Люди Арка. Книга 1

Основная роль машин, включая компьютеры, заключается в расширении наших возможностей. С тех пор, как мы взяли в руки палку, чтобы достать до ветки повыше, мы использовали наши инструменты, чтобы расширить наши возможности, физически, а теперь и ментально. Мы собираемся объединиться с нашими компьютерами и стать умнее.

Мы уже это делаем.

Рэй Курцвейл

1. НОВОЭОН

Сейчас пока ещё 3920-й эон от Рождества Траскова. Завтра будет 3921-й, и поэтому в центре гостиной стоит вытянутый овальный стол, а вокруг него – мы. Стол ломится под весом разнообразной еды, по большей части авторства Ма (кухонный гастропринтер – её личная гордость).

Ма поднимает в эфир сосуд, наполненный винумбулой, и взглядом требует от меня того же. Остальные уже на ногах, но осмотрительно молчат: Ма злить никто не решается. Они знают, что я никогда не любил Новоэон, ибо каждый такой ритуал неотличим от предыдущего, а весь их смысл сводится к пугающей экзальтации на тему неумолимого оборота гигантского колеса времени…

Сейвер, мыслю так, будто мне не сорок семь эонов, а все два центума.

Саю, мою сестру, которой на днях исполнился двадцать один эон, всё ещё не оторвать от кукол, ну а я никак не могу привыкнуть брить своё лицо по утрам. Щетина настигла меня гораздо позднее сверстников, но, явившись в один прекрасный день, не стала мелочиться. Стоило бы подумать о лазерной процедуре по удалению волосяных луковиц с подбородка. Но наша 142-эоновая мама, которую я с детства зову просто Ма, негативно относится к любым вмешательствам в «дарованную Сейвером» внешность. А это значит, что эонов до пятидесяти, пока мы живём вместе, я буду вынужден начинать каждое утро с борьбы за гладкое лицо.

Термос с винумбулой стоит на столе напротив меня, и я могу в деталях рассмотреть в его холодной металлической поверхности своё угрюмое, хоть и начисто выбритое, отражение.

Я – эфин.

Когда люди Нулевого Центума (а их на тот момент было немногим свыше четырёх тысяч) сумели выжить и обустроить своё первое небольшое поселение на Арке, следующим их шагом стало знакомство с остальной территорией планеты. Они разделились на четыре группы, каждая из которых намеревалась заселять и осваивать свой собственный регион. Так образовались четыре крупнейших современных этноса: эфины, хефесы, аполлы и краты. Предки моей коммуны поселились в травянистых степях средних широт, кишащих мелкими травоядными зверьками, быстрыми и бесшумными.

Эволюция на Арке работает по другим законам, нежели земная. Здесь другой эфир, другая аква и другая терра. Мы эволюционировали быстрее, чем это могло бы произойти на покинутой планете. И всё же, мы остались людьми, хоть и изменились снаружи. Особенности местности, где обитали эфины, определили наш внешний вид: больше средних уши с заострёнными концами для лучшей локации добычи среди высокой густой травы и гипертрофированные клыки для лишения той самый добычи какого-либо шанса на спасение. Звучит жестоко, но всё это давно в прошлом: уже как тысячи эонов мы не лишаем животных жизни ради пропитания. Вместо этого мы употребляем необходимое для организма мясо, синтезируя его искусственно в гастропринтере, как и практически любую другую пищу – достаточно иметь образец ДНК нужного продукта.

Другую внешнюю особенность эфинов наука пока не смогла объяснить до конца. Пигмент в зрачках наших глаз устроен так, что всегда реагирует на эмоциональное состояние человека и меняется в зависимости него. Так, испуганный эфин будет иметь бледно-голубые глаза с порхающими в них прожилками серебра, а разгневанный – пульсирующие кроваво-красные или даже чёрные, как космос, лишись он всех звёзд разом. Мои глаза от природы светло-зелёные с примесью сочного жёлтого – цвет, который мы называем «грами» (от имени вида местной ядовитой травы).

Помимо отличий в наших организмах, каждый этнос характеризуется обобщающими поведенческими чертами и склонностями. Так, считается, что эфинам легче других даются науки, особенно точные, а также обучение в целом. Я не любитель стереотипов, да и кажется такое описание слишком уж плоским, но, признаюсь, если дело касается фактов или цифр, мне не составит труда осуществить всевозможные сложные операции с ними в уме за считанные секунды. С другой стороны, благодаря имплантированным церебральным микрочипам – круглому белому жемчугу – сейчас буквально каждый имеет возможность почувствовать себя эфином. Что ж, я не против, если это способствует всеобщему благу и процветанию. Аркане – сторонники коллаборативного прогресса, и я не исключение.

Я поднимаюсь сам, поднимаю свой сосуд и задумчиво вглядываюсь в панорамное окно, пока Ма одаривает собравшихся витиеватой речью о наших достижениях в уходящем эоне и надеждах на новый. Отдельного внимания, как обычно, удостаивается Сейвер и его бесчисленные благодеяния. За окном ей вторят залпы ослепляющих игнитов, расплёскивая флуоресцентные брызги в тяжело нависшую над урбом ночь. Тысячи цветных точек разбегаются в стороны, а после резво сбегаются вновь, чтобы преобразоваться в изображения фестивального характера. Сая обожает мигающие нивинки, а отцу больше по вкусу улыбчивое лицо Сейвера, сотканное из роя трудолюбивых цифровых светлячков. Отец важно хмурит чёрные брови и слегка кивает в сторону нависшего за окном лица, как бы сообщая тому, что всё идёт по плану и тот может не беспокоиться. Однако, когда игнит гаснет, чтобы обновиться и заново повторить запрограммированный круг поздравительной иллюминации, отец украдкой велит окну быть тише, дабы взрывы не побеспокоили Ма и не помешали её нескончаемой праздничной речи.

– Дай нам Сейвер, чтобы следующий эон был таким же продуктивным, как и истекающий. Слава Сейверу! Слава ИИТ!

– Слава ИИТ! – торжественно вторим мы.

Домашний робот по имени Руни сообщает присутствующим об официальном начале нового 3921-го эона. Я, Ма, отец, мой старший брат Фарик и ещё одиннадцать членов коммуны различной степени родства и соседей по убикору вскидывают в эфир сосуды с винумбулой и, стукнувшись ими так, что лиловая жидкость вспенивается ещё сильнее, пьют до дна. Единственный человек за столом, лишённый этого «удовольствия», – это Сая, которой поднятый шум вовсе не мешает размякнуть в своём кресле и, прикрыв глаза, погрузиться в богатый мир детских сновидений. Зажатый в её руке плюшевый жёлтый зверь, с которым она почти никогда не расстаётся, выглядит так, словно вот-вот задохнётся в крепких тисках маленькой девочки. Хотя дело всего-навсего в его огромных, почти выпученных глазах, удивительно неплохо гармонирующих с торчащей на макушке куклы кривой антенной.

Ма смотрит на мирно сопящую Саю порозовевшими от нежности глазами и негромко просит отца транспортировать её в сомнум. Я осознаю свой шанс и повторяю в точности за сестрой.

