, и в то же время с трудом сдерживая эмоции от бестолковости смс капитана.

Распираемый негодованием, Карпенков позвонил в Хельсинки и с долгими паузами зачитал сообщение, запустив бурную реакцию обсуждения с оператором судна: «Заперты в каютах, куда плывём, что нашли, не знаем. Зарецкий». Что за текст? О чём? У нас в офисе никто не понимает, зачем Зарецкий написал так много слов ни о чём, – возмущался Николай – если предположить, что это «наркоконтроль», полиция. Не понимаю, зачем ночью забираться на идущее в море судно? Звереют.

– Не похоже на деликатных шведов. Что за структура такая – «наркоконтроль»? – сетовал оператор. – Никогда о таком не слышал, чтобы полиция ночью, на ходу, в море… чтобы забрались инкогнито на судно, всех положили на пол, связали, потом заперли в каютах! Боевик, блин, какой-то. А что береговая охрана?

– Я ещё утром звонил – те ничего не сказали. Либо не знают, либо не выдают какие-то тайны. Сказали, запросят полицию. Теперь новые вводные с судна о «наркоконтроле». Только что им звонил – разводят руками, сверяются с полицией. Так говорят. Тем временем я сообщил в администрацию флага на Мальту. Они крайнее удивлены произволом полиции. Много раз меня переспрашивали – сомневаются, не заболел ли. Но обещали выяснить по дипканалам. На очереди российское посольство в Стокгольме – готовлю запрос.

– Николай, а если это не полиция? – в задумчивости произнёс оператор, – всё как-то жёстко.

– По действиям – не полиция, но!.. смс от Капитана, разговор с ним?! Как с этим быть? И от охраны береговой, неладной, до сих пор ни хера!

– Согласен. Пиратство на Балтике? Последними были витальеры? Казнённые в 1400.. каком-то году?

– Именно, Штёртебекер! Двухметровый, в бронзе. Стоит в Гамбурге. Он просил судей помиловать сподвижников. Тех, мимо которых он пробежит после того, как ему отрубят голову. Те дали добро. Палачи построили всех в ряд… Штёртебекеру отрубили голову…и без головы (!) тело пробежало мимо одиннадцати, споткнувшись о подставленную ногу офигевшего стражника. А отрубленные головы оставшихся насадили на колья. Вбили их на берегу. Предупреждение на будущее.

– Да, я смотрел фильм. «Stortebeker». Он вдохновил ублюдков?

– Предвкушают славу? Заклинают. В историю имя вписать хотят?

– Или за тридцать серебренников от каких-нибудь всемогущих покровителей,

– Сегодня пиратство?! Да, если где-нибудь у берегов Сомали – несомненно. Но здесь, у берегов Швеции?! Это невозможно. Более того, все версии и предположения мы строим из понимания роли Капитана, – продолжал Карпенков, – и, принимая судно, он же, прежде всего, берёт на себя ответственность за жизнь экипажа, сохранность и безопасность судна и груза. Мы можем предположить, что у него не было возможности нажать аварийную кнопку. Но была возможность написать смс – 10 слов. Как и любой здравомыслящий человек на его месте, он бы дал знать об опасности, угрожающей людям и судну.

– Бесспорно, – согласился оператор, – и вариантов много, как коротко сообщить о беде. Долго искать не надо. Можно значительно короче написать, если времени нет – от короткого SOS до «пираты на судне». Тремя словами мог обойтись…

– Именно. Мог и одним, – добавил Карпенков, – «спасайте», например. Получается, что ни людям, ни судну ничто не угрожает.

– Дай Бог!

– Всё равно на душе неспокойно. Я бы в проливах их остановил, на несколько часов. Инспекцию на рейде бы сделал. Можно в Копенгаген смотаться. На пару дней. С другой стороны – и причин-то нет.

– Плюс задержка, расходы – ты ж понимаешь! – с участием добавил оператор.

– Согласен. Тысяч на пять попадём с учётом простоя. Да и задержка под следующие обязательства (рейс). В таком случае ждём Мальту. И российское посольство должно вернуться с ответом. Экипаж русский. У них как бы новые веяния – защищать своих граждан. Надеюсь, в ближайшее время мы всё узнаем. И рапорт подробный от Зарецкого жду.

– Удачи тебе, Николай! Новости будут – звоните в любое время. Ждём!

– Вам также. До связи.

Капитан медлил с рапортом, ссылаясь на занятость по приведению судна в порядок после посещения людей в полицейской форме. Ответ от капитана пришёл лишь к вечеру следующего дня.

Тем временем рабочие дни удлинились, большая их часть посвящалась теперь «Арктик Си». Поскольку все случилось у берегов Швеции, запросили Coast Guard (береговую охрану) и полицию Швеции; поскольку грузились в Финляндии и владелец – финская компания, попросили финскую полицию сделать запрос коллегам в Швецию; поскольку русский экипаж – запрос о произволе властей отправили в посольства РФ в Стокгольме и Хельсинки; Мальтийский флаг судна обязывал незамедлительно докладывать об инциденте с полицией администрации флага на Мальту. Ждали объяснений от полиции и береговой охраны; новостей из посольств; результаты расследований от мальтийской администрации. Звонили, напоминали, упрашивали, ссылаясь на важность и срочность ответа. От всех ведомств ответ был как под копирку: «Идёт выяснение». Затянувшееся ожидание объясняли бюрократической рутиной, согласованием между ведомствами, элементарным нежеланием сообщать – кто знал, может быть, экипаж в чём-то замешан.

Ежедневно и подолгу продолжались опросы по телефону всех членов экипажа. Каждого просили объяснить – все рассказывали одинаково: «Вахтенных связали. Руки, ноги. Долго держали в таком положении. К спящим врывались с оружием в руках. Все были в масках. По судну отовсюду разносились крики «полиция», «наркоконтроль». Держали несколько часов взаперти. Что искали, неизвестно».

В разговорах с экипажем не покидало ощущение, предчувствие того, что здесь что-то не так. Но оснований для остановки судна не было.

Судно шло в порт назначения. Прошло датские проливы. Вышло в Северное море.

* * *

– показания свидетеля Зарецкого С. Н. от 12.09.2009

На мостике постоянно находились Альфа и мужчина в маске, которого Альфа звал «Папа». Папа был плотного телосложения, рост примерно 175 см, по возрасту старше «Альфы», со сколотым верхним зубом…

– показания потерпевшего Фалина Е. В. от 20.08.2009

На верхней челюсти «Папы» отсутствовали 4–6 зубов.

– показания свидетеля Зарецкого С. Н. от 12.09.2009

…Альфа был главным, Папа – его помощником. Остальные захватчики – обычные исполнители. Во время вахты на мостике его не подпускали к консоли управления судном и радиоаппаратуре. Судно шло на авторулевом. Он только наблюдал за курсом. Ход был практически полным, насколько возможно. На мостике с ним находились один-два захватчика. Мостик постоянно был закрыт изнутри.

24го в 2З часа 55 минут по указанию Альфы его сменил второй. После вахты его отвели в каюту. Процедура смены всегда была следующей: Альфу вызывали по радиостанции. Говорили: «Дэк, к мостику поднимается штурман». Тому отвечали: «Хорошо». Дверь открывали и смотрели, как поднимается штурман. Также с мостика. Говорили: «Мостик дэку, сейчас пойдёт капитан». Он спускался по трапу на палубу «С». Там его встречал один из захватчиков. Провожал в каюту второго помощника. В ней постоянно находился матрос.

На палубе «С» постоянно дежурил вооружённый захватчик. Они менялись. Контролировали коридоры всех палуб. Заводили и выводили их из кают.

* * *

В пятницу 25-го в 18:09 пришёл доклад от Капитана:

«Настоящим информирую 24.07.09 около 03.00 группа неизвестных людей 8–12 человек в форме с надписью POLICE на спинах, в чёрных масках, с автоматами и пистолетами поднялись на борт моего судна с лодки, которую мы не могли видеть. Все члены экипажа были связаны. Меня спросили о порте назначения и где находится партия наркотиков, о которой они были информированы. Я попросил предъявить документы. Они отказались. По истечении 4–5 часов члены экипажа были развязаны и заперты в каютах по 3–4 человека. Затем начали тщательный осмотр судна. Говорили по-английски с польским акцентом, но я не уверен. Всё это время они управляли судном с помощью второго механика. Они осмотрели всё судно, включая машинное отделение, помещения и частично груз. Значительных повреждений ни судового механизма, ни оборудования, ни груза не наблюдается. Некоторые косметические повреждения причинены судовому инвентарю. До сих пор проверяем на предмет возможных повреждений. Судовая касса не тронута. Около 15 часов они покинули судно на резиновой лодке чёрного цвета в восточном направлении. На лодке надпись POLICE. Опознавательных знаков, флага нет. Перед уходом я спросил о результатах поиска. Они не ответили. Были злы. Упомянули Калининград и имя директора Солчарта. В настоящий момент судно на ходу, средний вперёд. Сделаем ремонт в удобных водах, которые не связаны с гостями. КМ Зарецкий»

К парадоксально-невразумительному смс добавился сумбурный рапорт, окончательно снявший сомнения в соответствии Зарецкого занимаемой должности, подтверждая пословицу, что хороший старпом (которым тот много лет отработал в компании) не означает хороший капитан.

Карпенков не успокаивался. Расспрашивал Зарецкого, с трудом сдерживая эмоции:

– Сергей, если никто не вызывал по УКВ, не просил остановиться и не представился, значит, – это захват судна. Почему не нажал аварийную кнопку?

– Николай Валентинович, но всё произошло мгновенно: валят на пол, вяжут руки и ноги, плюс рот и глаза. Это второй. Позвонил мне ночью. Преспокойным голосом попросил подняться на мостик. Меня повалили, связали. Как тут кнопку нажмёшь?

– Как «гостям» удалось незаметно, на полном ходу забраться на пароход? – не успокаивался Николай.

– Командир захватчиков перед уходом бросил: 9 узлов и 1,5 метра надводного борта – это семечки.

– А судном кто управлял с трёх часов ночи?

– Замедлили ход. Второго поставили на руль. Судно вели по нашей прокладке на плоттере. Второго механика периодически сопровождали в Центральный Пульт Управления наблюдать за работой машины.

– Ты пишешь: упомянули имя директора. Почему не написал «Матвеев»? Как узнали его имя? Ранее в разговоре ты упомянул, что главный гость звонил Матвееву. Почему это не отражено в рапорте?

– Да, они сказали, будто звонили Матвееву, что он, мол, плохо с ними разговаривал. Были злы. Имя, возможно, увидели на мостике, в списке телефонов компании.

* * *

Вплоть до 2 августа и второго исчезновения с судна ежедневно и пунктуально приходили ДИСПы. Сигналы АИС показывали, что лесовоз движется намеченным курсом: пройдя Северное море, сложности навигации Ла-Манша и оставив по траверзу левого борта Брест, судно начало отрываться от берега в глубину Бискайского залива, и снова пропало…

* * *

2 августа – день предвкушения приёмки нового судна – проходил в ожидании звонка от супера… и вдруг телефон засветился пропущенным звонком с неизвестного номера, и снова звонок…

(разговор на английском)

– Господин Матвеев? – послышались раскаты искажённого скрамблером голоса с прибалтийским акцентом.

– Кто это? – спросил я, проваливаясь в плохое предчувствие. У меня как будто спала пелена с глаз, и я ясно увидел, что разговариваю с террористом.

– Вы должны со мной говорить – продолжал раскатистый, еле различимый голос в трубке.

– Я не разговариваю с неизвестными! – с трудом сдерживая возмущение, ответил я. – Тем более, через скрамблер. Представьтесь.

– Если вы меня не выслушаете, у вас будут большие проблемы и вы не получите судно…

– Собрался мне угрожать, гаденыш? Забудь мой номер, клоун.

Сбросив звонок, я подумал: «Не сон ли это?» Я почувствовал, как мир оседает от уродливой мысли, что теряется всё, рушится неисправимо, всё разом, буквально в мгновение ока, когда особенно всё удавалось: ничего невозможно придумать, неизвестно, как быть… И кто-то зашёл и прошёлся по дому, открыв дверь, через террасу вышел во двор, сделал несколько шагов босиком по влажной траве и, дойдя до пристани, снова вернулся. Закрыв за собой дверь, я недоумённо наблюдал за тем, что сам закрываю дверь… Сердце сжалось от навалившей тоски. Казалось, что это только начало и что за ним таится какое-то близкое, тяжкое несчастье…

Я почувствовал себя так, как будто всё остановилось, и мир вдруг затих и погас в одно мгновение, словно по команде свыше, отключили ток, повернув рубильник огромного механизма. Наступало затишье… Только свежий морской воздух, смешиваясь с криками безмозглых, внезапно озлобленных чаек, залетал в дом сквозь приоткрытую дверь и нарушал тишину, сливаясь с певучим лаем бигля, долгожданного рыжего пса с умными глазами, нового члена семьи, без умолку заливавшего благозвучием своих распевов тишину дома.

