ВОЗВРАЩЕНИЕ В СССР. Книга первая АМЕРИКАНСКИЙ ПИРОГ
Глава 1
Будущее не определено. Нет судьбы, кроме той, что мы творим сами – Джон Коннор The future is not set. There is no fate but what we make for ourselves – John Connor.
The Terminator -Терминатор 1984
Глупцы говорят: «Время лечит!» Время не лечит, оно убивает! Кого-то быстро, кого-то медленно, но неотвратимо! Единственное, что мы можем сделать – это сопротивляться! Так что не дай раньше времени обвести себя мелом!
Из неопубликованного: «Разговор с учителем и великим мастером Сунь-Цзы»
Это смерть потрясла меня! Она заставила по‑новому взглянуть на мою жизнь!
Случилось это на третьем году моей самостоятельной работы врачом‑анестезиологом‑реаниматологом. Иван Иванович находился в отдельной палате нашего госпиталя пятый месяц – у него обнаружили рак. Ему сделали одну за другой пять операций, борясь с расползанием метастазов по всему организму, но безуспешно. Понимая тщетность хирургических мер, консилиум врачей принял решение оставить в покое изнурённого до предела Ивана Ивановича, которого между собой мы уважительно звали Ван Ваныч.
В тот день дежурство выдалось тяжёлое: больные шли нескончаемым потоком, приходилось заниматься сортировкой поступающих пациентов и определять приоритеты лечения. В палату Ван Ваныча я смог добраться лишь глубокой ночью – совершенно вымотанный не только от суеты и беготни сегодняшнего дежурства, но и от общения с множеством физически и психически больных граждан.
Некоторое время я постоял перед дверью, пытаясь привести дыхание в порядок и собраться с мыслями. Затем решительно потянул на себя дверь и шагнул в темноту душной палаты, освещаемой только аппаратурой мониторинга пациентов и вспышками июльской грозы за окном.
Едва я вошёл в палату, как со стороны кровати на меня уставились совершенно нечеловеческие глаза. В черноте этих глаз, затянутых кровавым туманом невыносимых страданий, горели беспощадными инквизиторскими кострами неподвижные зрачки умирающего человеческого существа.
До этого дня Ван Ваныч находился под постоянным воздействием наркотических средств и снотворных препаратов, что исключало возможность его долгого сохранения в сознании. Он практически не приходил в себя.
Теперь же взгляд его был совершенно ясным, осознанным и пугающим.
– Сделай это, парень! – сказал он странно изменившимся голосом, который казался мне чужим, и попытался поднять свою руку.
Я потерянно смотрел в его глаза, горящие адским пламенем боли. Его зрачки словно притягивали мой взгляд. Угнетающее молчание заполнило комнату.
– Сделай! – тяжело прохрипел он. – Ты слышишь меня?
– Что сделать? – тупо переспросил я, пытаясь уклониться от тягостного для меня разговора.
– Помоги мне уйти!
В его голосе зазвенела сталь металлического троса, натянувшегося тугой струной от неподъемного груза.
– Что мне нужно сделать? – вновь переспросил я, стараясь хоть как‑то оттянуть время.
– Последний укол! – и его голос оборвался в приступе кашля.
Аппаратура мониторинга тут же отреагировала тревожными сигналами, указывая на критическое состояние пациента. Я подошёл ближе к его кровати, успокоил монитор, взял шприц со столика и уже собрался сделать Ивану Ивановичу новую дозу наркотика, но он перехватил мою руку.
– Сынок, – свистящим сиплым шёпотом проговорил он, – смерти нет! Есть только страдание слабой человеческой плоти! Ты не убьёшь меня, я уже мёртв! Как врачи, мы оба это знаем! Ты просто освободишь меня от этой разлагающейся заживо плоти! Ты же знаешь, как это делается?! Эта инъекция должна быть последней!
Он замолк и упорно смотрел на меня тяжёлым, полным невыносимой боли и отчаяния взором.
Конечно же, я знал, как быстро и безболезненно отправить человека туда, откуда никто не возвращается. Ведь по своей сути наркоз – это искусственно созданное состояние, при котором человек некоторое время балансирует на грани жизни и смерти. И в руках врача – вытащить его из этого состояния или же послать за грань того, что мы называем жизнью!
Но сейчас, глядя в глаза нашего Ван Ваныча, который был моим самым строгим и авторитетным наставником, и видя, во что превратился этот недавно казавшийся несгибаемым человек, я не находил в себе сил и решимости совершить то, о чём он меня просил.
Ван Ваныч всегда презирал смерть; мало того, он всегда с ней сражался, как разъярённый берсерк. Больных, которые умирали на его глазах – будь то операционный стол, или противошоковая палата, или ещё какое‑то место больницы, – он реанимировал с каким‑то маниакальным упорством, пытаясь вырвать их из холодных рук смерти. И только трупные пятна и окоченение заставляли его отступить.
Сейчас же он сам был во власти своего вечного и непримиримого врага; мало того, он решил сдаться ему и просить у него пощады. Мой разум боролся с чувствами, а те, в свою очередь, разбивались о гранит морали. Ван Ваныч всегда учил меня никогда, ни при каких обстоятельствах не идти на убийство, какие бы железные аргументы ни были предложены.
А сейчас он сам толкал меня перейти эту запретную черту.
Я понимал, что он прав и я разговариваю, по сути, уже с мёртвым человеком, потому что всё, что у него осталось в этой жизни, – это постоянная нестерпимая, выматывающая боль. Стоило ли держаться за эту жизнь, если это жизнь – сплошная непрекращающаяся невыносимая боль, после которой ты всё равно умрёшь?
К горлу подкатил ком, на глаза выступили слёзы. Дрожащими руками я взял шприц и, пропальпировав локтевой сгиб Ван Ваныча, сделал ему внутривенную инъекцию обычной дозой наркотического анальгетика. Вдруг я почувствовал, как он легко коснулся моей руки. Подняв полные слёз глаза, я увидел, что он улыбнулся и ободряюще кивнул мне.
И тут меня осенило!
– Чёртов Ван Ваныч! Это была проверка. Последний экзамен от моего строгого учителя!
Его не сломали: ни многочисленные операции, ни месяцы непрекращающейся, невыносимой, нечеловеческой боли. Он остался несломленным и уходил настоящим бойцом: проигравшим свою последнюю схватку со смертью, но не сдавшимся. До самого последнего мгновения он был верен своим медицинским принципам: «Не навреди!» и «Не убей!». Он всё видел, всё понял и остался доволен своим учеником!
Больше я уже не мог сдерживаться и, чтобы не разрыдаться перед своим учителем, как сопливый мальчишка, опрометью выскочил из палаты на лестничный марш. Заскочив в пустую курилку, я прислонился к стене; слёзы катились неудержимым потоком, в горле стоял ком, а в голове была пустота. Сознание обожгла шальная мысль: только бы никто не вошёл в курилку и не увидел меня в таком состоянии. Прислушался.
Из‑за стены, где находился кабинет завхоза, доносился ядреный многоэтажный мат. В этом замысловатом вологодском кружеве непереводимых идиоматических выражений иногда проскакивали вполне осмысленные фразы на общепринятом литературном языке:
– Михалыч! Ты когда свой строительный мусор уберёшь с моей территории?! – спрашивал завхоз своего невидимого собеседника.