– Очень умно, Тоа, – слышу я строгий голос мамы сквозь темноту опущенных век. – Мы все оценили твой талант. А теперь «просыпайся» и не позорь меня перед дедушкой Хаззой.

Я приоткрываю один глаз, чтобы увидеть дедушку Хаззу, неотрывно сверлящего взглядом копчёного рубрума, разлёгшегося в неоднозначной позе на тарелке перед ним. Очевидно, дедушка не в курсе ни о моём провалившемся плане, ни, вероятно, о действиях кого бы то ни было ещё из сидящих за столом, ибо, судя по всем внешним признакам, он активировал персональный стрим (перстрим) и в данный момент полностью увлечён происходящим на экране, видном ему одному.

– Отец! – возмущается Ма, несильно шлёпнув деда по руке. Тот дёргается, словно кресло под ним на секунду стало электрическим, и панически осматривается по сторонам, медленно вспоминая, где он и зачем. Он задерживает взгляд на отце на мгновение дольше, чем на остальных, будто видя его в первый раз и решая, достоин ли этот густобровый камрад делить с ним один стол. Отец добродушно хлопает дедушку по плечу (тот проседает в кресле, ответившем на это жалобным писко-скрипом) и встаёт, дабы осуществить распоряжение Ма. Я решаю больше не рисковать (зрачки маминых глаз опасно побагровели) и вместо этого воспользоваться преимуществами своего положения.

Обычно я не ем на ночь глядя, но копчёный рубрум слишком уж настойчиво транслирует свой аромат мне в нос, из-за чего слюнной секрет не медлит заполнить собой ротовую полость. Помимо мяса, я накладываю себе рагу из яичного цветка, перечную терру и картошку. «Я пожалею об этом утром», – думаю я, пока челюсти перемалывают первую порцию. Тем временем Фарик подливает мне ещё винумбулы.

– Фарик, не усердствуй, – осаждает его Ма, обслуживая тётушку Рэ с миской тушёной гравирепы.

– Я же не себе! – протестует он.

– Вот именно. Ты хочешь, чтобы твой брат осрамился, не успев прожить и дня в новом эоне?

Ма никогда не была известна своей деликатностью. Фарик неубедительно скрывает ухмылку и ставит термос так, чтобы я при всём желании (будто оно у меня теперь появится) не мог до него дотянуться. Я чувствую, как капилляры моего лица разбухают под давлением хлынувшей в них крови.

Конечно, Ма намекает на печально известный Съезд Патриума N 918-го эона, а точнее, фуршет после него, когда я не рассчитал своих сил при обращении с «веселящими» микстурами и в результате напросился на кулачный бой с роботом-официантом, который, продиагностировав моё состояние, резонно отказал мне в очередной порции. Мне до сих пор сложно сказать, кто из нас тогда вышел победителем. Мне нравится думать, что я как минимум не проиграл (ведь чинить, хоть и разными способами, пришлось нас обоих).

– Что за шум, а драки нет?

Бодрый голос отца, вернувшегося в гостиную уже без Саи, лезвием тупого топора рассекает повисшее в эфире напряжение. Переведя взгляд с мамы, угрожающе поджавшей губы, на Фарика с его бегающими глазами, и, наконец, на утопающего в жаре собственного лица меня, отец осознаёт полную неуместность своего комментария и, трагически кашлянув, стыкуется с креслом, не проронив более ни слова. Для отца моя выходка на Съезде обратилась куда более сильным ударом, чем для кого-либо из нас: она могла стоить ему должности в Головном Сенате Патриума.

Вся власть на Арке строго централизована, и нет такого субъекта, который не являлся бы частью общей системы. Каждый Патриум (одна из восьми обитаемых территорий планеты) располагает своим органом власти, называемым Головным Сенатом. В Сенате нашего Патриума – N – работает мой отец. Такие как он решают вопросы, касающиеся жизни в урбах, разбросанных по подконтрольным им Патриумам. У урбов нет названий, есть лишь числа-идентификаторы – так, мы с коммуной проживаем в урбе N11, помимо которого есть первый (в котором и находится здание Сената), второй, третий и далее по списку. При этом, одними только Сенатами устройство власти на нашей планете не ограничивается.

Один раз в эон все Сенаты планеты направляют своих послов в Мировой Траскианский Альянс, штаб-квартира которого расположена на вершине северного полушария, на нейтральной территории, вдали от урбов, Патриумов и вообще какой-либо цивилизации. Чтобы добраться туда, членам Альянса не требуется транспорт: они посещают собрания виртуально, просто подключившись к закрытой сети. Ощущения не отличить от реальных, и поэтому каждый из них с уверенностью скажет, что был в штаб-квартире, хоть и не будет иметь ни малейшего представления, как здание выглядит снаружи.

Там, на севере, члены Альянса выполняют важную работу: они слушают и фиксируют резолюции одного-единственного и главенствующего над всеми ИИТ – Искусственного Интеллекта имени Траска. Никто из ныне живущих, даже членов Альянса, не видел его воочию. Никто не знает, как выглядит его исходный код и где расположены его серверы. Но всем нам известна одна простая истина: именно благодаря ему наша планета «всё ещё держится на своей орбите» (если цитировать мою Ма).

Люди в органах власти сменяют друг друга довольно часто, каждые шесть эонов, чтобы никого из них не успела заразить губительная идея выйти за рамки дозволенного, которое, по сути, сводится к осуществлению резолюций, принятых искусственным интеллектом. Только сам ИИТ на протяжении центумов эонов занимает свою должность, однажды возложенную на него людьми, побоявшимся взять на себя ответственность за планету. Его авторитет неоспорим, а работать на него считается большой честью, ведь это значит, что Верховный Алгоритм лично отобрал тебя, оценив по достоинству твои способности и потенциал. Вот почему отец так дорожит своим положением в Сенате.

Вот почему я не прикасаюсь к буле до самого окончания банкета.

2. ЮВЕНИС

Цвадень – это день посещения Ювениса. Урбане в возрасте от двадцати пяти до пятидесяти эонов стекаются в громадное здание, отражающее утренний солар своей холодной, завораживающей геометрией. Разумеется, технология виртуальной симуляции, наподобие той, что используется членами Траскианского Альянса, может позволить нам прослушать любую лекцию из комфорта собственного убикора. Однако ИИТ обязал нас посещать Ювенис физически, якобы с целью «поддержания социальных функций и стабильности психоэмоционального состояния ювенатов». Не мне судить, насколько это эффективно, но за себя могу сказать, что всё ещё не испытываю желания бегать по улицам голышом и бросаться на прохожих, угрожающе размахивая плазмодрелью. А значит, в этом что-то есть.

Когда речь заходит об успеваемости, помимо формальной обязанности, конкретно на меня ложится дополнительная ответственность: чем более высокие показатели в учёбе я буду демонстрировать, тем быстрее будет устранён негативный эффект от инцидента 918-го, до сих пор хранящийся в сети. Эту сеть – интерактивное хранилище всех данных, когда-либо произведённых человечеством, – мы называем «Ульем». Она связывает жителей планеты между собой с помощью жемчуга и позволяет нам пользоваться всеми её благами, где бы мы ни находились. Улей давно проник в реальность и стал неотделим от неё. Представить жизнь без Улья – всё равно что представить её без эфира, которым мы дышим.