И летнее солнце снова показалось из-за туч и предпоследними лучами блеснуло над гладью серого залива перед тем, как спрятаться за крышами соседних домов, сверкало сквозь мелкие листья огромной берёзы и уже принималось разжигать маленькие радуги в хрустальных бокалах с недопитым вином, оставленных на столе накануне. До звонка всё было как-то мягко, светло и, казалось, уже уходили неправдоподобные перипетии последних дней, превращаясь в умирающие воспоминания. Звонок пронзил тишину устоявшегося уклада, заглушил и чаек, и пса, и треск берёзовых поленьев в камине, прервал воскресную сауну и разрушил идиллию воскресенья. Звонок зацепил взгляд за ещё три, пропущенных ранее с того же номера. Значит, он звонил раньше? Как так, я не слышал. Своим вторжением он подтвердил реальность всех наших чудовищно невероятных предположений и домыслов.

Я думал о моряках, рисуя себе горестные подробности их заточения на судне. Вернулись мысли, что нужно что-то предпринять, позвонить другу в Сибирь, спросить совета… Может быть, поехать в офис?..

Офис – напомнил о «дне предвкушения»: накануне завершились переговоры о покупке нового судна. Подписан контракт. Приняты все наши условия: цена, удобный порт передачи – Гамбург – и опцион предпродажной инспекции судна.

Судно, готовое к предпродажной проверке, стояло в порту в ожидании нашего супера – Павел Чильцов был в пути. Должен был позвонить…Может быть, в суете я его не услышал? Как давно мы знакомы? Сто лет. Если судить по сделанному сообща, а по календарю всего-то семь лет мы были знакомы. С 2002-го или, может быть, 2001-го года. Тогда я искал механический мозг – инженера с мозгами. И, уже потеряв надежду, познакомился с Павлом…запомнил его в очках на кончике внимательного носа. Сидя напротив меня, он разговаривал тихо, степенно. В простоте его слов, за спокойной интонацией скрывался большой опыт и глубокое знание всего, о чём я его расспрашивал. В степенности и медлительности его движений было больше глубокомыслия, силы ума, чем в болтовне, суете с другими, со всеми, с кем я беседовал раньше. Мне казалось, он понимал больше, чем я расспрашивал, но был выше того, чтобы своими ответами показать превосходство в предметной области мира машин и механизмов. Вдаваясь в подробности, он отвечал лаконично, но я видел, как будто что-то особенное, независимое от разговора, что-то более ёмкое и глубокое происходило в то же самое время в его голове. Своими короткими фразами он легко формулировал суть. Разговор показал полное наше единомыслие, и стало понятно, что именно он возглавит мой технический департамент. Получив предложение, Павел неспешно достал Chesterfield, закурил сигарету, глубоко затянулся и, с выдохом утолившего голод, в сизом облаке дыма сказал: – Будем работать.

С тех пор он – механик от Бога – талантливо воскрешал механизмы всех пароходов. Это событие привело к другому – каждый год мы пополняли свой флот, покупали суда…

Пока не вмешался ублюдок…какой-то фантом. Звонок Фантомаса… Я вынужден всё отменять. Звонить Павлу.

Набрал его номер…Чильцов, не дожидаясь того, что я скажу, ответил привычным, размеренным голосом:

– Добрый день, Виктор! Всё по плану. Я в Пулково, на регистрации. Вылет в Гамбург…

– День, к сожалению, не добрый, Павел, – прервал его я, не дожидаясь доклада по предстоящей поездке, – предположения подтвердились. Забыли про Гамбург. Всё отменяется…

– Значит, мы были правы?! Чёрт! В таком случае сдаю билеты и возвращаюсь в офис. Держись, Виктор! – его спокойствие и простота в разговоре всегда были поддержкой.

– Удачи тебе, дорогой!

* * *

Вскоре раздался звонок. Звонил Воронов. Мой заместитель. Так уж сложилось, что его нежданные звонки в выходные не предвещали ничего хорошего. Все аварии и происшествия, когда-либо происходившие, падали на эти дни. И обо всех напастях я узнавал от него. Впервые о «Кодиме», затонувшей в Английских Проливах в первые дни февраля 2002-го. В первый же рейс новой линии из Швеции на Ливию, линии, которую мы долго выстраивали и, которая обещала стать сверхэффективной, но в тот день вместе с судном погибла. И через несколько дней всё английское побережье у Брайтона было завалено досками, прибитыми к берегу исполинскими волнами, погубившими лесовоз. И только ужасные конструкции домов, сколоченные из собранных на берегу досок, долго напоминали о трагедии судна и бессилии горемычного экипажа, покинувшего непотопляемый пароход5. Украинский экипаж не справился с Главным Двигателем, а вместо того, чтоб отдать найтовы крепления, караван палубного груза и скинуть его в море (что предусмотрено правилами безопасной перевозки лесного груза на палубе), вызвал вертолёт береговой охраны и покинул борт судна. Оставшееся без управления, судно затонуло, оставив о Ливии только воспоминания, как о чудесной стране с самым высоким уровнем обработки судов и отзывчивыми людьми безупречной порядочности. Сердце сжималось, когда страну разбомбили.

Первое января 2007-го запомнилось утренним звонком. Воронов сообщил о бедствии «Арктик Си», которое, попав в ураган в Северном море, получило опасный крен от смещения каравана палубного груза. Тогда спасли, слава Богу…

И сейчас. Вполне ожидаемо. Когда он звонил – он всегда сохранял безмятежность. И при любых обстоятельствах разговор начинал с любезностей. «Какой я преданный!» – звучало, казалось, в его интонации, напоминавшей первое собеседование, интервью из девяносто седьмого… Тогда мне показалось, что он не знал, как себя держать, боялся показать своё возможное несоответствие и некомпетентность. Вместе с тем он стремился получить эту должность, которая, очевидно, ему представлялась чем-то несбыточным. Позвонив, он обычно расспрашивал о самочувствии близких, делился новостями, говорил о погоде, и только затем, будто бы ненароком, докладывал о случившемся.

В этот раз, возможно, сказалась нервотрёпка последних недель. Он был впервые взволнован.

– Виктор, пароход захватили! – хрипловатым голосом начал Воронов.

– Знаю, Володя, – стараясь сбить тон тревоги, по возможности хладнокровно ответил я.

– Мне звонил какой-то прибалт, механическим голосом, через скрамблер, просил передать угрозы, что если ты не ответишь, они расстреляют двух моряков к концу дня.

– Всё это странно, Володя. И пока непонятно, что происходит. А что думаешь ты?

– Безумие, конечно же, необъяснимо. Откуда враги? Со всеми ладим. Что будешь делать?

– Пока непонятно. Поболтаю с ублюдком. Посмотрим. Ты занимайся компанией и сообщай, если что. Будем на связи.

– Удачи тебе!

* * *

Как только закончился разговор с заместителем, экран телефона высветил пропущенный номер телефона дочери. Она училась в Хельсинкском универе и в то же время работала в компании офис-менеджером. Я тотчас ей перезвонил, чуть не выпалив «shit happens», но сдержался. Катя ответила сразу.

– Пап, я пыталась тебе позвонить, но ты, как обычно, был занят. Я хотела сказать, что мне кто-то много раз звонил с неизвестного номера. Ты ведь знаешь, я не отвечаю на незнакомые номера, тем более, номер какой-то странный.

– Ты запомнила?

– Да. Начинается с +870…

– Это инмарсат. Звонок по спутнику.

– При этом мне показалось, что звонок имеет какое-то отношение к «Арктик Си», ко всему, что вокруг нас происходит.

– Ты молодец. Правильно сделала, что не сняла трубку и не ответила. Не беспокойся, Катюш, но завтра не выходи на работу и не езди в университет. Больше того, я полагаю, что тебее будет лучше уехать на время. В Москву, например. Да, съезди в Москву. На несколько дней. И бабушке передай, чтоб она собиралось домой. Так всем будет спокойней. А я тут пока во всём разберусь.

– Ты считаешь, что всё это очень серьёзно?

– Пока не знаю. Сегодня опять не получена информация с судна, а мне недавно звонил какой-то придурок. Я не понял, откуда и что хотел. Но, как бы ни прозвучало это абсурдно, опасаюсь, что мы были правы в том, что «Арктик Си» действительно захватили.

– А что-нибудь слышно из Швеции? Из полиции, береговой охраны? От Мальты? Из русского консульства, наконец?

– Нет. Все молчат. До сих пор никаких объяснений причин посещения судна людьми в полицейской форме тогда двадцать четвёртого. На этом этапе могу лишь предположить, к сожалению, с большой вероятностью, что визит гостей в чёрном у острова Готланд имеет непосредственное отношение к сегодняшним звонкам.

– Да уж.

– Катюш, собирайся. Возьми утром такси – и на поезд. Я не уверен, что смогу тебя проводить. Пусть твой парень проводит. Да, и попытайся бабушке объяснить, что ей тоже пора ехать домой.

– Пап, ты, главное, не беспокойся. Целую.

– Целую, Катюш. И по возможности не выходи из дома.

* * *

Как только закончил беседу с дочерью, швырнул телефон. Тот смачно шмякнулся в лужу (откуда она взялась?). С трудом удержал себя, чтоб его не растоптать. Громко вырвалось:

– Fuck! – Ублюдки добрались до Кати! Узнали её телефон. –Кто они?

Мысли путались, цепляясь одна за другую, сплетались в клубок, парализуя сознание. Попытки их выстроить, привести в порядок удавались с трудом. С каждым звонком опасности расширялись, становились масштабней. Проверяли на сверхчеловеческие возможности, требовали запредельной выносливости. Но их нет. Чёрт! Нельзя впадать в панику, поддаваться инстинктам. Умение владеть собой гораздо важнее, чем сила или выносливость. Важнее, чем ум, интеллект, рассудительность. Сотни, тысячи раз приходилось падать. В этом всё, как в дзю-до. Чтобы не разбиться и снова подняться, выстоять, дойти до победы, нужно технично падать. И, тем не менее, моё сознание погружалось в какое-то вязкое болото. Его трясина всё глубже засасывала мысли. От чрезмерного количества неизвестных тревога давила на грудь. Руки и ноги немели. Как будто бы их связали. Бросили в воду. На глубину. Что делать? Паниковать? Кричать «помогите»?

Попытаешься плыть, держать голову над водой – потеряешь все силы и лишь ускоришь процесс. Погибнешь. Остаётся позволить себе опуститься на дно. Затем, оттолкнувшись ногами, ждать, пока выкинет на поверхность, чтобы быстро вздохнуть. Повторять процедуру и так продержаться.

И всё же. Что мы имеем сегодня?

Первое: судно, по-видимому, захватили. И если так, то это как снежный ком, который будет расти с каждым днём. Груз на борту не будет доставлен, по крайней мере, в ближайшие дни. Получатели начнут давить на фрахтователей, заявят претензию о нарушении сроков доставки, потребуют компенсаций, поднимут шум об убытках, угрожая расторгнуть контракт. Весь вал претензий регрессом адресуют на нашу Компанию. Потребуют компенсаций – Бог знает сколько. В любом случае – огромные суммы.

На сегодняшнем вялом рынке, когда на коне Фрахтователь, – им выгодно расторгнуть контракт. Судовладельцы вокруг сидят без работы. Легко отдадутся за меньшие деньги.

У нас начнутся судебные процедуры, в ожидании решения которых флот встанет, окажется без работы. Не ждем никаких поступлений. Только расходы, которые будут расти с каждым подходом каждого судна к порту погрузки. Лавина расходов сметёт всё на своём пути.

Сколько у нас пароходов? Своих, тайм-чартерных и в управлении? На сегодня пятнадцать. Непонятно, насколько затянется сага. Пока всё не утрясётся, пока не уладим претензии, пока не докажем? Неделя, месяц, полгода? В среднем тысячи три эксплуатационных расходов на судно– 60 тысяч в сутки. На сколько нас хватит?..

Второе: сегодня же потеряли новое судно – пришлось отменить сделку, аннулировать контракт, над которым долго работал.

Третье: поступили угрозы расстрелять экипаж, ублюдки звонили Кате – но это, бесспорно, пустые угрозы. Видимо, чтоб надавить на меня. Иначе б уже открыли огонь. Тут я не способен что-либо сделать. Но, полагаю, что это не слабость, а сила. Сила в отказе от контроля процессов, находящихся вне моей власти. Происходящее шире сознания. Признаю свою ограниченность в бесконечном потоке происходящего. Время покажет. Но, странно, нет никакого страха и неуверенности….

* * *

И в 18.00 того же самого дня снова раздался звонок с того же бесовского номера.

– Алло, Виктор! – уверенный в безнаказанности и недосягаемости, откуда-то из потустороннего мира донёсся искажённый скрамблером голос ублюдка.

– Да, приятель, я здесь. Говори! – намеренно сухо ответил я, одновременно проверив, что разговор пишется.

(разговоры записаны на диктофон. Искажение скрамблером усугублялось плохой связью.)

– Вы решили поговорить со мной? – даже сквозь скрамблер были слышны самодовольные нотки в голосе мерзавца. Он не скрывал радости от эффекта угроз и от того, что с ним говорят. Скрытность и неизвестность разжигали его браваду.

– Прошу прощения, кто говорит? – ответил я, погружаясь в холодное безразличие и, хоть это мне претило, я был вынужден принять неизбежность общения с террористом.

– Вы разговаривали с Вороновым? – как бы потирая руки, спросил он.

– Представьтесь. Кто это? – настаивал я. Ни в коем случаи нельзя было уступать паршивцу.