И после минутной паузы вновь слышался его раздражённый голос:
– Михалыч! Ты радуйся, что твои долбозавры успели закончить ремонт крыши до дождей, а то бы я сейчас с тобой так ласково не разговаривал!
– Ну да! Ну да!.. – вторил завхоз своему невидимому оппоненту, по‑видимому, разговаривая с ним по телефону.
– Михалыч, объясни‑ка ты мне, старому дурню: за каким ху… (раскат грома) твои джамшуты обрезали контур заземления на больничном корпусе?!
– Что? – переспросил удивлённым голосом завхоз.
Дальше снова раздался убойный поток забористого русского мата, которым с незапамятных времён на Руси изгоняли из человека бесов и прочую вселившуюся в него нечисть или просто несусветную дурь.
Немного успокоившись, я вытер лицо внутренней стороной своего медицинского халата и на ватных ногах побрёл обратно в палату.
Ван Ваныч был мёртв! Монитор пронзительно пищал; по экрану двигались две одинаково ровные линии, напоминающие боковые разметки дороги – той самой, которую называют дорогой в один конец. Его голова на подушке чуть повёрнута к двери. Складки и морщины на лице Ван Ваныча разгладились, и в полутьме палаты лицо казалось ровным и помолодевшим. В его распахнутых глазах застыло вселенское спокойствие; тьма из них исчезла, заполнив их полным умиротворением. Глаза смотрели на белый потолок палаты.
Как заворожённый, я смотрел на это преображение – «Смерть‑избавительница». Ван Ваныч обрёл своё долгожданное избавление от страданий и вечный покой.
Я медленно подошёл к окну. Немного постояв в задумчивости перед запотевшим окном, я открыл его и распахнул настежь. В палату ворвался свежий, влажный воздух, густо пропитанный озоном июльской грозы. На улице лил дождь.
Так я и стоял у окна, держась руками за обе створки распахнутого настежь окна, когда совсем рядом ослепительно сверкнула молния, а мне в грудь ударил её высоковольтный разряд. Моё сознание сжалось в одну маленькую светящуюся точку, словно изображение на отключившемся после короткого замыкания экране монитора.
Когда через секунду прогремел гром, палата уже погрузилась в непроглядную мглу. В углу чадила обуглившаяся проводка медицинской аппаратуры, серые клубы дыма вырывались на улицу из открытого настежь окна. Воздух помещения наполнился сероватыми снежинками пепла, которые, кружась под потолком палаты, в медленном хороводе плавно оседали вниз, покрывая равномерным слоем всё вокруг.
На запотевшем оконном стекле осталась надпись, которую я написал пальцем в задумчивости стоя у окна:
Смерть достанет тебя рано или поздно!
Единственное, что ты можешь сделать – это сопротивляться! – Ван Ваныч.
Глава 2.
Терминатор: Мне нужна твоя одежда, ботинки и мотоцикл.
Байкер: Ты забыл сказать «пожалуйста».
Terminator: I need your clothes, your boots and your motorcycle.
Biker: You forgot to say «please».
Terminator 2: Judgment Day. (Терминатор 2: Судный день)
Разбудила меня громкая музыка. Звучала песня «Smoke On The Water» группы Deep Purple.
We all came out to Montreaux
Мы все вышли в Монтрё
On the lake Geneva shoreline
То что на берегу озера Женева
To make records with a mobile
Чтобы записаться в студии на колесах
We didn't have much time
Времени у нас было не так и много
Frank Zappa and the Mothers
Фрэнк Заппа и его группа «Мамаши»
Were at the best place around
Заняли самое лучшее место в округе
But some stupid with a flare gun
Но тут какой-то придурок с ракетницей
Burned the place to the ground
Взял и сжег все это место в чистую
***
Smoke on the water
И только дым над водою…
And fire in the sky
И пламя до небес…
***
Smoke on the water
И только дым над водою…
Deep Purple – Smoke On The Water («Дым над водой» 1972 год – перевод автора)
– Что за ерунда?
– Не помню, чтобы ставил эту песню на будильник.
Пошарил рукой в поисках своего мобильного телефона и, не найдя его, открыл глаза.
Оглядевшись вокруг, я на мгновение завис.
Это была не моя комната; эта комната была оформлена в каком-то ретро-стиле «а-ля семидесятые годы». В глаза бросались плакаты рок-музыкантов на стенах. Тут же стоял импортный черно-белый телевизор «мохнатых» годов выпуска, на нем хаотично лежали какие-то виниловые диски в ярких обложках, раритетный плеер «Сони Волкмэн» (Sony Walkman) и кассеты к нему. На полу и на кресле была разбросана чья-то одежда, а также другой старый хлам.
– Не понял?!
– Мы что, вчера бухали в подсобке комиссионного магазина, и я там уснул?!
– Так, надо напрячься и вспомнить: кто из моих друзей работает в комиссионном магазине и как я здесь оказался.
Примерно минуту я серьезно напрягал свою память, пытаясь хоть что-нибудь вспомнить. Бесполезно. Моя память наотрез отказалась помогать мне найти ответы на эти вопросы.
– Может, я сплю?!
– Ага! Нужно, чтобы кто-нибудь меня ущипнул, и тогда я тут же проснусь?!
– Что за бред!
– Типа: «Дед Мороз! Дед Мороз! Не щипай меня за жопу! Ущипни меня за нос!»
– Нет, в эти дебильные игры я не играю!
– Нужно просто встать. Найти кого-то из моих друзей, которые помогут мне восстановить картину вчерашнего дня и ответят на все мои вопросы.
– А вопросов у меня не так уж много.
– Я хочу знать, где я и как я здесь, черт возьми, оказался?
Через минуту я резко сел на кровати и понял, что для похмельного утра чувствую себя уж как-то очень странно. Не было головной боли – верной спутницы похмелья. Не болели старые спортивные травмы. Не ныло плечо, из-за травмы которого в молодости мне пришлось распрощаться со спортивной карьерой в боксе. Не першило в горле от выкуренных накануне десятка сигарет. Дыхание было свежим, а никак с похмелья, когда, проснувшись, начинаешь оглядываться в поисках кошки, которая тебе ночью в рот насрала. Как я понял, у меня даже был утренний стояк, про который я уже и забыл, что он по утрам бывает. Опустил свой взгляд вниз я – ох (в общем, охнул). Моя голая грудь была тщательно выбрита, без единого волоска, как попа грудного младенца. Мой живот был плоским, без намека на «пивной животик», который у меня появился после того, как я завязал с активным спортом и к которому я уже привык, как к родному. Я схватил себя за подбородок. Он был совершенно голый, как пятка того же, мать его, младенца!
– Что, черт возьми, здесь происходит?!
Встав с кровати, почувствовал во всем теле давно забытые ощущения бодрости и энергии, которые так свойственны молодому спортивному телу, о которых я уже успел подзабыть. У двери было зеркало, я рванулся к нему. Из зеркала на меня смотрел подросток с длинными белыми волосами.
– Значит, я подросток.
– Но как это возможно?!
– Боюсь, я к этому не готов!
Застыв перед зеркалом, я смотрел на свое отражение.
В дверь постучали, это заставило меня вздрогнуть.
– Майкл! – донесся мамин голос. – Ты уже встал? Пора собираться в школу!
– Боже ты мой! Какая еще школа? – растерянно пробормотал я, глядя на дверь.