Итак, в это хрустящее новоэновое утро, покрывшее необогреваемую инфраструктуру урба слепящим нивом, я мчусь по улице верхом на скутере, одетый в серую ювенатскую униформу, в направлении гордой и блистательной стеклокрепости Ювениса. Отдельные здания вокруг напоминают: «ИИТ – идеи, инновации, технологии». Такие аудиовизуальные голограммы украшают чистые светлые фасады, периодически уступая место яркой рекламе, а также неизменно счастливому лицу Сейвера, сияющему белозубой улыбкой на фоне отражающего стеклида небоскрёбов. Многие здания урба N11 имеют зеркальное покрытие: так свет от солара лучше распределяется среди бесчисленных зелёных насаждений, растущих на их стенах, балконах и крышах. Между небоскрёбами носятся шустрые белые такси и дроны-курьеры с посылками. Транспортные артерии урба в основном проведены в эфире, на большой высоте, в то время как нижний уровень отдан всевозможному индивидуальному транспорту, вроде моего скутера, и пешеходам. Сегодня их немало, учитывая ясную, хоть и довольно морозную погоду.

Я проношусь мимо важного вида женщины в жёлтом костюме, неспешно выгуливающей крошечную чёрную собачонку. Заметив меня, собака тут же срывается с места и бросается за мной вдогонку, отчаянно лая и поднимая на уши весь квартал, но в какой-то момент вдруг останавливается, как вкопанная. Можно подумать, что теперь это не живой пёс, а трёхмерная модель, которой забыли добавить анимацию. На самом деле хозяйка всего лишь отправила собаке ментальную команду прямиком в жемчуг: одна мысль – и питомец уже радостно бежит назад.

Тем временем я почти на месте. Стремительно растущее впереди здание похоже на гигантский ледник с идеально расположенными углами между полупрозрачными гранями.

Оставив транспорт в паркинге (скутер спускается под терру), я вхожу в главный порт здания и, не дойдя до мраморного аквона с аквой, исполняющей отрицающую законы физики хореографию для вновь прибывающих, поворачиваю в сторону западного лектория, где сегодня читают Хронику видов – один из тех предметов, которые я слушаю по большей части ради удовольствия. Сам я уже успел изучить материалы по предмету до заключительного курса и мог бы, как мне кажется, с лёгкостью заменить саму мадам Онри, будь я достаточно дерзок для этого. Но пока что я, стараясь не создавать лишнего шума, прохожу в торжественное пространство лектория, немного прищурив глаза от его атакующей яркости.

Уходящие в небо цветные витражи, опоясывающие помещение по периметру, фильтруют соларный свет, превращая его в кристаллы уникальных форм и оттенков, осыпающиеся дождём на глянцевый пол, кафедру и на мадам Онри. Худая женщина эонов 180-ти с янтарным взглядом и самой пышной коллекцией белых, как нив, волос, что я когда-либо видел на человеке, одетая в лиловое платье-футляр с тяжёлыми наплечниками, мадам Онри выглядит ни на градус не теплее эфира за стенами Ювениса. Но для знающих это не повод её остерегаться. Ювенатам вроде меня известно, что за стальной оболочкой профессора теплится любовь к своему делу и стремление передать свои знания всем, кто того искренне желает.

Мадам Онри – хефес по происхождению. Во времена Нулевого Центума предки хефесов отправились в леса на востоке, так как древесина была для них знакомым, понятным и лёгким в обращении строительным материалом, с которым люди имели дело на протяжении веков задолго до Большой Миграции. Учитывая накопленные ими ранее знания, люди быстро нашли применение дереву, сооружая из него свои первые урбы, транспорт, предметы обихода, комбинируя его с другими доступными материалами, вроде камня и смол. Так проходил эон за эоном, пока жители лесов не обнаружили то, что кардинально изменило их жизнь: залежи удивительных минералов, не похожих ни на один из известных им земных элементов. Целая сокровищница новый открытий и возможностей простиралась у них под ногами.

Недолго думая, предки хефесов принялись копать шахты, и вскоре их сеть раскинулась на многие десятки километров. Уникальность добываемых ими руд состояла в том, что извлечённые из них компоненты идеально синтезировались с органической материей, не приводя к их отторжению человеческим организмом. Таким образом, всё началось с создания искусственных частей тела для тех, кто по каким-то причинам не имел собственных, а затем хефесы разглядели в этом потенциал для безграничного «апгрейда» своей плоти. Они могли стать сильнее, быстрее, получить способности, которые всегда были недоступны для людей, и всё благодаря развитию научно-технической мысли, природной изобретательности и решительному несогласию с «заводскими настройками» Homo Sapiens.

Современные хефесы внешне мало отличимы от людей Нулевого Центума, если не считать всевозможных модификаций с применением вживлённых в тело протезов и имплантатов. Такие изменения бывают как едва заметными, так и приводящими в ужас своей изощрённостью и, местами, откровенно больной фантазией.

Например, однажды в детстве мне довелось увидеть на улице нечто, едва ли похожее на человека. От настоящего тела у него остался разве что торс, безрукий, пронизанный десятками толстых чёрных проводов и каких-то шлангов с бегающей по ним жидкостью кислотно-оранжевого цвета. Шланги были подключены к его голове. Хотя головой это назвать сложно: органической в ней была только болезненно-серая лысина, лицо же было искусственным и представляло собой набор вживлённых протезов глазных сфер, беспорядочно вертевшихся во все стороны. И вся эта «красота» перемещалась на трех длинных механических «ногах», схожих по строению с лапами насекомых. Торс мог свободно раскачиваться во всех направлениях между этими ногами и даже крутиться вокруг своей оси. При движении существо издавало тошнотворный скрежещущий звук. Кто и с какой целью захочет сотворить такое со своим телом – большой вопрос. Так или иначе, после этой встречи я ещё неделю страдал от ночных кошмаров, и родителям даже пришлось вызывать специалиста по модификации воспоминаний. Тот извлёк сон из моей памяти, показал его родителям и, по их просьбе, удалил. Поэтому всё это известно мне сейчас лишь с их слов.

Мадам Онри сканирует янтарными глазами ювенатов, шумно устраивающихся на трибунах перед кафедрой. Её взгляд одновременно пронзает насквозь и выдаёт лёгкий азарт, с которой она предвкушает начало лекции. Дождавшись полной тишины, профессор расправляет плечи, набирает эфир в лёгкие и приступает. Усиленный вокордным имплантатом, её голос эхом отражается от залитых соларом стен и накрывает аудиторию, подобно цунами:

– Земляне полагали, что Третья мировая война сотрёт всё живое с лица их планеты.

С её первыми словами высокие стены с витражами вокруг нас растворяются, уступая место круговой панораме ландшафта ржавого цвета, лишённого какой-либо растительности: синхронно-иммерсивная виртуальная реальность рисует в наших сознаниях картины из прошлого. За спиной мадам Онри медленно распускается печально известный гигантский гриб, кажущийся вдвойне ярким из-за отражения в глянце начищенного пола.