– Вы говорили с Вороновым? – раздражённо выпалил террорист.

– Послушайте! Вы звоните на мой номер, задаёте вопросы. Кто вы?

Явно понимая, что разговор может тут же прерваться, он сократил заранее подготовленную речь и заявил угрожающим тоном:

– Я переговорщик!

– Переговорщик?! О чём?!

– О вашем судне.

– О каком из них? – стараясь не выдать то, что уже стало понятно, спросил я.

– «Арктик Си».

– И что вы собираетесь сообщить?

– Судно под контролем моих людей, – выделяя каждое слово, ответил подонок.

– Вы звоните с судна?

– Я не на судне. Но мои люди…Они на борту, – демонстрируя власть, напыщенно заявил пират, подчёркивая, что руководит, командует «людьми», захватом лесовоза и Капитаном, что вознёс себя на вершину, спрятавшись за неизвестность, упивается властью, диктует условия. Скрамблер не мог утаить экстаза завоевателя. И в этом виделась его слабость.

– Ваши люди на борту?

– Именно так. Мы ищем владельца.

– Очень плохая связь. Старайтесь говорить яснее, – мне нужна была пауза, чтобы осознать услышанное.

– Я могу говорить медленно, чётко и ясно, – подчёркнуто неторопливо произнёс мерзавец.

– Тогда вперёд.

– Вы владелец судна?

– Я кто? – «чёткость и ясность» ему не давались, фразы коверкались скрамблером, вмешивался акцент.

– Вы основной владелец судна? – скрываемый искажением голос, звучавший из неизвестности, сделался ещё гаже.

– Да, мы им управляем. Судно в коммерческом управлении нашей компании.

– А кто владелец?

– Судно в коммерческом управлении – настаивал я на своём.

Повисла пауза. Он явно был не готов к подобным ответам. И стало понятно: что-то у него пошло не по плану.

– А кто владелец? – неторопливо поинтересовался он после некоторого замешательства.

– Я вам ответил. Не слишком ли много вопросов? И для чего, чёрт возьми? – снова пауза.

– Потому что оно под нашим контролем! И если я захочу – я немедленно затоплю пароход. С грузом и экипажем. Всего за 5 минут.

– Если решите что?

– Готовы ли вы к переговорам?

– Если решите что? – снова повторил я. Нужно сбить демонический темп, накал агрессии, угроз, обдумать дальнейшие действия.

– Вы намерены вести переговоры?.. возьмите бумагу для записи правил. Правил переговоров.

– Правила переговоров?

Сказать ему «да», согласиться с ним, пойти на уступки, казалось, значит осознанно подвергнуть всех большей опасности. Я почувствовал, что лучше было не выдавать нарастающее возмущение, ничего не говорить. Всё затаить.

– Именно так.

– Хмм.

– У вас есть возможность записывать?

– Я здесь.

– Да. Тогда хорошо. Правило номер 1. У нас всего лишь пять дней.

– Пять дней для чего?

– На переговоры положено пять дней.

– Кем положено 5 дней? Я не понимаю.

– У вас есть 5 дней для того, чтоб достичь соглашения!

– О чём?

– Правило номер 2. Если в течение этих дней вы предадите огласке наши переговоры, то сумма удвоится, – сказал он раздражённо.

– Говорите яснее. О чём идёт речь? Какая сумма? За что?

– Если предадите огласке, допустите этому случаю стать публичным, – газеты, телевидение и прочее – сумма удвоится, – сказал он с каким-то диким вдохновением.

– Вы не ответили.

– Правило…

– О чём речь? Какая сумма? За что?

– Правило номер 3. Если вы начнёте предпринимать действия по привлечению властей – наша организация атакует вас и членов вашей семьи. Ваш дом под прицелом. Я видел фото вашей дочери Екатерины. Она очень красивая молодая леди. Правило номер 4. Связь. Вы должны быть доступны на этом номере 24 часа в сутки. Вам понятно?

– Что ещё?

– Пока ничего. Если нарушите правила – мы будем стрелять. Я бы хотел, чтобы вы осмыслили эти четыре правила, и после этого мы вернёмся к беседе, как только вы их поймёте. Когда я могу вам перезвонить?

– Зачем? Вы же звоните. Я весь внимание.

– Но я бы хотел быть уверен в том, что вы понимаете правила.

– Кое-что понимаю. Что вам нужно?

– Нет, нет. Прежде всего мы обсудим правила. Позже обсудим то, что нам надо. Нам не требуется много от вас.

– Тем не менее…

– Я только хотел убедиться в том, что вы поняли правила, – и после паузы, – Виктор, вы практикуете боевые искусства, поэтому вы умеете думать в тишине. Вы поняли эти четыре правила? – вопросы негодяя и его дерзость показались мне так удивительны, что я спросил:

– Для этого вы звоните? Записаться на спарринг? Есть желание попробовать?

В трубке раздались глухие раскаты хохота Фантомаса:

– Ха-ха-ха. Ну, может быть, когда-нибудь. Сейчас я бы хотел убедиться, что вы меня понимаете.

– Добро пожаловать на спарринг. Я буду ждать.

И снова зловещий смех донёсся из небытия:

– Ха-ха… Но вы поняли?

Я прервал разговор.

Я не находил слов. На языке всё время крутилось: «Кто ты такой, чтобы мне говорить, кто я такой…»

В последнем акте сильно затянувшееся действо «злого и доброго» перешло в садистское представление. Однообразие их повторений изнуряло ещё более от того, что было совсем непонятно, в чём именно признаваться.

К концу дня в помещении собралось человек семь. Они всё чаще посматривали на часы, переглядывались меж собой. Суетились. В моторике их движений, во всём их обличии выступало что-то дерзкое, пьяное и распутное. Это раздражало и в то же время разжигало в сердце безумное желание любой ценой избавиться от них, признать любую вину, согласиться со всем, что они говорили, в чём обвиняли, но было непонятно, в чём… От папиросного дыма мрачного кабинета разъедало глаза, в голове звенело. Они продолжали жужжать, уже не обращая никакого внимания на моё присутствие, спорили между собой, погрузившись в обсуждение моей дальнейшей судьбы. Одни, уже плохо владея собой, тупо и однообразно, как мантру, твердили: «Поздно. Пора по домам. В тюрьму его. Пусть думает, и дело с концом». Звучало как «ату его, ату!». Другие, потише, пребывали в задумчивости и что-то пьяно бубнили себе под нос. Если всё уже решено, то к чему это представление? Лицедейство подходило к концу.

И уже уставший майор нервно схватил телефон, выразительно зло шарахнул им перед собой так что от уголка отлетел кусочек пластмассы. Все затихли, и в повисшей тишине кабинета остался лишь звон дребезжания сломанной мыльницы. Он долго тыкал, стараясь попасть толстым пальцем в кружок диска. На другом конце провода то было занято, и он с грохотом показного разочарования бросал трубку, то ошибался номером, попадал не туда. И наконец …

– Сергеич, готовь место в камере для нашего гостя. Скороподъедет…

Бросив трубку, он обратился ко мне: «Устроим «большую карусель»[3] и через пару дней запоёшь петухом».

Предложил позвонить домой, чтоб не ждали. Я отказался. Он неестественно громко кричал в телефон, вызывая машину, автозак. Меня в ожидании её отвели и закрыли в тёмном пространстве камеры по соседству. Через решётки на окнах падал свет холодной луны, был виден мокрый туман, стелившийся над замерзавшей рекой. Однако, после минут двадцати томительного ожидания неведомой обречённости раздался мрачный гул открывшейся двери, и сержант, выпятив грудь, как актёр в финальной сцене, появился в тёмном проёме. С порога недовольным голосом он произнёс:

– Сегодня все камеры под завязку. Пока вы свободны. За вами приедут.

Покинув тяжёлый дух чересчур долгого действа, сквозь свежесть возле реки, в пелене ночного тумана, я не спеша добрался до предрассветного офиса, в котором, несмотря на столь поздний час, всё пространство разрывалось звонками. Я поднял трубку надрывающегося телефона и услышал знакомый голос безмятежной секретарши.

– Виктор, здравствуйте. Это I. London. Никак не можем до вас дозвониться. Подождите секундочку, не вешайте трубку… Я вас переключаю на г-на Салема.

И тут же в трубке послышались приятельские интонации одного из двух самых крупных фрахтователей леса Финляндии:

– Виктор, привет! Как дела?

– Приветствую, Алан. Пока всё неплохо. Как ты?

– Спасибо. Тоже ОК, кроме того, что весь день не могу до тебя дозвониться. Похоже, ты зажирел – работать с нами не хочешь?

– Да нет. Суеты вокруг слишком много образовалось. Я только что освободился (про себя подумал: надолго ли?).

– Послушай, у нас судоходная партия в споте из Кокколы и Ловизы. 15 тысяч уже готовы к отправке на обычных условиях.

– Отлично! А что по деньгам?

– Ну, как всегда, жду от тебя лучшего предложения.

– Есть судно в позиции. Дай время. Нужно перепроверить, и сегодня вернусь с предложением. В районе 30,75.

– Ты знаешь, чтобы не тратить время впустую и только тебе могу подтвердить 29 – макс. Постарайся.

– Ок, попытаюсь выдавить из судовладельца, но думаю, что ниже тридцатки они не поедут. Пока проверяюсь, пришли мне погрузочный список с разбивкой по композиции груза.

– Ок. Постарайся сделать всё, что от тебя зависит. Даю тебе полномочия на 29,50.

– Минут тридцать. Вернусь.

– Договорились. Присылай рекап.

И только повесил трубку, снова звонок. Из Лондона. Тот же невозмутимый голос из безмятежного мира, другой планеты:

– Виктор, привет! Как поживаешь?

Тут я на секунду затормозил. «Опять Алан?»

– Спасибо. Всё ещё жив. Как ты?

И, после смешливого верещания в трубке снова возобновилось:

– Спасибо. Я тоже. Работать с нами не хочешь?

«Что это? Дежа вю?» – ещё раз на секунду задумался.

– Да нет. Суета заедает. Сижу, готовлю вам предложение. Проверяю ледовые ограничения по Кокколе, уточняю позицию судна. И, кстати, жду от вас композицию груза.

– Надо же, Виктор, ты телепат? Я звоню тебе сообщить о готовности груза, а ты достаёшь, как фокусник, из рукава пароход. А что по деньгам?

– Алан, ты же минуту назад мне дал полномочия на 29,50…

– Виктор – это Эссам на связи.

– Сори, дружище. Я вас перепутал…

И вновь всё как-то перевернулось.

Просмотрел ворох скопившихся за день на столе предложений в большинстве с истёкшим временем для ответа (во фрахтовании судов в предложении на перевозку грузов даётся время для ответа. В спотовом фрахтовании это, как правило, 30–60 минут, реже несколько часов.) Медным тазом накрылись два предложения на перевозку пилолеса из Швеции, три – из Финляндии, из Архангельска и умер контракт по глинозёму (сырьё для производства алюминия), над которым трудился последнее время (По глинозёму полгода выстраивал логистику: перевозка морем, обработка в порту, ж/д… Всю транспортную цепочку сделал намного дешевле существующей схемы традиционного направления из Ирландии через Кокколу. Почти отобрал бизнес у финнов, обеспечил работу для флота с обратной загрузкой в Архангельск, и процветание порта… Были найдены сложные технологические решения – поскольку сыпучесть глинозёма такова, что он проникает в такие маленькие отверстия, в которые вода не проходит… и всё вдруг накрылось)…

Выпил водки. Чувствовал себя разбитым от страшной усталости. Как следует выругался, чтоб хоть как-то выпустить накопившийся пар. Закурил и, глубоко затянувшись, провалился вглубь мягкой спинки своего высокого кресла. Закинул ноги на стол и, как в замедленной съёмке, не спеша осмотрел свой кабинет, обстановку, среди которой находился, возможно, в последний раз. Зацепился взглядом за висящую на стене очень старую корабельную рынду. По нашей давней традиции, её медные склянки всегда одобрительно подтверждали каждую новую сделку, отфрахтованный пароход, фиксовку. (От тех дней отделяла короткая по времени, но огромная по событиям жизнь.)

До истории с «контрабандой» её звуки последнее время всё чаще и чаще наполняли офис обещаниями процветания компании, и представлялось, как через короткое время в порту стоят свои пароходы, как впоследствии разрастётся компания, какой она станет через год, и каждый из этих образов, которые отчётливо рисовались в воображении, становились новой утратой; и ярость отчаяния обостряла чувство разочарования. Из-за последних событий давно не слышался её звон. Должно быть, настало время менять амбиции старых традиций и звонить по сорвавшимся сделкам. Взялся за булинь и отбил семь коротких склянок по количеству несостоявшихся отфрахтовок и одну долгую по навеки усопшим надеждам на контракт по глинозёму, ещё вчера обещавшему всеобщее процветание, загрузку для флота и порта. Рында звучала совсем по-другому. Её утробное эхо холодного звука заполнило тишину спящего здания. Её звук, как пустое бренчание, превратил все высокие устремления в пустоту, в пшик неоправданных ожиданий…

В полдень среды той же недели, пунктуально, как по заводскому гудку, мне вручили повестку. В назначенный час я зашёл в тесноту кабинета, где за столом в дальнем углу, возле окна, сидел и дремал, опустив голову над столом, уже пожилой человек. Казалось, он так давно сидит в неподвижной позе, что стал частью скудной обстановки. Услышав стук в дверь, он встрепенулся и встретил меня несказанно радушно. Словно задыхаясь от любви, утопая в её волнах, он тихо сказал:

– Я вас категорически приветствую.