– Майкл! – дверь распахнулась, и я увидел свою мать. Это была женщина лет тридцати пяти, склонная к полноте, довольно симпатичная, но не та, которой сигналят проезжающие мимо ее автомобили, а скорее та, которой гудят проходящие мимо поезда.
Взгляд ее наткнулся на мой член, торчавший в трусах, как Статуя Свободы. Слегка покраснев, она в смущении отвела взгляд в сторону.
– Все в порядке, Майкл? – спросила она, подозрительно глядя на меня.
– Да, все в порядке! – с досадой, вызванной неожиданным появлением непрошеной гостьи, ответил я и попытался закрыть дверь.
– Твоя сестра уже освободила душ. Поторопись, а то опоздаешь в школу, – донеслось из-за закрываемой двери. Затем я услышал удаляющиеся шаги и приглушенные закрытой дверью голоса.
До меня вдруг дошло, что я воспринимаю эту женщину своей родной матерью и только что общался с ней на английском, который для меня был родным языком. Как будто я на этом языке говорил с раннего детства, и он всегда был мне родным.
– Но как это возможно?
– Мой уровень английского языка даже в институте всегда был чуть выше уровня «Лондон из зе кэпитал оф Грейт Британ».
– Шутка тут в том, что «London» произносится как «Ландан», а не как «Лондон». А «Великобритания» – это географическое название острова, а не страны.
Я снова впал в ступор.
Через какое-то время я осознал, что стою посередине комнаты и тупо повторяю:
– Чит, чит, чит… (shit – дерьмо).
Вероятно, со стороны я выглядел как чахоточный чихуахуа, который зашелся в приступе неудержимого чихания.
Часть моего сознания отказывалась поверить в то, что со мной произошло; однако холодная логическая часть требовала принять сложившуюся ситуацию как обстоятельства непреодолимой силы:
– Я вновь стал подростком – и еще в другой стране!
Я присел на край кровати, мой разум был в состоянии эмоциональной перегрузки. В моей голове африканскими барабанами «Дунунба» гулко бухали вопросы, на которые я не находил ответов:
– Что я могу сделать в этой ситуации?
– Могу ли я что-то изменить?
– Неужели я застрял здесь навсегда?
– Так, мне срочно нужно успокоиться, пока моя «крыша» напрочь не съехала и я не наделал глупостей.
– Если я сейчас начну задавать странные вопросы или вести себя ненормально, то могу привлечь к себе излишнее внимание и запросто оказаться в психушке.
– Чем это все может закончиться, – легко себе представить, вспомнив фильм Милоша Формана «Пролетая над гнездом кукушки». Там в конце фильма Макмерфи-симулянта и бунтаря поймали и подвергли лоботомии, превратив его в овощ.
– Так что, как говорил юный Ленин после того, как повесили его брата-террориста: «Мы пойдем другим путем!».
Для начала нужно понять, куда я попал; лишь после этого можно решить, что же мне делать со всем этим.
Несколько раз я глубоко вздохнул и выдохнул. Немного успокоившись, я прислушался: нарочито бодрым голосом радиоведущий Бобби Волар радиостанции ККДЖ, самой популярной рок-станции во Фресно, сообщал о погоде, а затем передал слово своему коллеге Майклу Фельдману.
*Примечание: KMJ-FM (KKDJ 105,9 МГц) – коммерческая радиостанция во Фресно, Калифорния.*
Экономический обозреватель Майкл Фельдман подробно рассказывал о мерах по борьбе с энергетическим кризисом, введенных недавно созданным Министерством энергетики США по инициативе президента Джимми Картера. После он довольно эмоционально прокомментировал реакцию американского фондового рынка на захват американских заложников в Иране.
Фельдман продолжал еще что-то рассказывать, а у меня в голове начали складываться первые пазлы картинки под названием «Где я или куда меня занесло!».
Сразу стало понятно, что меня занесло в Америку или, как бы сказал наш школьный преподаватель НВП, «на территорию вероятного противника».
Еще несколько минут я пытался вспомнить годы президентства 39-го президента США Джимми Картера, но потом плюнул на это бесполезное занятие.
Услышав раздавшийся из глубины дома строгий голос моей матери:
– Майкл!
Я подхватил махровый халат из первой попавшейся кучи одежды, разбросанной по всей комнате, надел его на себя и отправился в душ.
Проходя мимо комнаты, дверь которой была открыта, я увидел девчонку, которая собирала свой школьный рюкзак. Она равнодушно взглянула в мою сторону и продолжила собираться. Но, заметив, что я остановился и смотрю на нее, она с вызовом глянула на меня и резко спросила:
– Чего тебе, придурок?
Ее голос был звонким и сочился холодным подростковым презрением.
«Да, дал бог родственницу», – подумал я про себя, а вслух сказал:
– И тебе доброе утро, сестренка!
Ванную комнату я нашел быстро. Она была совмещена с санузлом. Ноги сами привели меня туда. В ванной комнате я интуитивно отыскал свою зубную щетку. Интуитивные подсказки в моем случае работали просто: в моем сознании формировался вопрос, и из глубин подсознания тут же возникал правильный ответ. Примерно как появляются уши кролика из волшебной шляпы фокусника.
Чистя зубы и глядя в запотевшее зеркало на свое новое отражение, я попытался вспомнить, слышал ли я что-нибудь о подобных случаях. Но кроме фантастической книжки, прочитанной мной в далеком детстве, вспомнить ничего не удалось. В той книге герой попал в параллельный мир, где многие обладали сверхспособностями и, став учеником местного мага, научился метать молнии из рук, глаз и даже… задницы. Думаю, мне такое умение здесь вряд ли бы пригодилось.
Интересно: можно ли считать тридцатисантиметровый член сверхспособностью? И я, рукой оттянув резинку на своих трусах, посмотрел вниз. У меня вырвался вздох разочарования. Мой член оказался как минимум на два сантиметра меньше, чем был раньше. «Проклятые американцы подсунули мне член на два размера меньше! Я стал американцем всего лишь 20 минут назад! Но как же я вас, «пиндосов», всех ненавижу!»
Вернувшись в свою комнату, я выглянул в окно: на улице было ярко и солнечно. Судя по всему, день обещал быть жарким. Я стал перерывать свой комод, вытаскивая всю найденную одежду. Мне попались две пары джинсов и несколько футболок с принтами популярных рок-групп семидесятых годов.
– Чертов американский Second Hand!
– Хорошо, что футболки без Микки Мауса, – подумал я, натягивая чистые джинсы и белую футболку. Надеюсь, я не буду выглядеть в этом как белая ворона. Мне меньше всего хотелось сейчас привлекать к себе внимание.
Когда я пришел на кухню, вся семья уже сидела за столом. Отец пил кофе и читал газету. На завтрак мне пришлось довольствоваться миской кукурузных хлопьев, залитых молоком, парой тостов с ореховой пастой и стаканом апельсинового сока. Моя сестренка Бекки сидела за столом напротив. Весь завтрак она подозрительно смотрела на меня, но ничего не сказала. Я же, глядя на мою новую семью, пытался активировать свою интуитивную память. Дело в том, что когда я увидел свою сестру, у меня в памяти возникли визуальные образы, связанные с ней: вот она задувает свечи на торте, испеченном мамой по случаю ее дня рождения, а вот мы качаемся вместе на качелях во дворе нашего дома. Сейчас, сидя за столом, я смотрел на своего отца и пытался так же активировать свою интуитивную память, которую для удобства назвал Алиса. Был у меня опыт общения в той жизни с очень удобным виртуальным голосовым помощником, созданным компанией Яндекс. Алиса жила у меня в каждом телевизоре и двух колонках: одна находилась в гостиной, другая – на кухне. Самое интересное заключалось в том, что у меня получалось активировать мою Алису. И я увидел, как отец учит играть меня в бейсбол, бросая мне мяч. А вот он объясняет мне разницу между two-seam и four-seam и показывает обхваты мяча, придающие разный характер его вращения.