– И, хотя ядерный конфликт 2049-го эона (для землян – года) и его последствия действительно уничтожили более семи миллиардов землян, что на тот момент превысило половину глобального населения, неизменным остаётся факт: человечество выжило. Существование в новых, как никогда враждебных по отношению к человеку условиях, поставило перед людьми, и прежде всего учёными того времени задачи, выполнение которых требовало не только колоссальных усилий, но и сплоченности. К счастью, у людей на тот момент уже был могучий союзник, полный потенциал которого им только предстояло осознать.

– ИИ! – звенит голос с задних рядов.

Мадам Онри одобрительно прищуривает глаза:

– Верно, Ченек. Уверена, Вы знаете последующую хронику?

Головы ювенатов, в том числе моя, разворачиваются в сторону небольшого человечка с пружинистыми завитушками рыжих волос. Ченек в ступоре хлопает глазами, после чего, забавно чмокнув губами, продолжает высоким голоском:

– Больше всех изучением искусственного интеллекта занимался Эон Траск. Он видел в ИИ угрозу, способную раз и навсегда уничтожить человечество, чего не удалось даже атомным бомбам. Поэтому, в отличие от своих коллег, которые строили планы по восстановлению былой Земли и общества на ней, камрад Траск решил посвятить себя ИИ, чтобы использовать его во благо будущей цивилизации и уберечь людей от повторения прошлых ошибок.

– Я не могла бы сказать точнее. – Уголки рта мадам Онри слегка сокращаются, отчего рыжий Ченек начинает светиться ярче утреннего солара. Если кто-то и знает о Хрониках больше меня, то это он. – Уникальная личность. Для многих даже одиозная, и, к слову, богатейший из людей той эры. Не похожий ни на учёных, ни на богачей своего времени, Эон Траск был автором бесчисленных изобретений и инноваций, но его деньги и идеи часто вызывали неприкрытую неприязнь со стороны окружающих.

До этого момента расслабленные ювенаты ощутимо напрягаются.

– Отдельная группа выживших ополчилась на Траска, подозревая его в планировании захвата власти с помощью ИИ. Это было их единственным объяснением тому, что учёный сутки напролёт проводил за опытами, не имеющими никакого отношения к реальным, как они считали, проблемам общества. Надо признать, их тогда действительно было немало. Остатки человечества, устоявшие перед лицом климатического кризиса, радиации, глобального голода разделились на сторонников и противников учёного, а также тех, кто был слишком истощён войной и её последствиями, чтобы занять какую-либо позицию. Тогда Траск понял, что обстоятельства предоставляют ему уникальную возможность осуществить свой давний план, который он вынашивал эонами, задолго до начала войны. Да?

Мы снова разворачиваемся, чтобы увидеть взвинченную в эфир руку Ченека, натянутую, как струна эвеллы. Слабый укол раздражения отвлекает меня от следующих его слов:

– Камрад Траск и его союзники потратили свои последние ресурсы на завершение строительства межзвёздного лайнера, на котором они смогли бы покинуть умирающую Землю, полную ненавистников, и обрести дом на новой планете, где они вместе создали бы цветущий мир без пороков и изъянов!

Последние слова он практически выкрикивает в воинственном экстазе.

– Очень поэтично, Ченек, спасибо, – кивает мадам Онри, игнорируя хохотки отдельных ювенатов. – Что же произошло дальше?

Ченек внезапно тупит взгляд и заметно сутулится:

– Космолёт был готов к старту, но обезумевших врагов камрада Траска было уже не остановить. Перед самым взлётом они взяли корабль штурмом, получили доступ к камраду Траску и… и…

Лица ещё нескольких ювенатов омрачаются в напряжённом ожидании. Некоторые любопытно поглядывают на Ченека, явно не подозревая о том, что он собирается сказать.

– Жертва Эона Траска позволила нам с вами собраться сегодня в этой аудитории, – заканчивает за него мадам Онри. Ченек печально глядит на свои руки, сложенные на столе, пока яркие витражи заново вырастают из эфира, занимая своё законное место в лектории. Пульсирующий, полный жизни день за его стенами кажется теперь потусторонним и нереальным. – Кто знает, сколько ещё открытий и благ мог бы подарить нам этот выдающийся человек, сумев он добраться с остальными до нашего с вами родного Арка, когда-то известного лишь как GJ 1003 b. Впрочем, гораздо больше об этом вам сможет поведать профессор Залтан с кафедры астрознания. Есть ли у кого-нибудь вопросы?

Вопросы есть, и один из них кажется мне заслуживающим отдельного внимания. Парень с печальными чёрными глазами, сидящий слева от меня, интересуется, что произошло с разумными организмами, заселявшими планету до прибытия людей.

– Действительно, – размышляет мадам Онри, – сложно представить, что планета с идеальными для нашего существования на ней условиями оказалась, что называется, вакантной и не располагала формами разумной жизни. Однако вы, возможно, удивитесь, узнав, что одной лишь благоприятной среды далеко не достаточно для образования на планете развитых живых организмов, коим является человек. Совокупность внушительного списка факторов должна совпасть одномоментно таким образом, чтобы это произошло, и за всю хронику нашей Вселенной единственным подобным и полностью изученным случаем является Земля. Что касается Арка, тем более удивительно, что первые люди обнаружили на нём виды, хоть и не разумные, но всё же достаточно эволюционировавшие по меркам земной науки. Так, ближайшим к нам с вами родственником, живущим на Арке ещё до Большой Миграции, был примат, который всем вам знаком как кламамгутан.

Рядом с профессором материализуется виртуальная лохматая обезьяна, которая тут же принимается скакать по лекторию, истошно крича и наводя ужас на слабонервных ювенатов. Я вижу, как лицо Ченека стремительно бледнеет от страха. Другие, наоборот, смеются. По велению мадам Онри кламамгутан, занятый прыжками с одного стола на другой, исчезает так же внезапно, как и появился.

Как только ювенаты успокаиваются, поток вопросов возобновляется.

– Профессор, – обращается девушка с изящными серебристыми протезами пальцев на обеих руках и длинными перламутровыми волосами, – значит ли это, что нам удалось осуществить план Эона Траска в отношении искусственного интеллекта и исключить связанные с ним риски?

– Прекрасный вопрос, – замечает мадам Онри. – Едва ли сам Сейвер мог мечтать о том, что спустя миллениумы после его смерти все важные решения за нас будет принимать искусственный интеллект. Человечество прошло долгий, извилистый путь от недоверия к ИИ и до полноценного сотрудничества с ним. Как видите, здесь, на Арке, мы добились такого уровня благосостояния, безопасности и уверенности в завтрашнем дне, который землянам не мог и сниться. И всё это благодаря тому, что в определённый момент хроники наши предки решились полностью доверить своё существование ИИТ. Поэтому, когда кто-либо из вас в следующий раз задастся вопросом, правильно ли они поступили, оглядитесь вокруг и подумайте: стоит ли наша самостоятельность возвращения в тёмные времена хаоса и беспорядка, когда люди боялись разумных технологий и были вынуждены полагаться только на себя?

3. СИГНУМ

Летом я жевал бы свой слоёный пан с доремом, сидя за одним из столов открытого кафетерия на южной стороне Ювениса, но сейчас я стою, прислонившись спиной к одной из холодных колонн аквона и погрузившись в гипнотическое журчание веселящейся в нём аквы. Хотя я знаком с хроникой Сейвера в мельчайших подробностях, лекция мадам Онри (а возможно, дурманящий блеск соларных кристаллов на полу лектория) произвела на меня эффект капсулы транквилла: мне хочется поскорей покончить с оставшейся программой на сегодня и оказаться в уединённости собственной комнаты внутри родного убикора, где тихо, спокойно и думается легче.