Следователь протянул руку с натянутой гримасой, нечто вроде улыбки, и его бегающие глаза стали ощупывать меня; скользнули по руке, застряв на часах, и криво, чуть заметно усмехнувшись, он начал свою вступительную речь:

– Я ваш однофамилец, – произнёс он как-то многозначительно, словно ожидая аплодисментов, – мне передали ваше дело по приезду из командировки. Должно быть, вы помните громкое дело по авизо, в Чечне. В команде с Гдляном мы всё раскрыли. Вернули в казну миллиарды рублей.

Тут он замолчал в наслаждении отблеска света славы, упавшего на него в ту минуту, замерев в ожидании эффекта от своего выступления. Но мне показалось, что астрономическая сумма в его исполнении прозвучала с какой-то завистью, а слово «казна» – с сожалением, как нечто абстрактное, как «мимо кармана».

Не дождавшись эффекта (мне было глубоко безразлично, апатия, все представления мне уже надоели) и увидев моё безучастие и отрешённость, он суетливо продолжил:

– Мне скоро на пенсию. К чёрту лысому, в нищету, в неизвестность. Я не буду здесь разводить канитель.

Закинув руки за голову, он некоторое время, впав в задумчивость, обводил взором свой кабинет, словно искал что-то на потолке, на стенах, в потайных уголках. Погружённый в свою мысль, он словно искал там слова, чтобы убедительнее описать тяготы предстоящей жизни на пенсии, рисовал горестную скудность своей жизни. И от его застывшей в раздумьях позы сквозило какой-то неловкостью… Ещё долго потом, после того как он вернулся из ступора задумчивости, в его словах крутилась всякая абракадабра, какая-то несуразица, вздор не очень возвышенного строя мыслей. Но избыток пустой многозначительности сквозил в его жестах, в интонациях его голоса. И, словно очнувшись, я начал распознавать символы его жестов, незамысловатые намёки его обрывистых фраз. Понял, на какую низость меня толкают.

Однофамилец пересел на стул возле меня и ласковым голосом, которым разговаривают с больными, потягивая носом, спросил:

– Это парфюм XS?

– Да, – ответил я, чтоб удовлетворить его любопытство, хотя пользовался Hilfiger.

Довольный своей наблюдательностью, следователь продолжил:

– Для вас, бизнесменов (слово «бизнес» он произносил через тягучую «Э»), это ничто, копейки. Вам ничего не стоит меня поддержать, а я, со своей стороны, ваше дело закрою, и вас больше не побеспокоят. Мы с вами однофамильцы. Возможно, родственники, в каком-то колене. Должны друг другу помогать…

Хотелось ухватиться за его слова, прозвучавшие столь неожиданно в этих застенках в порыве дружелюбия, почти сердечности, как за соломинку хватается утопающий, и сказать: «Конечно, вы можете на меня рассчитывать. Я вам помогу!» Но я знал, что ведь этот гражданин мог и солгать. Я был научен опытом и ограничился лишь кивком головы.

И он наговорил столько глупостей и наобещал столько чудес от сотрудничества, в которые сам, казалось, искренне верил, что я не знал, надо мной ли он смеётся или, дойдя до отчаяния, над самим собой. Он пристально вглядывался в мои глаза, чтобы найти одобрение, и мысленно кричал: «Ну так что же? Так что же? Разве вы не согласны?»

Словно непонятная тоска наполняла сердце однофамильца, шептавшего: – Подумайте, подумайте.

Его слова, его улыбка, его голос – всё в нём стало противно, в особенности его глаза, этот лебезящий взгляд, прозрачный и бессмысленный, настолько невыносимый, что если бы он дал дуба на моих глазах, я остался бы равнодушен. Его «дружелюбие» приводило в отчаяние. Но как найти повод, чтобы всё прекратить?

Он начал расхаживать по кабинету и бурчать себе под нос:

– Подумайте, подумайте. Хочу вам помочь. Иначе вас надолго закроют.

В полном неведении, что же всё-таки происходит и что дальше делать, я вышел из кабинета и всю дорогу до офиса в машине песня Высоцкого, как заключительная часть всей картины, звучала хриплым, глухим баритоном с диапазоном в две с половиной октавы:

Cкладывал все события в один ряд и понял, что стал жертвой зависти конкурентов, невольным участником бесовской игры, разыгранной и проплаченной. Добравшись до офиса, я позвонил куратору из КГБ. (Ещё с советских времён всем, кто общался с иностранцами или выезжал за границу, назначался опекун из КГБ, который либо шантажируя, либо обещая поддержку в решении проблем, с которыми приходилось сталкиваться на каждом шагу, собирал сведения об иностранцах.) «Вот и настало время обратиться к ним с просьбой».

Тот не заставил себя ждать. Примчался. Я рассказал о беседе с однофамильцем, о его мизерной пенсии, о своих догадках. Предположил, что вся муть с контрабандой, вероятней всего, – заказ конкурентов. Что менты, сменив тактику, решили использовать другие средства из своего арсенала, ещё один трюк. Внимательные глаза куратора застыли и загорелись в предвкушении какого-то действа. Сославшись на занятость, он пообещал вскоре перезвонить и тут же удалился. В тот же день, вечером они пришли вдвоём. Куратор представил мне своего начальника, полковника КГБ. Полковник внимательно выслушал мой недлинный рассказ об утреннем вымогательстве, а куратор, усевшись на краешке стула и сцепив пальцы в замок, время от времени выворачивал кисти рук ладонями вперёд с громким хрустом костяшек. Часто перебивал, задавал уточняющие вопросы.

– Ну, вот и попались, друзья. Совсем совесть и страх потеряли. Давно мы следим за их безудержным стремлением к наживе. И, вот тебе на, такая возможность, – подытоживая рассказ, произнёс полковник: – Вы должны нам помочь, – обратившись ко мне по имени-отчеству, добавил полковник и, повернувшись к куратору, произнёс: – С.В., подготовьте необходимую сумму помеченных денег, и мы закроем тему с ментами. – И, снова обратившись ко мне, он добавил:

– В назначенное время вы получите сумку с купюрами, накануне самой операции и передадите её своему следователю. Затем наши сотрудники войдут в кабинет и при вас составят протокол изъятия и задержания. Полагаю, что свою достойную пенсию он проведёт на государственном обеспечении в местах не столь отдалённых. А вас они больше не побеспокоят.

Тепло простившись со своим «спасителями», я понял: вставать между двумя всемогущими и конкурирующими между собой ведомствами означало, что либо те, либо другие не дадут жизни. Это весьма простое соображение повергло меня в уныние своей безысходностью. Если согласиться подкинуть «куклу» – то, во-первых, нет никакой гарантии того, что они не проводят какую-то свою операцию и совместными действиями впоследствии не обвинят меня за дачу взятки. Те и другие получат награды в борьбе с коррупционерами, поймают «взяточника». Во-вторых, если же выполнить просьбу моих покровителей и, действительно мой однофамилец окажется на гособеспечении в местах не столь отдалённых, тогда его кровожадные коллеги, вознёсшие возмездие в ранг добродетели, объединятся в своём стремлении отомстить.

Также я хорошо понимал, что отказ от участия в уже запланированной КГБ операции обречёт меня на неизбежные и уж точно непреодолимые сложности.

Примирение становилось совершенно невозможным, и отъезд из страны был предрешён. «Одно событие приводит к другому», – говорил Будда. И я понял, что какую-то стрелку, как на железной дороге перевели – и мой поезд пошёл по другому пути.

* * *

В тот день бандиты собрали экипаж в кают-компании и повысив важность момента до упора, страстно-взволнованно объявили:

– У нас достаточно оружия, господа. Если власти попытаются освободить судно – мы отобьём нападение, сожжём пароход, а сами уйдём под прикрытием наших друзей. Могу вам сказать, что мы вас не тронем. Если, конечно, вы проявите благоразумие, и у вас даже в мыслях не будет оказывать нам сопротивление. Передо мной поставлена цель – напугать Матвеева и повредить, может быть, затопить пароход, довести его компанию до банкротства.

Кое-что пошло не по плану. Альфа поделился с Зарецким, что «Матвеев грубо ответил».

Потерпев фиаско с блицкригом, они изменили план. Для выполнения новой задачи нужно было действовать осторожно, не привлекая внимание служб слежения за безопасностью мореплавания. Альфа всем повелел педантично выполнять предписания судовладельца с тем, чтоб создать иллюзию обыденной жизни на судне, чуть нарушенной визитом шведской полиции, и, пользуясь неожиданной помощью прессы, накинувшейся на стражей порядка, вывести «Арктик Си» из тесноты Балтийского моря в бескрайнюю ширь Атлантического океана. В разговорах с Солчартом приказал насыщать версию деталями о посещении судна шведской полицией…

Далее, следуя обычным курсом, но уже под контролем и в немногословной сплочённости с Альфой, под пристальным взором из-под его напряжённого лба, Капитан нёс тяжёлое бремя сочинительства, составляя ежедневно отчёты о состоянии судна и экипажа с одной мыслью: «успеть бы отправить не поздней 09.00». Напрягая фантазию, он тыкал не очень послушным пальцем по клавиатуре, составляя предложения так, чтоб было похоже на обычный доклад… о визите шведской полиции, как под копирку, тот изощрялся, собирал слова в предложения, отвечая на вопросы требовательного Карпенкова от имени всей команды.«Карпенков, твою мать. Да кто ты такой?» – с заурядной унылостью от затылка ко лбу каталась, как биллиардный шар, застрявшая мысль.

Перед выходом из Балтийского моря Капитан, как полагается, сделал доклад в службу движения (Sound VTS) Датских проливов на 72-м канале УКВ и, получив одобрение, провёл судно проливами особенно осторожно, чтоб «не дай Бог, не привлекать внимания».

Далее, до Ла-Манша, спокойная навигация.

29-го его проводили на вечернюю вахту перед подходом к Английским проливам. Пройдя Ла-Манш, легли на обычный курс на мыс Финистерре.

31-го Капитан чувствовал себя comme il faut и даже игриво. Однако вооружённая свита, сопровождая его в чёрных масках, поддерживала во время подъёма по лестнице, ведущей на мостик, поскольку он неуверенно ставил ноги, как годовалый ребёнок, только что научившийся ходить. Поднявшись на мостик, он долго дёргал ручку не очень послушной двери. Дверь, наконец, уступила. На столике возле радара его ожидал приготовленный завтрак… кроме кнопки тревоги, напомнившей о терроризме, всё радиооборудование, все бортовые компьютеры и системы обнаружения функционировали в рабочем режиме.

В 10.30 на плоттере он вдруг обнаружил, что судно, оставив по траверзу левого борта порт Лиссабон, легло на курс 250. Отклонилось от своего маршрута 209, проложенного до порта Беджайя.

Провода АИС были вырваны с корнем. Дисплей не работал. Ни с того ни с сего он услышал давно полюбившийся голос Криса Ри:

«О, научи меня танцевать, чтобы я мог танцевать с тобой…»

Он бережно взял изумлённую Альфу за руку и потянул в приглашении к танцу, заглядывая в глаза. Его заманчивое предложение было принято, и, смакуя момент, левой рукой за правую руку партнёра, слегка её приподняв, повёл в медленном танце по мостику, как по танцполу, прижавшись локтями. Заметив волнение партнёра, Зарецкий, чуть улыбаясь, сказал:

– Нет ничего, о чём стоило бы волноваться.

В приставном шаге, легко перемещая ноги, они синхронно скользили, двигаясь там, тарарам, там-там. Их лица близко, всего лишь на расстоянии дыхания, глаза в глаза, подавали едва заметные сигналы о смене позиции в танце. Он позволял себе быть ведомым – и пара тут же перемещалась в новое положение, следуя за мелодией такт-шаг, то там, то там, ускоряясь за ритмом и замедляясь, игриво вращались на месте в непринуждённой близости танца, лучше узнавали друг друга.

И, чуть потянувшись навстречу, Зарецкий зацепился штаниной за торчащие провода вырванной с корнем кнопки тревоги, ощутил холодок в затылке и пожалел, что так коротко было пожатие секундного умопомрачения…

После вахты его отводили в лоцманскую каюту, на палубу

«С». Как и весь экипаж, его запирали в каюте со сломанными изнутри дверными замками и сильно подпиленными барашками иллюминаторов, так что их было невозможно открыть. Еду приносили в каюту.

В каюте же Капитана расположились пираты…

А второго числа он обнаружил окончательную пропажу названия судна и логотипа Компании, вдруг спрятавшихся под слоем ещё не высохшей краски. С крыла мостика, во время несения вахты, его взгляд прилип к намалёванным свежим буквам, сложенным в несуразное слово – TANIA, – появившимся на том месте, где много лет узнавали по названию «Arctic Sea», непостыдную марку Компании, на месте эмблемы которой, на фальштрубе, разверзлась темноватая обречённость в мутносиних оттенках.