С Мамаситой, как я назвал про себя свою новую маму, увы, этот фокус не получился: она уже допила свой кофе и скрылась в родительской спальне.
Мамасита (mamacita) – испанское слово, уменьшительно-ласкательная форма слова «мама». В дословном переводе – «мамочка, мамуля».
По-быстрому покончив с завтраком, я поднялся в свою комнату и после небольших поисков нашел свой школьный рюкзак, в котором были все мои учебники и рабочие тетради. Не сильно надеясь на свою интуитивную память, решил дождаться, когда Бекки выйдет из дома, и пойти за ней следом. Таким образом, я рассчитывал добраться до школы. Вряд ли мы с ней учимся в разных школах.
Но получилось даже лучше, чем я планировал.
Раздался стук в дверь, и мама крикнула мне, чтобы я спускался вниз. За мной зашел мой школьный приятель Джеймс Хант.
– Вагван, – пробубнил он себе под нос, увидев меня.
– Нагван, – на автомате отозвался я, стараясь с первой минуты не выглядеть странно и не обеспокоить своего старого-нового друга своим поведением.
Wagwan – неформальное приветствие. Сокращение от «What’s going on?» (как жизнь молодая?). Стандартный ответ – «nagwan» («nothing is going on» или, говоря по-русски, – «фигово»).
Мамасита, тихонько сунув мне в руку двухдолларовую банкноту, чмокнула меня в щеку, и мы с другом вышли на улицу.
Пожелав нам удачи, она закрыла за нами дверь. Неожиданно активировалась моя Алиса и сообщила: «Расстояние до школы – три километра».
– Ну, ничего себе, – удивился я про себя, – а где же, мать вашу, знаменитые желтые школьные автобусы, или как их тут называют, «яллоу скулбас» (yellow school bus)? Такие автобусы я в той жизни часто видел в американских фильмах. Не знаю почему, но чаще всего они мелькали в ужастиках.
Вспомнилось, что система общественного транспорта в США настолько неразвита, что ходящий раз в день автобус в родной российской глубинке, где-нибудь между Мухосранском и Усть-Пердыщенском, – это заветная, но несбыточная мечта для любого американца из провинции. В американской глубинке ты просто никуда не доберешься без собственного автомобиля. Междугородние рейсы, конечно же, есть, но это скорее аналог наших пригородных электричек, чем привычных нам автобусов и маршруток.
– И за каким Хулио Иглесиасом меня занесло в эту долбаную Америку? – размышлял я, идя рядом с моим новым-старым другом по шоссе в сторону школы, на котором даже не было пешеходных тротуаров. Пока не услышал, как мой друг заговорил что-то о ночной грозе.
– Гроза? – переспросил я.
– А ты вроде как и не в курсе, – удивленно проговорил Джеймс. – У вас же рядом с домом сгорела трансформаторная будка. В нее молния шарахнула. Ее еще пожарные приезжали тушить: вся улица собралась поглазеть на это представление. И только к утру восстановили подачу электричества. Я тебя в толпе видел, несколько раз пытался подойти, но ты все время исчезал прямо на глазах.
– Ты что, ничего не помнишь? – удивленно спросил Джеймс.
– Помню смутно. Видимо, заспал, – попытался неуклюже отмазаться я.
Когда мы приблизились к школе, чувство легкой тревоги нахлынуло на меня. С интересом я разглядывал школьников и школьниц, которые шли группами по два-три, иногда даже по шесть человек. Мои глаза останавливались на стройных фигурках шестнадцати-семнадцатилетних девочек. Взгляд невольно задерживался на обтягивающих их крепкие попки коротких клетчатых юбках в стиле семидесятых годов и твердой груди под белыми блузками и рубашками.
И вдруг мне в голову пришла крамольная мысль: «А может, тут не так уж плохо?»
Погруженный в свои мысли, я не сразу заметил, что мой друг остановился и тянет меня за рукав в сторону. Остановившись, я вопросительно посмотрел на него.
– Майк, нам лучше перейти на другую сторону улицы, – встревоженно сказал он, – впереди толстощекий Райан и его приятели!
Посмотрев, куда указывает Джеймс, я увидел компанию из пяти парней примерно семнадцати лет. Они стояли кружком, курили и громко смеялись. Среди них выделялся один крепкий подросток, на полголовы выше остальных. Видимо, это был тот самый толстощекий Райан.
Неожиданно проснувшаяся Алиса шепнула мне, что эта компания во главе с Райаном постоянно внушает ужас всем ученикам в школе. Они частенько избивали кого-нибудь ради забавы, а по утрам они стояли у входа, отбирая деньги на обеды у детей, которые по неосторожности слишком близко приближались к их компании. Пару раз от этой компании доставалось и Майклу с его другом.
– Что мне сейчас нужно, так это как можно меньше привлекать к себе внимание, – сказал я себе. И мы с Джеймсом перешли на другую сторону улицы.
Мы уже поднимались по ступеням к главному входу, когда я услышал до боли знакомый девичий крик:
– Убери свои грязные лапы, ублюдок!
Мы с Джеймсом оглянулись:
– Твою же мать! – непроизвольно вырвалось у меня. – Ну конечно! Кто же еще это мог быть? Моя новая сестренка Бекки!
Она стояла в окружении компании Райана и отчаянно отбивалась, словно муха, угодившая в паутину. Райан же под смех своих приятелей пытался тискать ее за сиськи.
– Майк! – встревоженно крикнул Джеймс; но я уже направлялся на помощь Бекки. Джеймс неохотно последовал за мной. Надо отдать ему должное: он был по-настоящему верным другом, готовым поддержать меня в момент опасности.
Наше приближение осталось незамеченным: компания была слишком увлечена бесплатным эротическим представлением, происходящим на их глазах.
Не останавливаясь, я сходу пробил ближайшему подростку, стоящему ко мне спиной, с правой ноги по его американским Фаберже. Так, будто это был одиннадцатиметровый в матче Аргентина – Ямайка. Парня вынесло в центр круга, где он столкнулся с Райаном.
Остальные начали разворачиваться ко мне: два прямых, и еще двое, так и не успев понять, что происходит, срубленными деревьями упали под ноги своим друзьям. Да здравствует советская школа бокса! Отточенные годами тренировок до автоматизма удары засели глубоко в моем подсознании. И в нужный момент сработали как надо. Пусть я исполнил их не так красиво, как в лучшие годы моей спортивной карьеры в той жизни, но зато эффективно. И с этим не поспоришь.
– Бекки, беги! – крикнул я, а сам приготовился схлестнуться с оставшимися на ногах противниками.
Надо отдать должное Бекки: она не растерялась!
Пнув носком ботинка в голень Райана, который продолжал держать ее за руку, она подхватила свой рюкзак и быстрым шагом направилась к школе. В ее глазах блеснули слезы.