Разве способен один человек, живший в древнейшем обществе с примитивными технологиями, основать целую цивилизацию и обеспечить ей процветающее существование на новой, ранее необитаемой планете? Всякий раз, когда я задумываюсь над этим, мне становится легче проникнуться настроением той мизерной части нашего общества, что отрицает как сам факт жизни Сейвера, так и то, что всё известное нам о нём действительно произошло. Я никогда не озвучивал свои сомнения кому-либо, но не потому, что это запрещено. Просто есть люди, например, моя Ма, для которых последовательность слов вроде «Эон Траск – ненастоящий» сравнима с пощёчиной или внезапным заявлением, что её суп из битумина сегодня не особо удался. Другие же, вроде моего друга Хэрона, слишком озабочены проблемами настоящего, чтобы погружаться мыслями в дремучие заросли дней минувших.

– Так ли хорош твой пан, каким он кажется?

На моё плечо обрушивается каменный валун. Колени подгибаются, мокрый от соуса листок латука, покинув объятия пана, печально падает на пол. Туман раздумий, прежде окутывавший моё сознание, рассеивается без следа. Рука Хэрона, почти сравняв меня с полом, помогает мне вернуться в вертикальное положение в попытке компенсировать нанесённый ущерб.

– Твой дядя, случайно, не был телепатом? – спрашиваю я, потирая плечо и мысленно удивляясь, как Хэрону удаётся материализовываться рядом каждый раз, стоит мне только вспомнить о нём.

Хэрон – на девяносто три процента чистокровный крат. Поэтому его голову украшают два здоровенных (как и их владелец) костных рога, а густая щетина, покрывающая шею под молотоподобным подбородком, спускается вниз вплоть до самого… Впрочем, мне выпадало рассмотреть растительность друга лишь на его широкой груди, в связи с чем могу ответственно заявить: её там много.

– Взялся за очередной доклад, о котором ни граха не знаешь?

«Грах» – это очень полезное и ёмкое слово, которое помогает жителям Арка выразить весь спектр негативных эмоций (а если подключить смекалку – то и положительных). Никто уже толком не помнит, что оно значило в начале своего существования, но, сказать по правде, теперь это мало кого волнует.

– Ага, – лениво парирую я, отрывая клыками большой кусок от пана. – Называется «Дружба с существом разумным».

Незнакомец, проходящий в этот момент мимо нас, ужаснулся бы дерзости меня, стоящего на расстоянии вытянутой руки от этой рогатой скалы мускулов с горящим внутри неё пламенем, унаследованным от предков-горцев с севера. Но мы с Хэроном слишком хорошо знаем друг друга, и скорее целый центум тысяч недоброжелателей свалится бездыханной кучей вокруг нас, чем один из нас хотя бы пальцем тронет другого. Неудивительно, что Хэрон какое-то время тяжело всматривается в меня (будто в полной мере отдаваясь фантазии о том, как его кулак впечатывает мою голову в мрамор аквона), а затем взрывается хохотом, от которого пол под нами начинает дрожать, а люди вокруг – беспокойно оглядываться.

– Неплохо, дружище, неплохо, – говорит Хэрон, позванивая своей серьгой в ухе.

– Это всё опыт.

– Да уж, а когда-то ты был молод и зелен, прям как я сейчас. – (Хэрон младше меня на четыре эона.) – Будем надеяться, что дряхлость и изношенность не станут для тебя оправданием, когда я сотру тебя в порошок на следующей неделе.

То, что из уст Хэрона звучит как обещание лишить меня жизни, на самом деле является напоминанием о грядущей игре в Агилитрон, в которой я должен выступить против его команды. Хэрон до сих пор не может забыть своего поражения в прошлом сезоне, когда наша команда выхватила победу прямо у него из-под носа, потому что мне удалось взломать файервол быстрее их хакера. Тем обиднее ему от того, что такой хиляк, как я, расположился на доске победителей, в то время как Хэрон, самой эволюцией одарённый сверхразвитой физической формой, остался ни с чем. И хотя он этого не показывает, я подозреваю, что спорт – одна из тех немногих вещей, которые могут вызвать у него неподдельную обиду даже в отношении лучшего друга.

– Не вопрос, но в этот раз не забудь избавиться от шерсти на теле, для лучшей обтекаемости. Будешь быстрее.

Я слишком люблю ходить по лезвию скальпеля. Или, как в данном случае, стоять на пути тяжеленного ядра, с бешеной скоростью несущегося прямо мне в лицо.

– Ну погоди, старикан! – гремит Хэрон и выстреливает своей мохнатой ручищей, нацеливаясь на остатки пана в моей руке. Я смеюсь и ныряю под его локоть, прижимая к груди свой обед, как бесценную фамильную драгоценность. Но с кратами такие приёмы почти всегда обречены на провал – через мгновение моя голова уже крепко зафиксирована у него под мышкой, в то время как кулак другой его руки, с зажатым в нём паном, победоносно взмывает в потолок.

– Впечатляюще, хоть и довольно грубо. Согласны, камрад Хэрон?

Что-то ледяное обволакивает моё сердце, пока само оно летит кубарем в область желудка. Моя взъерошенная голова оказывается на свободе. Хэрон с видом всепоглощающего смущения отдаляется от меня на два шага (всё ещё удерживая мой пан в заложниках), в то время как длинный лиловый силуэт мадам Онри вырастает перед нами железным шпилем. Её глаза хищной птицы не спеша пытаются решить, который из нас составит более сытную добычу.

– Простите, профессор, – хрипит Хэрон, скрывая пан за своей могучей спиной, будто этот манёвр способен как-то повлиять на его дальнейшую судьбу.

– Если Вы голодны, кафетерий открыт и всё ещё обслуживает.

Хэрон неуклюже пытается сунуть пан обратно в мою руку, при этом стараясь делать это как можно незаметнее для профессора, которая терпеливо наблюдает за процессом. Я сигнализирую другу взглядом, что мои права на пан отныне переходят к нему и его благородная жертва необязательна.

– Камрад Тоа, я искала Вас, – неожиданно заявляет мадам Онри, отчего Хэрон замирает, и мы оба упираемся в неё немыми взглядами. – Вы получили новый сигнум. Подозреваю, что оповещение о нём каким-то образом Вас миновало, поэтому я решила сообщить Вам об этом лично. На Вашем месте я бы как можно скорее ознакомилась с его содержанием. Что-то подсказывает мне, что оно может Вас… обрадовать.

Глаза профессора выдают ту же сдержанную восторженность, с какой она обычно начинает свои лекции. В одном она не ошиблась: я всегда держу оповещения о новых сигнумах отключёнными, иначе к концу дня гул в голове превышает все допустимые нормы.

– Спасибо, я… я посмотрю.

Мадам Онри еле заметно кивает и разворачивается на каблуке, чтобы удалиться, но, сделав шаг, оглядывается и добавляет:

– Да, возможно, Вам захочется прослушать сигнум в более… приватной обстановке. – На слове «приватной» её глаза на фракцию секунды сверкают в сторону Хэрона, ссутулившегося рядом.