* * *

В то же самое время в Компании получали, как обычно, информацию о движении судна: количество топлива на борту; погодные условия и состояние моря; порт назначения и ETA (ожидаемое время прибытия)…

Дознание экипажа, начатое 24-го, продолжалось: звонили озадаченные заявлением о посещении судна представители шведской полиции; звонил Карпенков, следивший на навигационном сайте за движением судна под усыпляющую монотонность ответов Капитана и экипажа, которые звуками своих затянувшихся песен, как сирены, твердили о наезде шведской полиции, притупляя его проницательное внимание…

Но второго августа всё снова оборвалось вместе со связью; на судне ответили, что проблемы со спутниковой аппаратурой. «Настроим и перезвоним». Опять не пришёл ДИСП на 09.00.

* * *

– показания свидетеля Карпенкова Н. В. от 01.02.2010,

с «Arctic Sea» ежедневно приходили стандартные ДИСПы. Он отслеживал маршрут движения судна. Неоднократно звонил на пароход. Приглашал к телефону одного за другим. Опросил весь командный состав. Подробно расспрашивал. Все сообщали, что у них всё в порядке. Каждого просил объяснить, как полицейские оказались в море на судне и что искали. Все отвечали практически одинаково: что неизвестные в масках, с оружием врывались в каюты. Представлялись полицией или наркоконтролем. Вязали руки и ноги, заклеивали рты. В таком положении держали по много часов. Что-то искали. Тех, кто были на вахте, валили на пол и тоже вязали.

– показания свидетеля Капитана Зарецкого С. Н. от 12.09.2009

25го в 08.00 дверь в каюту открылась. Вооружённый человек в маске вывел его в коридор. Довёл до трапа на штурманский мостик. Он поднялся. Там был «Альфа» и кто-то ещё. Судно следовало прежним курсом. Под присмотром Альфы он отправил необходимые сообщения судовладельцу.

Через 4 часа его сменил Кузнецов. Всё радиооборудование в это время функционировало за исключением кнопок тревоги, которые были вырваны с корнем. Компьютеры, системы обнаружения судна «AIS» были в рабочем состоянии. Когда он сменился с вахты, Альфа сказал, что он будет содержаться в каюте лоцмана на палубе «С».

С 25-го их, запертых в каютах, стали кормить. Завтрак приносили на мостик. Обед и ужин – в каюту.

В тот день Альфа сказал ему, что если судно попытаются освободить власти, то они отобьют нападение, так как у них достаточно оружия, после чего они сожгут пароход, а сами уйдут. Целью захватчиков, с его слов, было напугать Матвеева В. Ю. и повредить судно.

в 24 часа 00 минут он сменился с вахты, и его отвели в каюту лоцмана и закрыли на ключ. Дверной замок изнутри был сломан.

Открыть дверь изнутри невозможно. Барашек иллюминатора был надпилен так, что его невозможно открыть.

– показания потерпевшего Шумина И. Е. от 15.09.2009

25-го утром его отвели на вахту в машинное отделение. Двое. С оружием. По рации называли друг друга «Леший» и «Джордж». На вахте сменил второго. Того увели. Вечером снова сменил Кузнецов. Те же охранники отвели в каюту.

На палубах появились камеры видеонаблюдения, на входах в машинное отделение – решётки, наваренные из полос металла. Так жили до освобожения.

После прохода Ла-Манша в ЦПУ (центральный пост управления в машинном отделении) спустился захватчик. Расспрашивал о состоянии судна, расходе топлива, масла, о главном двигателе и механизмах. По-русски говорил без акцента. До этого изъяснялся исключительно на английском.

– показания свидетеля Зарецкого С. Н. от 12.09.2009

26-го в 08 часов 00 минут он заступил на вахту в сопровождении вооружённого захватчика в маске. Под контролем Альфы составил ежедневный утренний отчёт и отправил его электронной почтой во все адреса компании. Судно шло в южной части Балтийского моря. Альфа объявил тревогу в связи с тем, что над судном пролетел самолет. Вечером подошли к датским проливам. Перед входом в проливы Зарецкий сделал доклад службе движения (Sound VTS) на 72 канале YKB-связи. Потом Зунд, Скаггерак и Каттегат. Ночью прошли все проливы в автоматическом режиме.

– показания потерпевшего Фалина Е. В. от 20.08.2009

Захватчики обращались друг к другу по кличкам: «Альфа», «Папа» и «Палыч». Других вспомнить он не может. Он разговаривал с Альфой. Спрашивал о причинах захвата. Сначала тот говорил, что их наняла топливная компания, к которой предъявил претензии директор «Солчарта» Матвеев В. Ю. По поводу низкого качества топлива, забункерованного в Калининграде. Затем говорил, что они выполняют задание российских спецслужб…

…среди представленных на опознание лиц он узнал Савинса как мужчину, который командовал группой захвата. Опознал по телосложению, росту, форме лица и глазам. Захватчики его называли «Альфа». У Савинса всегда при себе был пистолет. Иногда он видел в его руках автомат Калашникова. На вид ему лет 35, плотного телосложения, рост 170–175 сантиметров, глаза карие, волосы тёмные короткие, дефект прикуса – передние зубы внахлёст один на другой. Речь быстрая. Иногда он говорил по-английски.

Второго они называли «Папа». По возрасту он старше всех остальных. На вид лет 45–50. Общался с Альфой больше других, поэтому создалось впечатление, что Папа – один из главных. Волосы короткие, с проседью. Разрез глаз узкий, голова круглой формы, лоб широкий. Плотного телосложения, скорее всего, спортсмен, но с небольшим животом. Чувствовал себя очень уверенно. Занимался спортом каждую вахту. В качестве физзарядки стучал по стойке руля ногами. Голос у Папы негромкий, уверенный, командный, но говорил он с заминками. При ходьбе косолапил. Обычно с автоматом Калашникова, иногда с нарезным ружьём. Третьего называли «Боча». На вид лет 40–45, крупного телосложения, с небольшим животом, в левом ухе серьга в виде кольца, весь седой, густые брови, короткие волосы. Говорил очень мало и медленно. Он постоянно стоял с Фалиным на вахте с 4 до 6 утра и с 16 до 18 часов. Всегда носил при себе помповое ружьё с серебристым затвором.

– показания свидетеля Зарецкого С. Н. от 12.09.2009

27-го он также под конвоем был сопровождён на мостик и провёл вахту. В дальнейшем вахты были нерегулярными. Из его каюты захватчики сделали штаб.

29-го в вечернюю вахту судно проходило пролив Ла-Манш.

30-го во время вечерней вахты он определил местоположение судна – выход из Ла-Манша. После окончания вечерней вахты его как обычно отвели в каюту.

31-го во время вечерней вахты он определил по плоттеру, что примерно в 10 часов 30 минут судно отклонилось от расчётного курса 209 градусов и легло на курс 250 градусов. Кабели системы «AIS» были сорваны, дисплей не работал.

– показания свидетеля Карпенкова Н. В. от 01.02.2010

02-го августа в 9 часов утра снова не поступила диспетчерская. Телефоны на судне не отвечали. В 14.00 он позвонил в финский офис. Оператор ему сообщил, что на судне проблемы со связью и что они перенастраивают аппаратуру. Вечером оператор перезвонил. Сказал, что судно захвачено неизвестными лицами. Он позвонил Матвееву. Матвеев ему подтвердил информацию о захвате вооружёнными лицами. Сказал, что к полуночи угрожают расстрелять двух человек.

После разговора с Матвеевым он созвал весь персонал компании. Исходя из последних данных, полученных с судна, определили его местоположение – предположительно Лиссабон. Он позвонил в посольство РФ в Португалии, военному атташе России, изложил проблему. Рассказал о захвате вооружёнными лицами судна у берегов Португалии. Сказал, что угрожали к полуночи расстрелять двух человек. Попросил обратиться к береговой охране за помощью, организовать спасение судна. В офисе назначил круглосуточное дежурство.

– показания свидетеля Зарецкого С. Н. от 12.09.2009

Примерно 02–03.08.2009, находясь на очередной вахте, он увидел, что на надстройке судна написано название «TANIA». Он понял, что захватчики поменяли название судна для маскировки.

– показания потерпевшего Шумина И. Е. от 15.09.2009

В начале августа по громкой связи услышал объявление пиратов: «Судно ложится в дрейф на трое суток». Причину не объяснили. Через 12 часов вновь по приказу пиратов запустили машину. В тот момент они находились в районе Азорских островов. После этого дважды дрейфовали по 2–3 часа.

* * *

По последней информации, полученной с судна, вычислили текущее местоположение – район Лиссабона. Из новостей донеслось, что Еврокомиссия заявила о втором захвате нашего судна (снова) в водах Европы. Офис компании словно волной накрыло авральное положение – необходимо принимать срочные меры по спасению экипажа и судна. Пошла лавина топ-срочных запросов, просьб и уведомлений – по всем адресам: береговая охрана Португалии; российское посольство в Лиссабоне; снова Администрация флага на Мальте; уже знакомые номера шведской полиции… Снова звонки: по телефону, по спутнику, по мобильному. В сотый раз полетели срочные сообщения: факсы, емейлы, смс. Раскалились телефонные аппараты в офисах в Хельсинки и Архангельске…

Я набрал номер посольства России в Хельсинки. У всех на слуху несчастное судно. Сообщил о захвате и попросил их помочь – соединить с их коллегами в Лиссабоне, либо дать телефонный номер. В ответ неспешный голос, откуда-то свысока, чванливо, секунду подумав, сказал:

– Если вам нужно – вы и ищите. Возможно, есть в Интернете…

И тут же в трубке зазвучали гудки. Не ожидал услышать ни здрасьте ни до свидания, но всё же… секунду в недоумении стоял, словно облитый нечистотами.

В этот день Карпенкову повезло значительно больше – он смог дозвониться до нашего военного атташе в Лиссабоне. Тот внимательно выслушал доклад Николая о захваченном вооружёнными лицами судне у берегов Португалии; об угрозе расстрелять к полуночи двух моряков. Карпенков попросил атташе организовать поиск и спасение судна силами береговой охраны. Представитель России участливо всё выслушал, но поделился сомнением:

– Конечно, я сделаю всё, что возможно, но должен откровенно признаться: в захват пиратами судна в водах Европы лично я не верю. Это попросту невозможно. Тем не менее, вы должны позвонить в МИД России…

Позвонив в МИД, Карпенков оказался в моём положении:

– Ты знаешь, куда позвонил?! («О, горе мне, я червь смердящий! О, господи! О, что я говорю!» – в ответ оперный голос Бориса Годунова пропел в голове Николая). Это приёмная министра РФ!

– Именно. Я к вам обращаюсь за помощью. Речь о жизни российских граждан на захваченном пиратами судне…

В МИДе бросили трубку…

В Компании организовали круглосуточное дежурство. Через какое-то время перезвонил атташе:

– Поиск у берегов Португалии с привлечением кораблей и авиации результатов не дал…

Потом Карпенкову позвонил ублюдок, третьего августа, пополудни, искажённым скрамблером голосом, по спутниковому телефону, представился переговорщиком. Попросил его называть майором.

– А имя у тебя, майор, есть? – отреагировал Николай.

– Зовите меня Мариус. Нет. Лучше майор, – замешкался скрамблер.

Разговаривали на английском.

Майор ошарашил заученным текстом:

– Судно захвачено. На борту 25 хорошо вооружённых, обученных офицеров. Представители лучших спецслужб Англии, Франции и России. У всех за плечами боевой опыт в горячих точках: Иран, Афганистан и Чечня. Если не выполните наши требования и обратитесь в полицию – затопим ваш пароход вместе с грузом и экипажем!

– Что за требования, майор? – спросил Карпенков.

– Номер один – не перебивать, – обрезал майор Мариус.

Далее он перечислил знакомую тарабарщину, состоящую из категорических запретов: НЕ обращаться в полицию; НЕ сообщать в средства массовой информации. В противном случае выкуп будет удвоен. Приказал быть на связи ежедневно двадцать четыре часа. После чего объявил о размере выкупа – шестьдесят тысяч на каждого офицера. И, словно оправдывая вероломство, добавил:

– Часть средств пойдёт в международный фонд помощи пострадавшим на огневых рубежах… – свою мантру закончил угрозой в адрес работников и их семей.

То ли Николай как-то громко общался с ублюдком, то ли по какой-то другой причине, но, словно по волшебству, почти в ту же минуту в офисе появились работники ФСБ, одетые по погоде – в солнцезащитных очках. Потом совместно решили – создавать иллюзию выполнения немыслимых требований…

* * *

показания свидетеля Карпенкова Н. В. от 01.02.2010

03-го в 12 часов ему позвонил неизвестный мужчина с судового спутникового телефона. Разговаривал на английском языке. Представился майором, членом международной группы военных, в состав которой входят представители элитных спецподразделений вооружённых сил многих стран мира, в числе прочих упомянул Англию и Россию. Звонивший сказал, что судно захвачено вооружёнными до зубов солдатами. Их на борту 25. У всех боевой опыт: Афганистан, Ирак, Чечня… Их организация создана с целью помочь их товарищам, пострадавшим в боях за интересы правительств, бросивших их в горячие точки непонятно за что и предавших. Голос Майора был спокойным, механически-монотонным, изменён с помощью технических средств. Майор выдвинул требование заплатить ему 1 500 000 (один миллион пятьсот тысяч) евро в течение 5 дней. Если по истечении этого срока он не получит денег, то угрожал расстрелять весь экипаж и затопить пароход. Сказал, что если Карпенков сообщит о захвате в прессу, то сумма удвоится, и они расстреляют кого-то из экипажа. А в случае, если он сообщит властям о захвате, то сам станет целью бандитов, его, членов его семьи и сотрудников расстреляют. Звонивший сказал, что в Архангельске у него есть сообщники, которые наблюдают за директором и сотрудниками компании, что им известен домашний адрес Карпенкова.