– Бекки, ты в порядке? – крикнул я ей вдогонку.
Но она только махнула рукой, не оборачиваясь.
– Всегда пожалуйста, – растерянно проговорил я.
До меня вдруг дошло, какой страх и унижение она перенесла. Это меня взбесило. Словно пуля, я подлетел к Райану, который, присев на корточки, растирал ушибленную голень. Я уже замахнулся, чтобы пробить ему с ноги по его тупой щекастой башке. Но увиденный в его глазах страх немного меня остудил.
Сделав еще один шаг к нему, я негромко, чтобы никто другой, кроме него, не мог меня услышать, сказал:
– Райан, если ты еще раз прикоснешься к моей сестре, я вынужден буду тебя убить, – и я медленно провел ногтем большого пальца себе по горлу от уха до уха.
Райан смотрел на меня как на дождевого червя, который на его глазах вдруг превратился в смертельно опасного удава.
– Надеюсь, ты упомянул меня в своем завещании?
– Дерьмо собачье!
И, не сдержавшись, я покрыл его отборным русским матом. После чего Райан окончательно впал в ступор. Повернувшись к нему спиной, я уже направился к школе, как вдруг наткнулся на стоящего у меня за спиной моего друга Джеймса, про которого уже как-то подзабыл. Вид у него был воинственный: ноги широко расставлены. Двумя руками он крепко сжимал какую-то палку на манер биты. И если бы не его отвисшая челюсть, то его можно было бы и испугаться.
– Джеймс, черт тебя побери! Ты напугал меня до усрачки! Разве можно так пугать своих друзей! Быстро выкинь палку! Ты как моя собака. Стоит только мне отвернуться, как она в зубах держит уже какую-нибудь грязную палку! И закрой свой рот, Джеймс! Во-первых, это неприлично, а во-вторых, ты так всех мух переловишь! Чит! Ну вот, еще одна муха тебе в рот залетела! Быстро закрой рот и выплюнь муху! И ради Бога, пойдем скорее в школу, пока мы из-за тебя на уроки не опоздали.
И я пошел в школу, не оглядываясь. Джеймс плелся за мной следом, растерянно бормоча себе под нос:
– Майкл, но у тебя же нет собаки.
– Ну, значит, была, – не оглядываясь, ответил я.
– Когда? Я знаю тебя с самого детства. У тебя никогда не было собаки!
– Джеймс, ты меня вообще слышишь? Я тебе сказал: «если бы у меня была собака»! Я что, неразборчиво говорю? Или у тебя проблемы со слухом? Давай, закрыли тему! И шевели булками, а то мы точно опоздаем!
Подходя к входу, я заметил, как две симпатичные девчонки моего возраста с интересом рассматривают меня.
«Ого, – подумал я, – кажется, у меня появились поклонницы. Классные девчонки. Особенно вон та, темнокожая мулатка! Хотя и рыженькая девочка тоже ничего! Надо будет у Бекки узнать, как их зовут, и познакомиться с ними поближе».
И я озорно подмигнул им обеим, проходя мимо.
Мы вошли в школу, которая изнутри напоминала потревоженный пчелиный улей: все вокруг гудело, двигалось и шумело. Проходя по школьному коридору, мы слышали хлопанье дверей личных шкафчиков и отрывки сотен разных разговоров.
Как я понял, наши с Джеймсом шкафчики были рядом друг с другом. На ручке шкафчика висел стандартный школьный замок: в центре черный круг с цифрами от 0 до 35 с шагом в 5 делений. Джеймс уже крутил циферблат своего замка. Я же тупо уставился на свой замок, как баран на новую «Приору», не зная, что делать.
Как назло, Алиса молчала.
– Что-то не так? – спросил Джеймс, подозрительно глядя на меня.
Я повернулся к нему:
– Слушай, Джеймс, – негромко сказал я, – поможешь мне с моим ящиком?
– В смысле? – спросил он, таращась на меня.
– Да понимаешь, брат, – сказал я, смущенно улыбаясь, – у меня сейчас руки после драки дрожат. Видимо, начался адреналиновый отходняк.
– Это че такое? – удивленно спросил Джеймс.
– Ну, это когда ты перенервничаешь и тебя начинает потряхивать.
– А ты че, сильно перенервничал? – с интересом спросил Джеймс.
– А ты как думаешь? Конечно! Я когда оглянулся и увидел тебя с дубиной, вообще чуть в штаны не наложил. Ты вообще себя со стороны видел? Боюсь, что я теперь по ночам в постель ссаться буду!
Джеймс начал смеяться, держась одной рукой за живот, другой опершись на шкафчики.
– Майкл, ну наконец-то ты стал прежним, каким я тебя сто лет знаю. А то сегодня утром ты был сам на себя не похож. Идешь и молчишь всю дорогу. Я уже испугался, что тебя во время грозы инопланетяне подменили!
Услышав последнюю фразу Джеймса, я непроизвольно напрягся:
«Зашибись! Я тут возомнил себя крутым советским разведчиком, чуть ли не Штирлицем, а какой-то шестнадцатилетний американский подросток чуть меня не раскрыл.
Ну как тут не вспомнить анекдот про Штирлица:
"Штирлиц шел по улицам Берлина, и ничто не выдавало в нем русского разведчика: ни советская рация за спиной, ни волочащийся сзади парашют, ни развивающееся красное знамя в руках".»
Из моих размышлений меня вывел голос Джеймса:
– Майкл, я пошел! Давай, увидимся!
– Ты куда?
– Как куда? В свой класс! Твои тоже уже торопятся? Это же ваш очкарик бежит?
Я обернулся и действительно увидел бегущего по опустевшему коридору подростка в очках.
– Точно наш!
– Ладно, увидимся! – крикнул я Джеймсу и рванул за очкариком, боясь упустить его из виду. Разумеется, я понятия не имел, кто этот очкарик и из какого он класса. Для меня вообще-то новость о том, что мы с Джеймсом учимся в разных классах, была неприятным сюрпризом. Но нужно было реагировать быстро, чтобы у Джеймса не возникли новые подозрения. Как назло, моя проклятая Алиса молчала и никоим образом не желала помогать мне своими подсказками. Приходилось ориентироваться на ходу.
Я заскочил в класс за очкариком вместе со звонком. Когда я увидел учеников за их партами и учителя за письменным столом, который, раскрыв классный журнал, делал в нем какие-то пометки, на мгновение запаниковал:
– Где, черт возьми, моя парта?
– Действительно ли это мой урок и мой класс?
Учитель, темнокожий, губастый, как все негры, мужик средних лет, поднял глаза от своего журнала и недоуменно посмотрел на меня.
– Не могли бы вы занять свое место, мистер Макклейн? – спросил он раздраженно.
– Да, да, конечно, – пробормотал я, направляясь к первой пустой парте. По пути я словил несколько удивленных взглядов от своих одноклассников и понял, что выбрал неправильное место. Но никто мне ничего не сказал.
– Вот и ладно, – сказал я себе и улыбнулся, вспомнив фразу из советского мультфильма «Пес в сапогах»: «Меня не слышат – это минус, но и не гонят – это плюс!»
– Кстати, оказывается, моя фамилия Макклейн!
– Круто!
– Как у главного героя серии фильмов «Крепкий орешек», которого звали Джон Макклейн. Скорее всего, не звали, а назовут, потому что фильм снимут только в 1988 году.