Профессор уходит. Когда её фигура удаляется на достаточное расстояние, лицо Хэрона начинает подозрительно сиять, а рот расползается в хитрой улыбке:

– Ставлю свои рога на то, что в сигнуме – приглашение тебя на тайное романтическое свидание с некой учёной 180-эоновой дамой в фиалковом сарафане.

Сказав это, он самодовольно подталкивает меня громадным плечом. Пошатнувшись, я сохраняю баланс и защищаю своё достоинство кулаком, лупящим по тому самому плечу. Нет ничего приятного в ощущении, будто ты только что попытался вмазать бетонидной стене.

Потрясывая онемевшей кистью, я открываю доступ в базу сигнумов и вижу один непрослушанный. Мне нечего скрывать от Хэрона, поэтому я активирую сигнум в режиме открытого воспроизведения. «Телепатические» способности друга снова его не подвели: это действительно приглашение, правда, не совсем такое, какое он думал.

– Камрад Тоа! Коллегия Председателей Совета Ювениса в лице ректора камрада Даррама III имеет честь пригласить Вас принять участие в экскурсии для ювенатов, организованной Ювенисом по инициативе Департамента Знаний, в здание Головного Сената Патриума N (координаты Вы найдёте во вложении к сигнуму), в рамках которой Вы, наряду с другими выдающимися и тщательно отобранными ювенатами из других урбов, познакомитесь с организацией рабочих процессов внутри Сената, а также посетите закрытую встречу в формате «круглый стол» с Искусственным Интеллектом имени Траска, где Вы получите уникальную возможность в прямом порядке задать ему интересующие Вас вопросы. Комрад Тоа, Вы были избраны представлять Ваш урб на круглом столе в результате долгого и трудоёмкого изучения Коллегией Ваших заслуг и достижений, осуществлённых Вами в ходе обучения в Ювенисе. Такие экскурсии проводятся только один раз в двадцать два эона, и мы уверены, что Вы осознаёте всю ответственность и значимость привилегии, переданной Вам вместе с этим приглашением. Семнадцатого лефактобря ровно в шесть часов восемьдесят две минуты утреннего времени Вас будут ожидать на платформе 11^03 стации Интерурба, с которой Вы в сопровождении старшего ответственного отправитесь в здание Сената. Круглый стол с Искусственным Интеллектом имени Траска назначен на девять часов четыре минуты утреннего времени. Комрад Тоа, мы советуем Вам не планировать других занятий на этот день во избежание возможных затруднений и заранее подготовить агенду, которую вы хотели бы озвучить на круглом столе. Вы должны быть одеты в официальную униформу Ювениса. Сердечно поздравляем от имени всей Коллегии Председателей Совета Ювениса в лице ректора камрада Даррама III!

«Сигнум прослушан», – гласит мигающий жёлтым статус. Моё бешено пульсирующее сердце готово выпрыгнуть из груди от нахлынувшей волны восторга вперемешку с приятно щекочущим волнением.

Правда ли это? Я увижу ИИТ вживую?

И смогу поговорить с ним?

Я перевожу взгляд на Хэрона, в нетерпении обсудить только что услышанное. Улыбка взмахом невидимой руки слетает с моего лица. Хэрон выглядит как никогда подавленным.

– Семнадцатого? – тихо произносит он. – На следующей неделе? Семнадцатого у нас Агилитрон…

Моё тело срывается в бездонный кратер. Всё, что я вижу, – тьму и большое удручённое лицо моего друга Хэрона.

***

– Я откажусь.

– Чего?

Мы с Хэроном движемся по коридору Ювениса, ведущему в большой холл. Лекции на сегодня окончены, и мы можем возвращаться в свои убикоры.

– Я откажусь от экскурсии. Мы с тобой давно готовились к Агилитрону, и я не могу просто взять и не прийти. Кого они возьмут вместо меня? Этого зануду Найлза? Да они сами захотят от него избавиться ещё до того, как он достигнет файервола! К тому же, ну кто, кроме меня, сможет снова выбить нам победу и поставить тебя на место?

– Слушай, оно того не стоит. – Хэрон уже по привычке проникает ко мне в мозг, чтобы лишить меня любой надежды на правдоподобное притворство. Каким-то образом он видит, что, вопреки сказанному, я без раздумий выбрал бы отправиться на экскурсию, возможность которой выпадает раз в жизни вместо того, чтобы бороться за бесполезный титул в дворовой игре. – Кажется, ты очень обрадовался этому приглашению, и я понимаю, как много оно значит для тебя. Ещё бы, это же сам ИИТ! Уф… Сыграем в другой раз, а в этот я не оставлю Найлзу и компании ни шанса.

Хэрон улыбается, но его глаза явно не работают с губами сообща. В них досада, которую он пытается скрыть, переводя взгляд с меня на пролетающую мимо группку ювенатов, хихикающих о чём-то своём.

Я стискиваю зубы.

– Решение принято, Хэрон. – (Сейвер, что я делаю?) – Сам подумай, с чего бы им выбирать меня для встречи с ИИТ, если есть Ченек с его рыжими кудрями и мозгом зубрилы? Да я в жизни не видел большего фаната Сейвера, чем он! И это включая Ма. Очевидно, что единственная причина, по которой я вообще получил это приглашение, – это мой отец, иначе быть не может!

Хэрон со странным выражением лица наблюдает за мной, как будто взвешивает всё, что я только что сказал. Наконец он выдаёт:

– Что ты имеешь против рыжих?

Это меня убивает.

– Какой же ты клоун!

– Клоун – ты, раз не понимаешь, что Онри и остальные выбрали тебя за твою башковитость, – он тычет поршнем своего указательного пальца мне в лоб, наверняка оставляя в нём вмятину, – и ничто другое. Приятель, да ты своими лекциями кого угодно вырубить можешь! Можешь поверить мне, как лично пострадавшему.

Глубоко внутри мне хочется надеяться, что он прав, и всё же я твёрдо отвечаю:

– Я прямо сейчас иду к Онри и говорю ей, что у меня игра, и я не могу поехать на их встречу ни с ИИТ, ни с кем бы то ни было ещё. Сейвер, он даже не человек!

Сам себе не веря, я разворачиваюсь и резко шагаю в сторону элеватора. Хэрон пытается меня позвать, но я игнорирую.

Здание Ювениса настолько огромное, что к тому моменту, как я достигаю кабинета профессора, я едва дышу, а термокуртка моей униформы еле успевает адаптироваться под резко взлетевшую температуру тела. Я стою перед тонким и высоким, как и хозяйка за ним, портом, надпись на котором гласит: «Профессор Онри: на месте». Я делаю глубокий вдох и поднимаю руку для отправки сигнала с просьбой войти, но именно в этот самый момент порт отплывает в сторону, чтобы выпустить наружу профессора и, сразу за ней, самого ректора Ювениса – Даррама III. Застигнутая врасплох видом меня и моей нерешительно застывшей в эфире руки, мадам Онри останавливается и подозрительно въедается взглядом в моё лицо.

– Камрад Тоа?