Угрозу он воспринял реально, поскольку сам факт захвата судна в европейских водах означал, что захват был произведён высокопрофессиональными преступниками. Это его впечатлило, и он был напуган угрозами в адрес семьи. Обратился в органы ФСБ за защитой.

Карпенков объяснил майору, что у него нет таких денег. На что пират сказал, что судно застраховано в страховой компании ООО «Ренессанс страхование» на сумму четыре миллиона долларов США, чтобы он им звонил и требовал деньги.

Карпенков попросил пирата предоставить ему разговор с капитаном Зарецким, чтобы убедиться, что экипаж жив.

После разговора он связался со страховой компанией и передал, что судно захвачено вооружёнными бандитами.

В 21 час 15 минут позвонил Майор и спросил, удалось ли собрать деньги. Он ответил, что денег пока не достал, и пояснил: на то, чтобы собрать эту сумму, не привлекая внимания официальных властей, как бандит этого и требовал, ему потребуется много времени. Мужчина в грубой форме ему ответил, что его не волнует, где Карпенков возьмёт деньги, и до начала исполнения угроз остаётся не так много времени, а именно 4–5 дня, чтобы он торопился. По истечении этого срока сказал, что начнёт расстреливать экипаж, что расстреливать будет одного за другим. С каждым последующим звонком он будет расстреливать по одному человеку.

В 24 часа ему позвонил капитан. Сказал, что все члены экипажа живы, что воды, топлива и продовольствия на судне достаточно. Он спросил у Зарецкого, понимают ли захватчики русский язык, на что Зарецкий ответил, что все понимают.

04-го в 11 часов 15 минут снова звонил Майор. Поинтересовался, связывался ли Карпенков с «Ренессанс страхованием». Он передал ответ страховой компании, что в наличии таких денежных средств у них нет. Тот сказал, что осведомлён, что судно застраховано на сумму 4 000 000 (четыре миллиона) долларов США, и он навёл справки об этой компании, что они ежедневно проводят крупные денежные операции.

В 17 часов 04 минуты позвонил Майор. Карпенков передал звонившему, что страховая компания в дальнейшем все переговоры по поводу выкупа будет решать только с Матвеевым.

Показания потерпевшего Фалина Е В. от 20.08.2009

03.08.2009 во время дневной вахты на мостик зашёл Савинс. Собрал всех захватчиков. Кричал, что на главной палубе обнаружил открытую дверь. Был разгневан. Много раз повторял, что все двери должны быть закрыты. Приказал установить видеокамеры. Тут же установили. Видимо, привезли с собой. Ночью на вахте он обнаружил на мостике телевизор. На экране четыре картинки. Видна каждая палуба.

* * *

Минут через тридцать после разговора с Катрин в дверь позвонили. В проёме двери неожиданно появилось лицо добродушного человека, за ним вереница приветливых лиц. В дружелюбных глазах женщины с большим саквояжем, стоявшей по правую руку, читалось, что делегация явилась ко мне, а не за мной. Любезно поздоровавшись и тщательно вытерев ноги о коврик при входе, по очереди вежливо представились. Прошли на террасу сквозь разрушенное новостями убранство воскресного дома и после позднего кофе, выпитого за знакомство, достали содержимое чемодана. Какие-то провода подключили к приборам, достали кучу бумаг – так что едва хватило места на большом столе.

После рутинных анкетных вопросов во внимательной тишине прослушали мои разговоры с террористом. Женщина куда-то ушла с головой, записывая что-то в своём блокноте. Осталась только мелкая дрожь едва заметного волнения, искажавшая её внимательное лицо каждый раз, когда повисшая тишина разрывалась голосом Фантомаса. Другие с открытыми, не безразличными лицами, возились с приборами и проводами. Раббе фон Герцен стоял чуть поодаль, медленно допивая свой кофе, и смотрел на заходящее солнце, погрузившись в тягостные раздумья.

После короткой паузы, повисшей в темнеющих сумерках дома, все оживились, задавая вопросы о моих предположениях; быть может, кто-то из конкурентов; возможно, врагов? есть ли не совсем адекватные люди в моём окружении… Перебрав много версий, ни к чему не пришли, кроме единогласного решения, что оставаться в доме небезопасно, пока вся кутерьма не прекратится. Нужно куда-нибудь переехать. Поселиться в гостинице или снять домик в тихом лесу. В общем, уехать.

Раббе фон Герцен добавил:

– Мы поставили наблюдение. Вокруг вашего дома полиция. Они в штатском. С оружием. И давайте договоримся – ночь вы переждёте в гостинице, а с утра мы вместе с вами переедем на хутор.

– Да. Мы с женой это уже обсуждали. Решили поехать в Порвоо, если там позволят остановиться с собакой. Там заночуем.

– Отлично. А где ваши дети?

– С Катей решили – она уедет в Москву. Утренним поездом. Вот с Дашкой сложнее… Она с мамой. Тоже в Москве. Но, насколько я знаю, на днях они собирались вернуться. 15-го начинается школа.

– К сожалению, здесь ей находиться небезопасно. Пусть не торопится.

– Я-то согласен, но… боюсь, что навряд ли смогу объяснить это всё её маме. Даже уверен в том, что она всё сделает по-своему. В любом случае я, конечно же, постараюсь. Утром ей позвоню.

– Да-а. Знакомо… Если смогу в этом помочь, что-то ей объяснить – обращайтесь. Вот вам мой номер. И, Виктор, продолжайте записывать разговоры с террористом.

Они участливо попрощались, оставив после себя шлейф едва ли не самого сильного впечатления от долгого дня, переходящего в ночное затишье.

После ухода полиции мы остались одни, и у меня вновь возникли всё те же неприятные предчувствия. Из угла в угол по дому ходили ощущения раскола. Как гроза в один миг пробивает в скале глубокую трещину, так и привычная жизнь раскололась, и будущее представлялось тёмным коридором, упирающимся в наглухо запертую дверь.

* * *

Под пристальным взглядом полиции в штатском, под тихое урчание ворчавшего двигателя холодной машины, под тихий шелест колёс застревавших в ушах колыбельной отправились в Порвоо. Там меня ожидали новые миги, из которых уже невозможно вернуться назад…

Вдоль дороги, в массе густых, извилистых линий придорожных деревьев иногда появлялись прогалы с опушками леса, погружёнными в темноту, смягчённую матово-белыми пятнами лунного света. Из земли вылезали неровные цепи гигантских камней, хаотично разбросанных на фоне сумрачного горизонта. Появились зыбкие образы, пробегающие мимо полей. Я смотрел в пространства, в которых события проросли шумом времени и заострились вершинами мрачных деревьев. Сначала они приветливо выползали из темноты, пойманные дальним светом машины. Потом стремительно проносились мимо, превращаясь в безобразных чудовищ, вылезавших из зеркала заднего вида. Их суковатые руки под-нимались в пространства и махали мне вслед ворожащими взмахами. Оглядываясь назад, я пытался, но всё никак не мог разобрать сути коварства их изменений, как, впрочем, и сути своей супруги, которая в каждой радости видела неминуемое горе, а во всякой гармонии легко находила изъян. И тут я вспомнил, что первый она нашла в бухгалтерии моей финской компании, и как-то само получилось – её подруга оказалась на месте бухгалтера. В сознание врывались новые миги воспоминаний – ограбление офиса; обеспокоенные глаза супруги; её лицо, превратившееся в маску; дрожь в голосе и долгие паузы между словами. Случайное ли совпадение – появление в доме глумливого дипломата (то есть шпиона) в день ограбления – надменного, колкого, со злобой в прищуренном взгляде? О Боже! Роковое наследие – дочь шпиона вторглась в мою действительность накануне злосчастного ограбления. Много раз я заставал её за моим рабочим столом… она листала мои документы, прикрываясь покорной улыбкой. Я нашёл ключ к разгадке захвата??…

… Мысли путались в гуще леса, бежавшего вдоль дороги. Звёзды в просветах тёмных верхушек придорожных елей вызывали в памяти ту высоту, на которую я её вознёс и придумал ей бесценные женские свойства, не замечая коварства…

После минут сорока полусонной дороги стали попадаться дома. И, наконец, заполнили собой окрестности, плоские как столы. Добравшись, мы долго стояли в ночи под дверью провинциальной гостиницы финского городка, населённого шведами, и уже собирались сменить ночное пристанище на другое, как заспанное лицо, натягивая на себя выражение приветливости, вдруг выросло на пороге сонно приоткрывшейся двери. Гоша, словно сапёр, первый вбежал в незнакомую комнату и, обнюхав все закутки, вскочил на кровать и встал в гордую позу, виляя хвостом. Протяжным, как флейта, мелодичным и звонким настойчивым лаем разорвал тягучую тишину спящей гостиницы, оповещая всех о своём вкладе в обеспечение безопасности.

Во время прогулки, с утра, сверхчувствительный нос погрузил его в мириады порвовских запахов, бросавших пса от куста к скамейке, от фонарного столба к парадной лестнице. Везде он читал сообщения, на каждое из которых его природный инстинкт заставлял оставить ответ. Не переставая поднимать правую заднюю, чтоб написать очередное послание, каждый раз он замирал с видом профессора столичного университета, приехавшего в провинцию. Его утренняя писанина, казалось, начинает новую главу нашей жизни…

Звонок от Кати вернул к происходящему:

– Пап, привет, я уже в поезде.

– Чудесно, Катюш. Я бы тоже с удовольствием рванул с тобой в гастрономический тур по Москве.

– Ты там себя береги.

– Ты тоже. Не переживай, дорогая. Надеюсь, всё быстро улажу и скоро увидимся. Целую, Катюш.

Ранний звонок. Как будильник. Проснувшись, стал звонить Дашкиной маме и после многих длинных гудков неожиданно Дашкин голос:

– Пап, привет! Как дела?

– Привет, Дашенция. У меня всё как обычно. Работа. Но тут добавились кое-какие хлопоты. Как ты, дорогая?

– Мы с друзьями были на Красной площади. Очень красиво, но непривычно много народу. Уже собираюсь домой. Скучаю.

– Да, моя дорогая. Я тоже. Но, ты знаешь…так получается, что тебе лучше ещё на какое-то время там задержаться. Побудешь с друзьями.

– Что-то случилось, пап? Почему?..

Тут в трубке раздался пронзительный голос Дашкиной мамы:

– Что такое? Что ты ей сказал? Она расстроилась. Чуть не плачет… А я в новостях сегодня услышала…Что там случилось с твоим пароходом?

– Да. «Арктик Си» захватили какие-то клоуны, и Даше небезопасно сейчас возвращаться в чухляшку. Пусть побудет в России, пока тут не рассосётся…

– Ты в себе? Ей же в школу. Мы завтра же приедем.

– Твоё право, но попытайся подумать о Даше. О том, что длянеё безопасней оста…

Короткие и холодные гудки…

Мы с Гошей вернулись в гостиницу. Утренние газеты, которые с чашкой горячего шоколада и почему-то холодного круассана, который подали на завтрак, кишели кричащими заголовками о террористическом захвате «Арктик Си». Во всех статьях журналисты захлёбывались предположениями и всевозможны ми домыслами. Называли мой пароход кораблём[4], рассуждали о моей сопричастности к перевозкам ракет с ядерными боеголовками. Говоря о причинах захвата, выпячивали знание английского, называя груз на борту из соснового пиломатериала красным деревом (Redwood – это сосна, но если переводить отдельно слова, то получится Красное дерево); фонтанировали сценариями лихих разборок бандитов и наркомафии.

По дороге домой решили проехать изрезанным берегом моря, сквозь леса, между которыми иногда открывались виды финских архипелагов, где мы часто ловили щук, и маленький остров – владение Класа Фалениуса, на котором он с Пале Кескинен 11 лет назад организовал для меня вечеринку в честь рождения Дашки – до сих пор у нас хранится пробка от шампанского, распитого за здоровье дочери.