Тема урока была – решение линейных уравнений. Это уровень седьмого класса российской школы. Весь урок я сдерживал зевоту и старательно делал вид, что мне все очень интересно. От нечего делать я стал рассматривать свою рабочую тетрадь по алгебре. Это были листы с заданиями. На каждом листе было от 6 до 10 задач или уравнений, которые были разобраны по темам и учебным дням. Не спеша я начал их решать; к концу урока я решил заданий примерно на два месяца вперед. Посмотрев уже проверенные учителем листы, я понял, что оценка выполненных заданий происходит в процентах: например, из 10 уравнений решил 8 – это значит 80%, а из тех же десяти 7 уравнений решенных – это 70%.
Вторым уроком была «История Америки». Учительница читала лекцию о противоборстве между Севером и Югом, об антагонизме между разными социально-экономическими системами: буржуазным Севером и рабовладельческим Югом. Как я понял из лекции, основной целью северян в войне было провозглашено сохранение Союза и целостности страны, а южан – признание независимости и суверенитета Конфедерации. После победы Севера южные штаты были возвращены в состав США. Ну, а 18 декабря 1865 года была принята тринадцатая поправка к Конституции США, которая официально запретила рабство. Вроде ничего сложного. Вообще, я слышал, что вопросы в тестах, которые сдают американские школьники, из серии: «А не в амперметрах ли измеряется сила тока?»
Третьим уроком был урок «Анатомия человека и физиология». Это было немного скучно, поэтому я решил немного пошалить. И когда к доске вызвали Меган Маркл и она стала рассказывать и показывать на стоящем тут же скелете, из каких костей состоит опорно-двигательный аппарат человека, я начал ей подсказывать. Сделать мне это было нетрудно, я же сидел на первой парте.
Крупно написав название кости печатными буквами у себя в тетради, я незаметно для учителя показывал тетрадь Меган. Ей только оставалось прочитать название и ткнуть в кость указкой и уверенно сказать:
– Учитель, здесь колено, это коленная чашечка!
На что пожилой учитель гукал, как старый филин, и утвердительно кивал своей седой головой, не глядя в сторону Меган.
– Учитель, здесь было бедро, это бедренная кость, – уверенно продолжала Меган.
И снова учитель утвердительно гукал, как бы подбадривая ученицу. Так мы все вместе дошли до костей таза. С моей помощью Меган бодро перечислила кости таза. Дойдя до копчика, Меган, ткнув указкой в копчик скелета, вопросительно уставилась на меня. Я нарисовал в тетради мужской половой орган и написал слово «член». Меган кивнула и неуверенно произнесла:
– Учитель, здесь был член!
В этот раз учитель не гукнул. Меган вопросительно посмотрела на меня, но я ее успокоил, показав ей свою руку с поднятым вверх большим пальцем. Меган решила, что пожилой учитель просто не услышал ее, и уже громче и увереннее повторила:
– Учитель, здесь был член!
Учитель оторвался от журнала и, повернувшись к Меган, громко сказал:
– Вы правы, мисс Меган!
– Возможно, даже не один!
– Это женский скелет!
Последние слова учителя потонули в громком хохоте класса и трели школьного звонка, возвещающего начало перемены. Школьники сорвались со своих мест и ломанулись из класса, как крысы с «Титаника», больше ни малейшего внимания не обращая на учителя. Я же вспомнил свою школу, где каждый учитель считал своим долгом донести до учеников, что звонок на перемену подается не для школьников, а для учителей.
Меган, покраснев до кончиков ушей, показала мне кулак и пошла на свое место собирать свой рюкзак.
– Меган, тебе помочь? – участливо сказал я ей вслед.
На что она уже, как мне показалось, беззлобно ответила:
– Да пошел ты, придурок! Уже помог!
– Меган, давно хотел тебе сказать! – начал я, придав своему голосу смущения и нерешительности. – Знаешь, когда ты рядом, у меня сердце так начинает биться!
– Скажи честно: между нами еще может что-то получиться? – сдерживая улыбку и изобразив на лице страдание от неразделенной любви, спросил я.
– Отвали, извращенец! – смеясь, ответила Меган, выскакивая из класса.
– Ну, где же твоя симпатия, дорогая! – крикнул я ей вдогонку, выходя за ней следом.
Глава 3.
Кайл Риз: Идем со мной, если хочешь жить.
(Сара кусает Кайла за руку)
Кайл Риз: Киборги не чувствуют боли. А я чувствую.
Не делай так больше!
(появляется киборг)
Кайл Риз: Беги, Сара! Беги!
Kyle Reese: Come with me if you wanna live.
Kyle Reese: Cyborgs don't feel pain. I do. Don't do that again.
Kyle Reese: Run, Sarah! Run!
The Terminator -Терминатор 1984
Во время ланча стало очевидно, что история с дракой уже облетела всю школу. Пока я стоял в очереди и искал свободное место, заметил, что некоторые школьники незаметно, как им казалось, указывают на меня или смотрят в мою сторону. Но стоило мне повернуться к ним или посмотреть на них, они тут же отводили глаза. Похоже, слухи разлетелись со скоростью света. Иногда до меня доносились обрывки недоуменных фраз:
– Этот мелкий? Он же из средней школы!
– Он что, каратист?
– Говорят, у него черный пояс по карате!
– Да ладно!
– Точно тебе говорю! Мне Шон сказал, а он с его сестрой в одном классе учится.
Похоже, мой план «не отсвечивать в школе» трещал по всем швам, а точнее, полностью провалился. Хорошо, что меня пока еще не тянули в кабинет директора. Или на разговор с полицейскими. Как назло, Джеймс не появлялся в столовой. Может быть, он бы мне что-нибудь посоветовал.
Я медленно жевал свой буррито, стараясь не встречаться взглядами с другими учениками, когда заметил, что в мою сторону направляется приятель из старших классов. Звали его, кажется, Биллом. То, что мы знакомы с Биллом и пару раз тусили вместе, меня проинформировала Алиса, неожиданно активировавшись в моей голове. Одевался Билл неизменно неряшливо, пестро и вызывающе. Однако вокруг него постоянно вились девчонки и подростки. Секрет был прост: он был тем человеком, у которого всегда можно было найти «траву».
– Hey Bro! What’s up? (Привет, Бро! Че как?) – начал он свое приветствие в стиле «Кто? Кого? Чего?». – Слышал, ты сегодня надрал задницы ублюдкам из компании Райана?!
И, не дожидаясь ответа, продолжил:
– Правильно! Давно нужно было смыть этот кусок дерьма в унитаз!
– Кстати, мы тут собрались потусить.
– Ты с нами?
Посмотрев влево, я увидел, что к нам приближается симпатичная рыженькая девчонка. Приглядевшись внимательнее, я вспомнил: она же вместе с темнокожей мулаткой стояла у входа в школу во время драки. И, проходя мимо них, я подмигивал им обеим. Теперь понятно, откуда утекла информация о драке.
– А вот и Эшли! – заметив подошедшую к нам рыженькую, сказал Билл.
– Привет, мальчики-зайчики!
– Ну, что, мы едем тусить?
– Или вы и дальше будете стоять тут и рассказывать друг другу, какие вы все из себя крутые?
– Привет, красотка! Где ты была всю мою жизнь? – поздоровался я, любуясь ее стройной фигуркой, еще не испорченной американским «фаст-фудом».