– Да… Профессор… – запинаюсь я. Дороги назад нет. – Я хотел сказать Вам кое-что по поводу экскурсии в Сенат…

Подозрение в глазах профессора сменяется чем-то похожим на озабоченность. Ректор, стоящий рядом, вопросительно взирает на нас обоих.

– Ректор, это камрад Тоа, избранный представлять Ювенис на круглом столе с ИИТ.

При этих её словах выражение лица ректора мгновенно преображается. Он запрыгивает в пространство прямо передо мной и ослепляет меня своей кристальной улыбкой, натянутой между безупречно завитыми жёлтыми бакенбардами, столь же пышными, сколь и прическа мадам Онри, стоящей за ним. Едва не нанеся мне травму своим угрожающе-округлым животом, Даррам III хватает мою всё ещё торчащую кверху руку и принимается болтать её с такой бешеной энергией, будто намеревается взбить из неё масло.

– Поздравляю, юный камрад, поздравляю! – сияет он. – Какая честь и какая привилегия! Известно ли Вам, что множество урбов даже не удостоились участия? Но только не мы, конечно, не мы! Ваши родственники, должно быть, неслыханно горды Вами!

– Э-э… Спасибо? – бурчу я, пытаясь разглядеть мадам Онри за широкими телесами ректора.

– Что ж, не буду Вас задерживать, камрад! Вам нужно как следует подготовиться ко встрече на высоча-а-айшем уровне, – мурлычет ректор и буквально подмигивает мне, что вводит меня в настоящий ступор. – Мадам Онри, ещё на пару слов?

Даррам III рукой указывает профессору на его желание незамедлительно проследовать прочь, прихватив её с собой. Онри бросает колеблющийся взгляд на меня, затем на ректора, и вновь на меня:

– Камрад Тоа, Вы можете отправить мне сигнум или подойти ко мне послезавтра, когда я буду на месте. А сейчас прошу простить: нам с ректором нужно решить ряд вопросов, не терпящих отлагательств. И я, как и ректор, безусловно рада за Вас, – добавляет она, после чего переходит на полушёпот: – Я сама посетила точно такую экскурсию в Вашем возрасте. Поверьте, это бесценный опыт.

Даррам III нетерпеливо постукивает ногой по начищенному полу. Одарив меня ободряющей улыбкой (или тем её подобием, на которое она способна), профессор уплывает вдаль по коридору вслед за тяжело ступающим ректором, оставив меня стоять в одиночестве у порта своего кабинета.

Как же это глупо!

Мне ничего не остаётся, как отправиться обратно на первый уровень к Хэрону, оставшемуся ждать меня у главного порта. Заметив моё кислое лицо, он произносит:

– Я же говорил, не нужно было…

– Она не на месте, – угрюмо бросаю я ему, шагая из порта на улицу. – Скажу позднее.

Хэрон вздыхает и топает за мной.

Вечером того же дня, в убикоре, после ужина в составе четырёх человек (Фарик и другие родственники, проведя с нами праздники, разъехались обратно по своим убикорам), я остаюсь в гостиной наедине с отцом, пока Ма возится с цветами в хортусе, а Сая погружается в просмотр любимого анимакта в своей комнате. Только в этот момент мне вдруг приходит в голову, что я не в курсе, известно ли отцу о моём приглашении в Сенат.

– Пап? – осторожно начинаю я. – Ты же знаешь о встрече с ИИТ на следующей неделе?

Как и следовало ожидать, прежде чем ответить, ему требуется пара секунд, чтобы отвлечься от своего перстрима и вернуться в реальность.

– Встреча, м? – По мере прояснения в его глазах, чёрные брови опускаются ниже. – Постой-ка, а тебе откуда известно о ней?

«Ясно», – думаю я.

Я открываю список своих сигнумов (замечаю новый сигнум от Хэрона) и активирую тот, что содержит приглашение, как и в прошлый раз, таким образом, чтобы отец также мог его слышать. Пока текст проигрывается, лицо отца не выражает ничего, кроме крайней сосредоточенности. Сигнум завершается, и он, немного помедлив, встаёт со своего кресла, подходит ко мне и, к моему полнейшему изумлению, заковывает меня в свои объятия. Затем он отстраняется, оставив свои руки на моих плечах, и произносит слегка дрожащим голосом:

– Ты понимаешь, что это значит?

Мне кажется, что не понимаю. Или понимаю, но не так, как ему хотелось бы.

– Твой отец – член Сената. А его сын удостаивается чести встретиться с Верховным Алгоритмом, которому мы обязаны всем, что у нас есть. Да ещё в таком возрасте!

В его тёмных глазах сверкают взрывы крошечных игнитов.

– Но я там буду не один, – пытаюсь возразить я. – Другие урбы…

– Это неважно! Главное, что ты там будешь.

Я хмурю брови:

– Но ведь ты знал о встрече? Но не знал, что на неё позвали меня?

Отец, кажется, не был готов к этому вопросу. Он отпускает мои ноющие плечи, перемещается ближе к своему креслу и начинает мерить пол шагами – туда-сюда:

– Да, нам заранее сообщили о прибытии ИИТ. Само собой, новость подняла небывалый переполох в стенах Сената. Будто у людей нет календаря. – Отец издаёт сдавленный смешок. – Для меня это первое подобное событие в должности сенатора. И мне, как ты догадываешься, досталось немало работёнки в последние недели. Но дело в том, что в мои обязанности входит организация безопасного пребывания ИИТ в Сенате, а списками приглашённых ювенатов… – Он улавливает мой взгляд и слегка краснеет. – В общем, Тоа… Ты даже не представляешь, какой подарок ты мне преподнёс!

С каждым его словом мои внутренности сжимаются сильнее.

– Но разве ты не думаешь, что, учитывая мои… э-э… поступки в прошлом, меня могли выбрать только лишь потому, я – сын сенатора?

Отец выглядит так, словно кто-то обронил на его голову мешок крепкой молодой картошки. Он медленно возвращается в своё кресло, и у меня внезапно возникает ощущение, что он больше никогда со мной не заговорит.

– Если ты действительно так считаешь, – его голос чреват критическим обморожением, – то тебе, вероятно, стоить отказаться от участия.

Он замолкает и устремляет взгляд куда-то очень далеко, свозь меня, сквозь стены, сквозь весь урб. Я не знаю, что ещё сказать, и поэтому, чувствуя полное опустошение внутри, собираюсь идти в свою комнату. Однако, на выходе из гостиной вновь слышу папин голос:

– Но я думаю, что ты был выбран, потому что ты умён, талантлив и любознателен, как никто другой. И поэтому по-настоящему заслуживаешь этого.

Уже у себя в комнате я могу наконец узнать содержание сигнума от Хэрона: «Если ты не поедешь на свою дурацкую экскурсию, я добьюсь, чтобы тебя не взяли больше ни на один Агилитрон. И выпороли! Поверь, мой голос имеет значение в таких вещах». К сигнуму прикреплена анима: мускулистый каттус, похожий на бойца-тяжеловеса, рвущий на себе майку в неистовом вопле. Я устало улыбаюсь и гляжу в окно, за которым плывёт дымка бирюзово-зеленоватого северного сияния, ещё более яркого, чем огни раскинувшегося под ним урба.