Вернулись в дом с уже остывающим каменным полом, породившим холодное ощущение, что мы покидаем его навсегда, и как только все часы в доме пробили тринадцать, явился Раббе…Он с участием выслушал утренний, ни о чём, просто как напоминание о начавшейся буре, мой разговор с бандитом, входившим во вкус, словно попавшим в зависимость от регулярных сеансов. Как бы рассуждая с собой, Фон Раббе сказал:

– В Финляндии нет ни опыта, ни специалистов по переговорам с террористами. Я договорился с коллегами в Швеции. Вечером… его зовут Патрик – он профи – вылетит из Гётеборга. Будет вас консультировать, чтоб, не дай Бог, никто не пострадал. Он останется с нами на весь период, пока не закончится операция…

* * *

Затем в сопровождении машины без опознавательных знаков мы отправились на север. В ста километрах от Хельсинки свернули на хутор; оторвавшись от трассы, машина нырнула в тень громадных деревьев, заскользила вниз, по разбитой дороге, по деревянному мостику над ручьём, очутилась в жёлтых полях цветущего проса, откуда открылся вид на захватывающие дух просторы безбрежного озера. Вдалеке, сквозь поднимающуюся над полем дымку, виднелись два деревянных дома, и пыльная дорога вилась, спускаясь к безлюдному хутору, к которому бежала чёрная точка – вероятно, собака. Просёлочная дорога уводила направо, проносясь вдоль седых безликих цветущих кустов, под крики птиц, взволнованных появлением странников. Разлитая повсюду тишина по мере приближения к хутору наполнялась редкими человеческими голосами, к которым примешивались ржание лошадей, крик петухов и тихий шелест колёс нашей машины.

Прорываясь сквозь повсюду разлитую тишину, крик круживших над озером чаек через открытое боковое окно врывался в салон, заглушая восклицания диктора, с утра не перестававшего вещать о террористическом захвате моего парохода.

Пока добирались по дороге на хутор, пришли новые вести, вполне ожидаемые, от Воронова. Он сообщил, что офис стал похож на осаждённую крепость – окружён журналистами, через главный вход не войти, вокруг здания телекамеры, микрофоны. На работу пришлось пробираться через подземный гараж. На балкон не выйти: тут же сфотографируют. Пень (Стародубов) всё утро страдает: курить приходится выходить во внутренний дворик.

Потом Воронов перешёл к сути дела. Сообщил, что шведские трейдеры отказались принимать под погрузку наш пароход, и ещё три судна должны подойти на этой неделе. Кроме того, предупредили о том, что, видимо, не возьмут весь флот, ранее подтверждённый на август.

Найти же загрузку в споте, на мёртвом рынке летнего месяца невозможно. В это время для фрахтователя выгодно зацепиться за любую причину, чтоб отказаться от своих обязательств по выполнению контрактов. На столь низком рынке им не составит никакого труда найти пароход за меньшие деньги. Они, словно музыкант, обманутый мэром Гамельна, отказавшимся выплатить вознаграждение за избавление города от крыс, с помощью колдовства волшебной дудочки уведший за собой детей, кинулись в поиск дешёвых судовладельцев, подбирающих всё, что болтается на спотовом рынке. Значит, наш флот встанет, и, очевидно, надолго. Всего за месяц накопится без работы судов пятнадцать. При ежедневных расходах более 5.000 каждый день нужно готовиться доставать из кармана под стольник. Как эффект домино, цепляясь одна за другую, посыпятся наши костяшки вместе с добрым именем под тявканье журналистов. Восстановить репутацию в обозримом будущем невозможно.

Выполняя функции индустриального судоходства Лесопромышленного комплекса финнов и шведов и имея контракты долгосрочных, на несколько лет обязательств на перевозку пиломатериалов, мы брали флот в коммерческое управление и тайм-чартер также на долгосрочной основе. Таким образом закрывали три четверти всех объёмов для перевозки. Одну четверть объёма фрахтовали в споте и перевозили собственным флотом.

Многие юридические эксперты от фрахтователей интерпретировали новости медиа как форс-мажор и пришли к выводу, что есть основание для прекращения действующих обязательств.

А в результате наш флот, работающий на долгосрочной основе, оставался в простое. В отношениях же с судовладельцами на нас висели твёрдые обязательства и перспектива платить за аренду судов до окончания действия всех контрактов, либо средств компании, в зависимости от того, что наступит быстрее…

* * *

В этот день мир медийных представлений проявил устрашающую власть, и, впервые попав в эпицентр информационной бездны, я столкнулся с её разрушающей силой изнутри.

Ни с того ни с сего прогремела труба «Правды Севера». Как чёрт, выскочила из табакерки журналистка в Архангельске. Её коварный писклявый голос немедленно подхватила сначала жёлтая YLE в Финляндии, затем раздалось многоголосие отвратительных звуков по миру. Логино-ва, возможно, не ожидала такого эффекта от действия волны, которую она запустила в Архангельске, видимо, то ли удовлетворив своё журналистское любопытство, то ли выплеснув накопившийся негатив. Как, возможно, положено журналистам, она провела «расследование» и заключила – эврика! – подкрепив догадку мнением специалиста из судоходного мира, на которого и ссылалась. Пётр Иванович Забабахин, опытный грузчик архангельского порта, поведал ей по секрету:

«Вы знаете, милочка, всё очень просто. Судоходство, знаете ли, как шахматы. Для умных ребят. Они все ходы просчитывают наперёд. На низком рынке – наш случай, когда флот без работы, судовладелец, чтобы не нести убытки, сам организовал «захват» своего парохода. Потом посреди Атлантического океана его затопит. С грузом. Они готовы на всё – и с экипажем. Знаешь ли – очень циничные люди. Для того, чтобы получить страховку. Получат 5 миллионов. Закроют финансовые дыры, и для них всё шито-крыто».

Воодушевлённая небывалым успехом (хотя, по правде, секунду-другую она убивалась от того, что не увидела своё имя в многочисленных перепечатках её опуса) и пребывая в зените своей журналистской славы, она проникла в незащищённый офис «Солчарта», возглавив паломничество коллег, устроивших суету в обычно тихом пространстве. Не обращая никакого внимания на лица родственников членов экипажа, наполнивших своим напряжением атмосферу компании, она зацепилась за Карпенкова, неотступно преследуя его с микрофоном в руке. Сзади Николай постоянно слышал её оживлённый, визгливый голос. И когда ему захотелось освободиться от всего бедлама, происходящего в офисе, хоть куда-нибудь провалиться, прийти в себя, он, направляясь в туалетную комнату, сначала хотел сдержаться, но вспомнил статью и, обернувшись на голос Логино-вой, напоролся подбородком на микрофон. И не сдержался:

– Мадам, что вы предпочитаете подержать? Вообще, я женат, но там… в тайной комнате… может быть, только вам…

* * *

В этот день началось нечто особенное: на глазах, казалось, рушились все преграды, заграждения, дамбы, и скрежет их разрушающихся ворот нарастал с такой силой, что становилось ясно: ворота не выдержат, вот-вот рухнут под напором медийной стихии, которая, сметая всё на своём пути, на глазах превращает в обломки годами каторжного труда и самопожертвований выстраиваемую Компанию.

До этого дня я был знаком лишь с исполинской мощью морской стихии и непреодолимой силой энергии гор.

Как каждый моряк, не однажды испытывал страх перед разрушающей силой моря, когда сутками приходилось сдавать и принимать штурманскую вахту в одной точке на карте, управляя огромным судном «носом на волну». Иначе перевернёмся. И каждый час, выходя на крыло капитанского мостика, расположенного на высоте одиннадцати метров над ватерлинией, чтобы взять пеленги на вершины Норвежских гор и держаться окоченевшими от холода руками за поручни пеленгатора, чтобы не смыло за борт коварной волной, накрывающей с головой.

Или в холодных просторах неспокойного Баренцева моря, где зимой обледенение судна нарастает так быстро, что, единственный способ не превратиться в ледовую глыбу и не перевернуться – скалывать лёд. Вручную. Ломами и топорами. Подавать пар на палубу. Часто в штормовую погоду несколько дней не до обычного сна, кто как устроится в ожидании, пока природа утихнет, перестанет бросать огромное судно, сотрясая ударами волн, и, с замиранием в сердце, принимать сигналы МЭЙДЭЙ с соседнего судна, не имея возможности к нему подойти. Не спасти моряков, поскольку, если отвернуть от курса «носом на волну» – нас вмиг опрокинет. Не успеем подать сигнал о помощи.

Слова, как вода, меняющая одно состояние на другое, сохраняя свойства разрушительной силы.

Горы так действуют, что сначала невозможно себе представить, как поэтичны озёра и прекрасны горные водопады, как величественны ледники и божественные пейзажи бескрайних снежных полей, переливающихся в ярких лучах близкого солнца, настраивающих душу на возвышенный лад настолько, что располагают к молитве, а в расщелине, на дне двухкилометровой пропасти, над которой повисли хижины, цветут сады. И когда закрываешь глаза, эти пейзажи остаются перед тобой, и воображение восхищается всеми подробностями, следит, как разматывается клубок впечатлений. Обыденность забывается, выворачиваясь наизнанку, и наполняет тебя адреналином, когда благостное спокойствие оборачивается обманом. Часто, находясь на вершине горы, замираешь, охваченный вдруг налетевшей снежной бурей. И не видно ни зги, когда накопленная миллионами лет энергия гор, обращённая в снежную лавину, ломает только что появившуюся самоуверенность покорителя вершин, обращая все его мысли в поиск путей к спасению с ощущением собственного ничтожества перед непреодолимой силой, превращая усилия победителя в борьбу за выживание.

Расплывчатость мыслей о борьбе за жизнь, навеянная мельканием домыслов и предположений внезапно свалившихся новостей, каждая из которых была разрушительней предыдущей, засасывали в эпицентр незнакомой стихии, которая на глазах начала стремительный процесс разрушения Компании.

Нужно было остановить скрежет их спекуляций, безудержность громкой воды, начавшей просачиваться сквозь ворота плотины нашей Компании. До сих пор мы не нуждались в рекламе. Непонятно, что делать. Никогда не было даже веб-страницы.

В каком-то порыве поиска справедливости я набрал номер делового журнала, который выписывал несколько лет. Сонный голос ответил:

– Все в отпусках. Позвоните после пятнадцатого.

– Спасибо. Если дотянем, то непременно.

В этот же день нашлась – как всегда, неожиданно – добрая девушка – главный редактор бог знает какого журнала. На русском. В Финляндии.

Без блеска в глазах, тоже сонно, но согласилась подзаработать. Писать опровержения в прессу, но вскоре, не выдержав ритма быстро меняющейся информации, соскочила.

Пока общался с главным редактором, сбросил в литовский офис, IT-шнику графику логотипа и подобрал материал для создания сайта, на котором к вечеру выложил всё, что нашёл под рукой: сертификаты три А; документы о значимости нашей компании; что-то ещё – с тем, чтобы снизить градус накала, прояснить расплывчатость мути, мелькающей в прессе…

Чуть отлегло. Потом неожиданно среди знакомых Кати нашёлся спецкор в Стокгольме. Он проявил большой интерес, брал интервью и публиковал статьи в одной из центральных российских газет. К хлопотам по спасению судна, Компании добавились ночные наброски и правки статей, которые он присылал после наших дискуссий перед тем, как отправить в редакцию, чтобы успеть напечатать в утренних новостях.

Тут я обнаружил, что письмо мне давалось не просто, мысли ложились на текст принуждённо, не связанно, это оказалось искусством таким же, как судоходство, равным всем знакомым мне искусствам. Мысли о необходимости точного изложения обострялись опасностью, чтоб не дай Бог, не вызвать озлобленность террористов, не подставить людей, живших в плену парохода. К счастью, статьи спецкора стали источником правдивого изложения, одним из немногих, реагировали на глумление ветреной прессы. Как будто открещиваясь, финны называли меня бизнесменом русского происхождения, а русские говорили – финский бизнесмен.

* * *

Дорога привела к деревянному дому. Поднявшись на крыльцо, мы услышали, как сначала зашаркали растоптанные башмаки, потом дверь приоткрылась и на пороге появилась домохранительница. «Госпожа Peikkonen (Троллева)», – представилась дама, по-видимому, хозяйка, которая словно только что вылезла из-за печки – в округлом теле, с белым лицом, таким же округлым, и глазами, добрыми, как у маленького гиппопотама.

Мы словно попали в страну Муми-троллей. Не хутор, а дом. Не дом, а избушка, которой никто не видел и не дай Бог. Побоюсь. В таком доме хранительнице должно быть, по крайней мере, четыреста лет, и ей моего приветствия, как и мне её приглашения, не понять. Стою у порога, как засыпаю. Где я? Как будто нежилое пространство. Есть хутора, где живут, а есть избы, что сами живут. Вне людей: приступком за печкой, ухватами, ходиками на стене, ступенями, стуками, шагами, тенями – всем кроме людей. Необитаемые, но столь живые, что стоят живые, или жившие раньше, что сами живут четыреста лет, как хранилище жизни, но уже без событий. Забывшие про суету и затихшие…

Потом спешный подъём по деревянным ступеням. Нога обычно сама узнаёт, но здесь постоянно обманывается. Как потерялась. Не узнаёт. По ним поднимаемся выше, а хозяйка идёт ещё выше. И кажется, что выше нельзя, потому что нет выше. Наконец, войдя в полумрак, вверяюсь знающим стенам. Они точно знают дорогу. Куда-то ведут. Я не знаю куда. Знаю только одно: иду в игру, и под ногами половик со следами той же игры. Вглядываюсь, и чего только тут не увидишь, ибо чего только нет в игре Муми-троллей. Войдя внутрь, мы попали в опрятное убранство, оживающее на наших глазах: звонко запевшее чистой посудой, перекликающееся с ходиками, тикавшими на стене, горячими шипящими разложенными на столе угощеньями, похожими на традиционное подношение домового. Закопошились редкие вещи, сбрасывая с себя многовековую усталость. Зашевелились деревянные лавки, они все вдруг переместились к столу, и, расправляясь, зашуршали половики ручной работы. Освободившись от пролежней, они распрямились, направляли к столу, приглашая отведать с дороги. Из печки тянуло только что выпеченными карельскими пирожками – и тут же стоявшие возле неё ухваты зашевелились, запрыгали в умелых руках хозяйки – и на столе, как на скатерти-самобранке, одно за другим появились финно-угорские угощения: саволайский суп из ячменной муки и клёцками из свиной крови mykysoppa – стоял во главе стола; карельские пирожки; десерт – каша из смеси ржаной муки с солодом – Mammi и в берестяной коробке запечённые в печи лакричные конфеты – тоже из корня солода с солью и нашатырём salmiakki, которые в рот не берут нигде в мире, но обожают в Финляндии…

Во всём убранстве избы, пропитанном теплом и уютом, было заметно, что домовой здесь доволен и счастлив; в ночное время он, видимо, выходил помогать хозяйке наводить чистоту и содержать простор помещенья в уюте.