– А, капитан Америка! Наш знаменитый драчун или дрочер? – обернулась она ко мне и игриво облизнула свои пухлые губки.
– Эшли, не будь такой стервой, не порти впечатление! – решил я прервать ее словоблудие.
– Смотрите-ка, у него уже начинает прыгать температура! – положив свою ладошку на мой лоб, в притворном ужасе воскликнула Эшли.
Мягко, но решительно я убрал ее руку.
– Я тебе, что, уже не нравлюсь? Но и от тебя я тоже не в восторге! – обиженно произнесла Эшли и демонстративно отвернулась от меня.
– Так, девочки, мальчики, не ссорьтесь! – протиснулся между нами Билл. – Если вы забыли, у нас был план потусить.
– Я думаю, нам всем нужно глотнуть свежего воздуха, здесь дышать дерьмово!
– Пошли, на улице нас ждет Мэйсен! – и Билл, подхватив Эшли, зашагал к выходу.
У меня не было ни малейшего понятия, кто такой Мэйсен, но симпатичная и дерзкая Эшли притягивала меня, как магнит.
– Я с вами! – сказал я, вставая и забрасывая остатки своего буррито в корзину для мусора через три столика от себя.
– Ого! Это же как трехочковый бросок в баскетболе!
– Хотя о чем это я? Трехочковый бросок в НБА впервые появился в сезоне 1979–1980 годов.
– Чертов американский «фаст-фуд»! От него у девочек только жопы растут.
– Вон у Ким Кардашьян сзади такой «Макдональдс», что хоть на «Газели» в его тени паркуйся!
Мы подошли к школьной автостоянке. Меня убило само словосочетание «школьная автостоянка». В СССР, да и, пожалуй, в России такое словосочетание режет слух. Сейчас семидесятые годы – золотое время для американской автомобильной промышленности. Это время, когда продавались самые большие, самые крутые и самые мощные масл-кары (muscle car): легендарные Ford Mustang, Chevrolet Camaro, Plymouth Barracuda, Pontiac Trans-Am, Dodge Charger и другие. Эпоха масл-каров стала вершиной величия американских автомобилей. После семидесятых несколько десятилетий рынок не мог предложить ничего, что сравнилось бы с мощными автомобилями этого периода.
Мэйсен сидел и курил в купе Pontiac GTO.
GTO – это итальянская аббревиатура Gran Turismo Omologato. Правда, американцы быстро переделали GTO в GOAT, что переводится как «коза» или «козел». И стали расшифровывать название GTO как «Greatest Of All Time», что переводится как «Величайший на все времена». Огромный V8 объемом 6,4 литра, мощностью под 350 «лошадей» мигом превратил заурядный автомобиль среднего класса в легенду. До «сотни» этот автомобиль разгонялся за 5,9 секунд. Правда, бензин этот движок жрет, как не в себя. Но кого это волнует? Сейчас бензин стоит копейки, а слово «экология» знакомо только серьезным ученым. Пока Билл и Эшли о чем-то болтали с Мэйсеном, я обошел автомобиль по кругу и заглянул в салон.
– Да, классная тачка! Одно слово – легенда! – сказал я, здороваясь с Мэйсеном.
На что Эшли презрительно фыркнула.
– Дашь прокатиться? – спросил я Мэйсена, не обращая внимания на фырканье Эшли.
– А у тебя, че, права есть? – вопросом на вопрос ответил он.
– Нет, но водить я умею! – решительно сказал я.
– Ну, вот когда будут, тогда и дам, а сейчас извини, – и он пошел усаживаться на свое водительское место.
Эшли уселась рядом с Мэйсеном на пассажирском сиденье. А мы с Биллом – на заднем сиденье. Когда мы выехали со школьной автостоянки, Эшли, повернувшись к Мэйсену, сказала:
– Мэйсен, давай быстренько прикури косяк. И не испытывай мое терпение, потому что я его иногда теряю!
– Рад бы, да не могу, детка, – ответил Мэйсен, поворачивая за угол на суицидальной скорости. – У меня кончилась бумага, поэтому я ничего не накрутил.
– Мэйсен, ты начинаешь меня сильно злить! Тебе врезать по заднице и хлопнуть тебя по плечу?
– Эй, кто-нибудь, успокойте девочку!
– Угомонись ненадолго, дорогуша. Будь покладистей.
– Покладистей?!
– Черт возьми, Мэйсен! Ты где таких слов нахватался? Твою мать, а?
– Возьми свою покладистость и засунь ее себе в свой покладистый зад!
– А мне нужен косяк. Я курить хочу!
Эшли препиралась с Мэйсеном, Билл угорал от смеха, слушая их перепалку. Я же, пользуясь тем, что на меня никто не обращает внимания, погрузился в свои размышления.
– Итак, что мы имеем?
– Каким-то образом я переместился в Америку семидесятых в тело подростка.
– Притом не я сам, а мое сознание. Мне еще предстоит тут как-то адаптироваться.
– Адаптация затрудняется тем, что моя внутренняя память, а точнее память подростка, которую я для удобства назвал Алиса в честь голосового помощника от «Яндекс», который был у меня в той жизни, не больно-то мне помогает.
– Проблема еще в том, что я не помню, что произошло со мной накануне перемещения. Эта информация по какой-то причине отсутствует в моей памяти. Мой первоначальный план не отсвечивать ни в школе ни дома с треском провалился.
– В первый же день я влез в драку с компанией местных «малышей-крутышей», которые держат в страхе всю школу. Понятно, что по-другому я не мог поступить, потому что они издевались над моей сестрой. И пусть она мне вроде как никто, но я чувствую, что несу за нее ответственность.
– И вообще, мы, русские, своих не бросаем!
– Понимаю, что эта драка мне еще аукнется, но это будет позднее, и потому не стоит мне пока грузиться на эту тему. В этой компании я оказался случайно, но пусть это будет очередным этапом моей адаптации в этом новом для меня мире. Мне нужно хорошенько поразмыслить, что делать и в каком направлении двигаться дальше.
– Понятно, что сейчас не совсем то время и не совсем то место, где мне нужно обдумывать свои дальнейшие действия и планы. Поэтому сейчас нужно просто расслабиться. Или, как говорят: отпустить поводья и посмотреть, куда кривая вывезет.
– Думаю, что у меня еще будет время все обдумать, а пока заканчиваем грузить себя вопросами, на которые у меня все равно нет правильных ответов. Мне необходимо просто расслабиться, и эти ребята уж точно не самая плохая компания для того чтобы немного отвлечься, а может, и развлечься. Вон, какие заинтересованные взгляды украдкой бросает на меня эта симпатичная стерва Эшли.
В это время Мэйсен вырулил на стоянку заправки и магазина и припарковался у дальнего угла магазина.
– Майкл, – сказал Билл, поворачиваясь ко мне, – сколько у тебя сейчас долларов?
– А ты что, теперь мой новый бухгалтер?
Билл засмеялся, протянув мне пять долларов, и сказал:
– Точно! С сегодняшнего дня!
– Короче, план такой, – продолжил Билл. – Майкл с Эшли заходят первыми и подходят к прилавку, следом заходит Мэйсен.
– Пока Майкл с Эшли покупают Колу и отвлекают продавца, Мэйсен забирает бумагу.
– Почему мы не можем просто купить бумагу? – удивленно спросил я.
– Ты что, вчера родился?