4. ИНТЕРУРБ

«Вас будут ожидать на платформе 11^03 стации Интерурба, с которой Вы в сопровождении старшего ответственного отправитесь в здание Сената».

Эти слова я проигрываю в своей голове на повторе несколько последних дней. Кто этот «старший ответственный»? У меня есть только одно предположение. Кто сообщил мне о сигнуме с приглашением? Кто не понаслышке знаком с происходящим за стенами Сената, потому что сам там побывал однажды? Наконец, кто умён и опытен настолько, чтобы ему доверили столь важное задание?

В киндень, перед вечерней лекцией мадам Онри, я подхожу к ней и задаю вопрос напрямую. Сначала она кажется слегка обескураженной, но затем в её янтарных глазах мелькает намёк на сожаление:

– Я очень хотела бы сопроводить Вас, камрад Тоа, это действительно так. Мне интересно было бы посмотреть, как изменился Сенат с тех пор, как я была там ровно 138 эонов тому назад. Но я не могу.

Я чувствую укол разочарования.

– Почему, профессор?

– Есть правило. Человек, однажды получивший шанс пообщаться с ИИТ лично, не может сделать этого снова. Полагаю, Ваш отец не упоминал об этом.

– Нет, – хмурюсь я. – Но в чём смысл этого?

– На этот вопрос я не могу Вам ответить. Но не забывайте, что ИИТ не может принимать неправильных решений. За каждым из них стоит намерение, которое в итоге неизменно приводит к наилучшему исходу для всех.

Остаток лекции я провожу, погрузившись в размышления по поводу сказанного профессором. С одной стороны, я слегка расстроен, что она не поедет со мной, но с другой – осознаю с новой силой, насколько редкая возможность мне выпала. На следующей неделе я увижу своими глазами того, кто в прямом смысле вершит судьбу мира. И даже поговорю с ним! Это будет первый и последний раз, когда мне это удастся. Ответственность не просто велика – она накрывает с головой.

В оставшиеся до экскурсии дни мне сложно сосредоточиться на чём-либо, кроме назойливых мыслей о встрече с ИИТ и том, что мне говорить во время неё. Одно дело – изучить всю доступную теорию о ком-то, и совсем другое – оказаться с ним лицом к лицу. Какие вопросы мне ему задать? Вариантов так много, что вечером в один из выходных я не выдерживаю и составляю наглядный список, чтобы хоть как-то систематизировать бардак в своей голове. Но как только я пробегаюсь по списку взглядом, в глаза сразу бросается пугающая истина: половина вопросов звучат слишком сухо и запутанно, а вторая половина, наоборот, выглядят так, словно их придумала Сая в перерыве между обедом и дневным сном. Плюнув на это дело, я удаляю список и ныряю в сомнум, жалея об отсутствии в жемчуге функции полного отключения мозга.

Ночью накануне экскурсии мне снится кошмар. Я стою в бесконечной очереди посреди помещения настолько необъятного, что ни стен, ни потолка его не видно. Очередь медленно продвигается вперёд, но я не могу разглядеть, что находится в конце: слишком далеко. Кто-то в очереди лишается чувств и падает на холодный пол без сознания, его (её?) уносят немедленно возникшие на месте хилеры.

Мы двигаемся дальше.

Сложно сказать, сколько времени проходит, прежде чем передо мной остаётся всего несколько человек. Мы смотрим на отвесную скалу, которая каким-то невероятным образом уместилась внутри этой комнаты. На вершине скалы едва различима фигура, обмотанная ярко-красным балахоном. Лицо её скрыто за низко нависшим капюшоном. Люди один за другим выходят из очереди, приближаются к своего рода скамье для молитвы, высеченной из гранита, преклоняют на неё свои колени и, опустив голову, задают вопросы фигуре на скале. В ответ слышится только гулкий звон и раскаты грома. Но люди отходят в сторону осчастливленные.

Я стою за последним человеком, дальше – моя очередь. Я с ужасом осознаю, что до сих пор не придумал, какой вопрос задать фигуре в красном. Я осматриваюсь по сторонам, всерьёз задумываясь о том, чтобы сбежать отсюда, пока не поздно. Но тут выясняется, что мы окружены плотной цепью людей в тяжёлой броне. Я никогда не видел такой брони. Гладкая, сверкающая безупречной белизной поверхность шлемов и других элементов доспехов испещрена вставками из золотистого металла, а количество витиеватых узоров, напоминающих ветви ползучего растения, вызывает головокружение.

Я понимаю: выхода отсюда нет.

Снова смотрю вперёд и неожиданно для себя различаю рыжие завитушки волос на голове человека, устраивающегося за гранитной скамьей. Его голос развеивает мои сомнения насчёт его личности. Ченек задаёт свой вопрос, настолько сложный и глубокий, что даже я в какой-то момент перестаю его понимать. В этот раз фигура в красном берёт паузу, чтобы сформулировать свой ответ, но в конечном счёте, как и прежде, лишь гремит, сотрясая всё вокруг. Ченек, засияв от радости, отбегает в сторону. Люди в броне одобрительно похлопывают его по плечам, а затем… хватают за руки и за ноги и швыряют в отверстие, разверзнувшееся посреди пола. Ченек молча, с неизменно счастливым лицом, исчезает среди языков пламени, поглотивших его без остатка.

Мой лоб покрывается испариной, взгляд мутнеет. Я вижу неясные силуэты скалы, людей в белых доспехах и Фигуры, которая, спустя миг, вырастает прямо передо мной. Комната начинает кружить в бешеном шумном танце. Становится жарко. Я чувствую, как нечто тяжёлое пристально всматривается в меня из темноты капюшона. Наконец Фигура поднимает руки и отбрасывает свой капюшон назад. Я не могу пошевелиться, только беспомощно смотреть на то, что скрывалось под красной тканью. Шум в ушах становится просто невыносимым, а голова готова лопнуть от напряжения…

Я лежу в сомнуме, уставившись в тёмный потолок немигающим взглядом. Сердце колотится так бешено, словно ещё пару секунд назад я не спал, а участвовал в забеге с препятствиями. Покрывающий лоб пот мне не приснился: я ощущаю влагу даже на подушке под головой.

«Уровень стресса превысил норму. Рекомендуется принять транквилл», – пульсирует слабым ультрафиолетом надпись у меня перед глазами. Я прошу Руни принести мне капсулу, а сам тем временем открываю базу снов.

Сны, в отличие от воспоминаний, всегда сохраняются автоматически, потому что люди никогда не знают наверняка, к какому сну им захочется вернуться и пересмотреть. Причины на это могут быть самыми разными: от необходимости вспомнить кого-то важного, появившегося во сне, но ускользнувшего из памяти, и до желания заново пережить моменты восторга и счастья, возможные только в мире сновидений. Такие файлы можно воссоздать в иммерсивной виртуальной среде, и тогда уже никто не сможет отличить их от реальности. Обратная сторона заключается в том, что человек рискует буквально потерять себя, надолго поселившись в восстановленных из снов фантазиях. Я слышал о настоящих случаях сумасшествия, причиной которого становились такие «реальные» сны.

Я вижу свежий файл с подписью «Сон от 17 лефактобря, 04:01». Меня поглощает искушение �