Простор, который самый быстрый одолеет лишь за неделю. Перекусив, мы снова пошли коридором, по которому хожено-перехожено. Шли по следам всех тех, кто ходил до нас, мой слой следов здесь, сегодня, четвёртого августа, будет последний в четырёхсотлетней истории наслоения всех шагов, как наслоение звуков настенных часов затейливых мастеров. Старшему из них – всё это время. За прошлым уже не угнаться, оттого что долго идём по таким коридорам, а хранительница никак нас не дождётся. А дождавшись, заботливо поселяет в маленький тихий домик. Светлая комната дышит травами, запахами окрестных полей и лесов. Изразцовая печь, покрытая лазурным кафелем. Печь не люди мостили великаны дурили. И бесконечная ширь переливающегося на солнце озера, на которое больно смотреть от сверкающих на поверхности складок. Рябь, выгибаясь, поблёскивала переливом расплавленного свинца, с трудом помещаясь в небольшое окно давно не обитаемой комнаты. Наш домик с прилегающим к нему палисадником находился на освещённой солнцем, густо заросшей части хутора с прямой тенистой аллеей въезда, по которой давно не ездили. От хозяйства хутора с его лужайками, озером и избой Муми-троллей палисадник был отгорожен густой изгородью черноплодной рябины, в ветвях которой неутомимо пели дрозды, пожирая одну ягоду за другой. Слышался частый свист трёхголосых иволог, скрипучих и щебечущих нот, зависающих в промежутках будто бы для того, чтоб их влажные звуки целиком пропитали окрестность.

Выйдя во двор, мы попали в застоявшийся в неподвижном воздухе запах лугов, придавленный августовской духотой.

Какой-то особенный шум превращал крики чаек и жужжание шмелей в игру воображения и, застревая в ушах, менялся на искажённый скрамблером голос злополучного фантомаса.

Разбегающиеся вширь поля проса, охваченные сзади каёмкой леса, возрождали мысли о будущем. А к вечеру в их глубине показалась маленькая чёрная точка, которая, постепенно увеличиваясь, выросла до размеров машины Раббе, плавно подкатившей к главному входу избы. И как только замерший звук машины сменился на холодные деловые голоса пассажиров, появился Раббе фон Герцен с гостем из Швеции. И вдруг – чудо! быть не может! Может, раз есть! Неужели он? Дежа вю? Как же не он?! Он – Патрик! Тот самый, настолько тот самый, как если б сам произнёс: вот я. Мистика! Он был точь-в-точь похож на моего приятеля, брокера из Гётеборга, тоже Патрика, через которого мы фрахтовали все объёмы пиломатериалов из Швеции. Большие, кстати, объёмы. Переговорщик оказался настолько похож на своего тёзку, что в порыве дружеского рукопожатия, когда его губы сложились, словно в зеркале отразились улыбкой Патрика, я подумал, как тесен мир, и что вот с ним-то мы уж точно всё тут разрулим…

* * *

После некоторой суеты знакомства мы устроились на открытой террасе, залитой лучами робко сползающего с неба финского солнца. Оно уже казалось принадлежностью хутора так же, как толстая дикая утка, что приблизилась к нашим ногам и уставилась умоляющим взглядом. От яркого солнца глаза с трудом различали окрестности. Террасу слегка продувал свежий ветер с озера, и чтобы не разлетелись листы документов, разложенные на столе, на них поставили старинные подсвечники, заботливо принесённые вместе с карельскими пирожками.

Патрик, немного ссутулясь, закинув ногу на ногу и обхватив их скрещёнными в замок пальцами, вполоборота сидел во главе стола с уверенностью и спокойствием викинга. Что-то от поколений завоевателей было в его неожиданно строгом взгляде умных, небезразличных глаз. После знакомства он рассказал о своей дороге из Гётеборга.

Чуть позже идиллия разбилась низким голосом скрамблера, зазвучавшим из моего телефона, как только Патрик погрузился в прослушивание моих переговоров с ублюдком. Он, словно доктор, вслушивающийся стетоскопом в поражённое тело больного, плавным движением пальца прикасался к экрану, ставил на паузу, что-то отмечал, делая запись в блокноте. Но в телефон врывались звонки, и процесс прерывался. Сначала, совсем неожиданно, вторглась супруга Зарецкого, затем ворвался их сын, к ним после небольшого перерыва добавился рассерженный голос матери практиканта со злополучного судна. Статью Логиновой все прочитали. Их мольбы не топить пароход мешались с угрозами. Все были в гневе. И в разговорах мне с трудом удалось сохранить хладнокровие, попробовать убедить их в том, что мы делаем всё возможное… Мучительно долго тянулись мои непростые беседы с родственниками членов команды, так долго, что, казалось, закончилось короткое финское лето. Моих собеседников на террасе уже разморило тёплое местное солнце. К концу беседы оно, ещё цепляясь последним лучом за небо, тонуло в глубине бескрайнего озера, окутанного туманом. С одобрительным пониманием дождавшись меня на террасе, гуру переговоров в компании Раббе и двух молчаливых коллег продолжил прослушивание записи переговоров. И, как потом оказалось, Патрик во всём сразу разобрался и удивительно просто выразил мысли в той свежей последовательности, в которой они рождаются в голове и пока ещё живы, не превратились в путаницу размышлений, не задеревенели. Перед тем, как приступить к обсуждению плана, он детально прокомментировал всё, что услышал:

– На этом этапе у нас один инструмент достижения цели – вербальный, – начал он. – Подобные переговоры – это в первую очередь сам язык и понимание собеседника. В вашем общении слышны переплетения понимающих интонаций, нисходящие модуляции голоса, выражающие сочувствие, например, к положению солдат, «дошедших до отчаяния». Это всё показывает вовлечённость в процесс и в то же время является необходимым отвлечением внимания от трагической ситуации, снимает напряжение и предохраняет людей от необдуманных действий. И ваше приглашение на спарринг звучит как приглашение на казнь, застревает в памяти осознанием неминуемого возмездия. Он знает ваш опыт побед на татами и в бизнесе, знает вашу готовность идти до конца, защищая компанию и близких, она сбивает его с толку и, я полагаю, нарушает их планы. Он, очевидно, вернётся к теме татами.

Да, да… В общении много «Да». Тактичное повторение за собеседником «Да», повторение его же фраз и словосочетаний привело к разговору на одном языке. А рискованно-жёсткую концепцию «нет» в энергичном начале: «Собрался мне угрожать, гадёныш. Забудь мой номер телефона, клоун», – странным образом удалось обратить в согласие (использование «Да»). В частности, через вопросы, ничего не значащие на первый взгляд: «что за наличные?»; «что за источник?» (говоря об источнике получения денег) и уточняющие вставки, с неподдельным непониманием и желанием разобраться, почему шестьдесят тысяч нужно умножать на двадцать пять в то время, как экипаж всего пятнадцать, вы говорите об обеспокоенности, где взять деньги, чтобы решить проблему спасения экипажа и судна. К месту звучат рассуждения о ссуде и экономической ситуации в банках, сложностях получения кредитов и о возможности продать пароход. Всё это вызывает доверие у оппонента. Получено много «Да», что само по себе хорошая база для ответа на важный вопрос, который за этим непременно последует. Промежуточное «Да» увеличивает вероятность получения «Да» в критический момент, когда нужно будет принять решение, а поскольку ваш оппонент уже много раз соглашался по ходу переговоров, он начинает считать сказанное вами своей идеей. Будьте уверены, он в дальнейшем её реализует через «Да». За короткое время через «Да» удалось подвести к самому важному шагу в переговорах – сказать: «Нет». Как мы уже обсуждали, в подобных переговорах важна откровенность. Настоящая откровенность в переговорах начинается с «Нет». На первый взгляд, парадокс, но ценность сказанного «Да» не является позитивной для достижения цели переговоров. И несмотря на то, что «Нет» воспринимается как возражение, как нечто отрицательное, во время переговоров «Нет» является знаком того, что вы обдумали создавшееся положение и, оценив возможности, готовы взять на себя ответственность за то, что обозначено «Да». В результате вам доверяют – и поэтому, сказав «Нет», вы полностью управляете ситуацией. Здесь правильно начать с убедительного заявления о том, что денег у вас нет, но сделать это осторожно и ни в коем случае не говорить «Нет» таким образом, который задевает гордость бандитов. Вам удалось выбрать момент и аргументированно изложить, что нет денег, подкрепив свой отказ анализом рынка, и недвусмысленно сообщить, что вы не собираетесь больше это обсуждать, перевести переговоры в совместный поиск источника финансирования и поддержать его фонтанирование заготовленными идеями. Через «Нет» мы получили важную информацию, которую не получишь другими способами. Стало известно, на что он уполномочен. Во всяком случае, в диапазон его действий не входит убийство – конечно же, при условии, что оппонент не болен, – уточнил Патрик. – Через «Нет» мы получили то, что нам нужно, – отсрочили момент выплаты. Учитывая масштабы всей операции, ясно, что решение принимает не тот, с кем вы разговариваете. Таким образом, преодолена пропасть между вами и людьми, которые принимают решение.

Более того, из бесед очевидно, что конструкции, заготовленные для переговоров, построены на противоречиях между тем, что он говорит, и их действиями и намерениями. Это, например, подтверждается его набором слов о «построенном бизнесе по получении денег от страховых компаний»; «о 25 солдатах на борту», что явно не так… из этого делаем вывод, что, когда он говорит, что не находится на борту судна, – он очевидно там. А когда заверяет, что их действия направлены не против вас – имейте в виду, что их истинные намерения в том, чтобы причинить ущерб Компании и вам лично. Очевидно, что мы имеем дело со спланированной угрозой, цель которой, вероятно, – создать вам сложности, вытеснить с рынка, разрушить репутацию. Впрочем, когда он говорит, что они увидели в новостях, как шведская полиция захватила пароход, и решили, что они тоже могут, – доказывает их присутствие на борту после организованного ими захвата судна 24 июля.

В последующих разговорах я бы вам посоветовал использовать приём с цифрами. Старайтесь избегать круглых цифр (с окончанием на 0). Они воспринимаются как временные, приблизительные, которые вы можете легко заменить. Используйте что-то не округлённое. Скажем, точное число 78 388 воспринимается как результат обдуманных вычислений и увеличивает важность сказанного, повышает доверие оппонента тем, что вы проработали вопрос.

Здесь могу привести совсем свежий пример из моей практики, – увлёкся Патрик, – я был в роли переговорщика. Похитители требовали 500к, а мне удалось получить ценную информацию о том, что выкуп будет спущен похитителями на выпивку. Я поставил цель заплатить не более 5к – на выпивку достаточно, правда?

Сначала требования снизились до 25к. Тогда я сделал предложение заплатить 3к. После этого на какое-то время наступило молчание – восприятие экономической реальности полностью перестраивалось. Я выиграл время. И когда раздался звонок, предложение было меньше 10к. В ответ я сказал, что дополнительно к денежной сумме передам похитителям плеер для дисков. Разумеется, он им не нужен. Но в этом и хитрость. Ровно через 6 часов они согласились на сумму меньше 5к (не круглую!). Женщину спасли. Что произошло? Похитители поняли, что «додавили» до предела, раз вместо денег им стали предлагать плеер. Таким образом, если мы можем пойти на уступки во время переговоров, значит, и другая сторона может делать то же самое. Надо только их к этому подтолкнуть.

И старайтесь не задавать закрытых вопросов, на которые можно ответить односложно – да/нет. Вместо этого используйте вопросы журналистского плана: кто, что, когда, почему и как. Эти вопросы настраивают оппонента на размышления и заставляют высказываться более детально и ёмко. А вопрос «почему» всегда несёт обвинительный оттенок и может вызвать встречный огонь.

Вот вам список некоторых вопросов, которые нужно использовать в зависимости от ситуации:

– что в этом важно для вас?

– что я могу сделать, чтобы улучшить нашу ситуацию?

– как бы вы хотели, чтобы я поступил дальше?

– из-за чего мы оказались в этой ситуации?

– как мы можем решить эту проблему?

– какова ваша цель? К чему мы пытаемся прийти?

– как я могу это сделать?

Как и сложилось в разговоре с бандитом – в момент, когда вы испытываете затруднения с ответом на какой-то вопрос, ссылайтесь на усталость или плохое самочувствие.