– «Курительную бумагу для самокруток» не продают несовершеннолетним!
Эшли в это время закончила поправлять свой макияж. Нанеся помаду на губы и сделав характерное движение губами, чтобы равномерно распределить ее по всей поверхности, она подняла на меня свои хитрые кошачьи глаза и призывно подмигнула мне. Решительно взяв меня под руку, она тихо, чтобы никто не слышал, сказала:
– Вперед, самец!
И мы направились к магазину. А за нами на некотором расстоянии поплелся Мэйсен. Открыв дверь в магазин, я пропустил Эшли вперед. Зазвонил дверной колокольчик. Продавец, который в это время курил сигарету, уткнувшись в маленький телевизор, повернулся к нам и подозрительно стал оглядывать нашу парочку. Ему было лет сорок или около того. Я подошел к прилавку, а Эшли отошла в сторону к стойке с журналами, которые были справа от прилавка, и стала их с интересом листать. Достав и положив на стойку пять долларов, я улыбнулся и произнес:
– Четыре банки Колы, пожалуйста!
В это время снова звякнул дверной колокольчик, и в дверях появился Мэйсен.
Продавец, глянув в сторону двери, начал доставать Колу из упаковки. Мэйсен уже подошел к стойке с пачками «Курительной бумаги для самокруток» и остановился, приноравливаясь, чтобы незаметно схватить со стойки несколько пачек. Заметив, что продавец смотрит в сторону Мэйсена, я решил отвлечь его. Глянув на полку позади продавца, я попросил его:
– О, можно мне еще три пачки этих резинок? Без смазки, – и смущенно улыбнулся. – Думаю, они могут мне скоро пригодиться, – как бы стесняясь, пробормотал я в полголоса.
Продавец оценивающе глянул на Эшли, которая, рассматривая журналы, наклонилась к стойке, демонстрируя нам свою крепкую попку, обтянутую короткой юбкой, усмехнулся и развернулся, чтобы взять с полки презервативы. Положив их на стойку перед собой рядом с банками Колы, он пробил чек и высыпал передо мной сдачу. Глянув на мелочь, я улыбнулся и вежливо сказал:
– Спасибо, сдачи не надо.
Взяв презервативы, я положил их в задний карман своих джинсов. Сложив в бумажный пакет банки Колы, я подошел к Эшли и, легонько шлепнув ее по попке, позвал:
– Эшли, дорогая, нам пора!
– Пойдем, красотка!
Эшли демонстративно прильнула ко мне, и мы пошли к выходу. Так как дверной звонок уже прозвенел, я понял, что Мэйсен уже выполнил свою часть работы и свалил из магазина. Эшли шла, вызывающе виляя бедрами. Я не оглядывался, но был уверен на сто процентов, что продавец проводил взглядом Эшли, а точнее, ее задницу и ее стройные ножки до самой двери. Как только мы вышли из магазина, Эшли оттолкнула меня от себя и, поправив слегка задравшуюся юбку, зло проговорила:
– Я думала, пока мы с тобой дойдем до двери, продавец мне еще одну дырку в заднице просверлит своим похотливым взглядом. Проклятый извращенец!
– Эшли, по-моему, ты сама его провоцировала своими соблазнительными позами вышедшей на охоту мартовской кошки у стойки с журналами и призывными покачиваниями ягодицами под названием: «Смотри на меня и следуй за мной!»
Эшли не выдержала и рассмеялась весело и звонко, потом положила свои руки мне на плечи и, поглядев мне прямо в глаза, сказала:
– Какой же ты смешной, Майкл! Боже мой, как же я без тебя скучала!
Когда мы подошли к машине, Мэйсен в красках расписывал, какой он герой и как ловко он провернул это дело. Увидев нас с Эшли, Билл воскликнул:
– А вот и Эшли, будущая звезда Голливуда.
На что Эшли презрительно фыркнув, капризно процедила сквозь зубы:
– Об автографе не может быть и речи!
– Автограф! Ого, это сейчас так называется? Похоже, я отстал от жизни! – притворно удивленным голосом сказал Мэйсен.
– Эшли, может быть, ты возьмешь у меня автограф? – делая вид, что расстегивает свою ширинку, смеясь, предложил он. И тут же получил болезненный удар кулаком в плечо от взбешенной Эшли.
– Завали свое хлебало, Мэйсен!
– Это тебе точно не грозит!
– Не в этой жизни, отсталый придурок!
– Внимание! Эшли перешла в боевой режим! – сказал, смеясь, Билл и добавил в полголоса, повернувшись ко мне: – Будь осторожней, Ромео! Она из тех, кто расстегивает твою молнию на джинсах и застегивает ее у тебя на шее.
– Звучит просто великолепно!
– Жду не дождусь этого момента! – в тон ему ответил я.
Глава 4.
[Звонок телефона]
Сара Коннор: [Сара подымает трубку] Алло?
Мэт Бьюкенан: [На другом конце провода] Сначала, я сорву пуговицы с твоей блузки, одну за одной. Потом проведу языком вдоль твоей шеи, вниз, до сладких горячих грудей. Затем медленно, очень медленно начну стягивать с тебя джинсы, дюйм за дюймом…
Сара Коннор: [Прикрывая микрофон телефона рукой, смеется и шепчет подруге] Джинджер, это Мэт!
Мэт Бьюкенан: [Продолжает рассказывать свои фантазии по телефону]
После этого, я зубами стащу с тебя трусики…
Сара Коннор: [Сделав вид, что не узнала Мэта] Кто это???
Мэт Бьюкенан: Господи… Сара?!! Боже мой, прости. Я думал это…
А можно Джинджер к телефону?
The Terminator Терминатор (Терминатор 1984)
Мы ехали по той же улице, по которой мы с Джеймсом утром шли в школу. Снаружи мелькали американские дома в послевоенном стиле, построенные в шестидесятых годах. Кстати, что примечательно, снаружи эти дома выглядят намного больше, чем они есть внутри. Вот эти каркасные дома, пожалуй, единственное, что мне всегда нравилось в Америке. Эта красота поддерживается на законодательном уровне, во многих районах есть специальный дресс-код для домов: в рамках квартала дома можно красить только в определенные цвета. А кое-где и высота газонной травы строго регламентирована. Не успел вовремя покосить газон перед домом – плати штраф. Первое, что бросается в глаза, – это полное отсутствие заборов. Никаких тебе трехметровых крепостных стен перед домами. Когда россияне начинают строить свой дом, то на подсознательном уровне они убеждены, что строят Брестскую крепость. И забор перед их домом – это первый рубеж обороны их крепости. А полутораметровую металлическую ограду на наших кладбищах мы считаем своим посмертным редутом и последним рубежом обороны.
История России – это история бесконечных войн, отсюда и подход россиян к строительству дома как к возведению очередной фортеции. У каждого россиянина на генетическом уровне в ДНК прописывается код – «ГТО» (Готов к Труду и Обороне). И каждый из нас с рождения готов как к труду, так и к обороне. Даже кладбища у нас в стране – это своего рода оборонительные плацдармы. Преодолеть их не под силу никакой военной технике врага из-за обилия противотанковых ежей, замаскированных под металлические скамейки и столики, а также «зубов дракона», искусно замаскированных под гранитные могильные памятники и надгробия. Любой вражеский солдат, попавший на наше кладбище, тут же превращается в лабораторную крысу, судорожно пы