Двойная ловушка

Размер шрифта: 13

Yair Lapid

THE DOUBLE HEAD

Ha-Rosh Ha-Kaful

Published by arrangement with The Institute for the Translation of Hebrew Literature

Правовую поддержку издательства обеспечивает юридическая фирма «Корпус Права»

1

Около двух часов ночи я выключил телевизор посреди какого-то идиотского боевика и решил заглянуть в холодильник, проверить, не осталось ли там чего пожевать. В такие минуты я себя ненавижу. Несколько лишних килограммов уже пару лет украшают мою талию и уходить категорически отказываются. Где-то я прочел, что если не избавишься от них до сорока лет, то не избавишься уже никогда. А я ведь довольно близко подошел к этому возрасту. Продолжая стоять у открытой дверцы холодильника, уплел два толстых ломтя белого хлеба с колбасой и соленым огурчиком, а потом уставился в окно. Значительную его часть занимало мое собственное отражение, в белой футболке и черных тренировочных штанах. За спиной у отражения шел дождь, а по лицу словно струились мелкие ручейки. Зима 1987 года выдалась холодная и унылая. Почти всю ее я провел в одиночестве. Иногда в моем доме появлялась какая-нибудь женщина и спустя неделю-другую исчезала. Я достал из холодильника пиво, раздумывая, досмотреть кино или пойти спать. Так я и стоял, прихлебывая из банки и решая эту не бог весть какую сложную дилемму, когда зазвонил телефон. Не слишком торопясь, я направился в спальню и взял трубку.

– Алло!

– Господин Ширман?

Голос был женский, вроде бы знакомый, но смутно. Будь иначе, она обратилась бы ко мне «Джош». Так зовет меня мама. И сестра. Вообще-то все знакомые зовут меня Джош. Я даже не помню, когда это началось, но теперь это так.

– Слушаю.

– Здравствуйте. Это госпожа Таль. Я была у вас вчера.

– Я помню.

– Вы сказали, чтобы я позвонила, как только он уйдет.

– Да.

– Он ушел. То есть он еще здесь, но уже одевается. Я не могу долго говорить, он услышит. Вы помните адрес?

– У меня записано.

– Спасибо. До свидания.

Она повесила трубку, не дожидаясь ответа.

Моя квартира служит мне офисом. Может, это и не очень удобно, зато очень выгодно. Она объявилась здесь накануне в три часа дня. Без предупреждения. Совершенно случайно я был в то время не занят. Впрочем, как и в течение всего дня. И нескольких дней до этого. Я открыл ей дверь, одновременно натягивая свитер. При виде безголовой фигуры, глухо бормочущей: «Здравствуйте, одну минуточку», она громко фыркнула. Я не люблю женщин, которые при виде меня фыркают. Они меня раздражают. Но эта не раздражала ничуточки. Ее возраст я оценил в тридцать два – тридцать четыре года, а рост примерно в метр шестьдесят пять. Кто-то немало потрудился над ее волосами, чтобы придать им медовый оттенок. Маленький нос. Шея длинная и стройная. Чуть ниже располагалась грудь, размеры и форму которой нельзя было объяснить ничем кроме дивной щедрости матери-природы. Она опустила в кресло попку, которая обещала лет через пять-шесть стать чуть более пышной, чем нужно, но в данный момент была безукоризненна, и окинула меня долгим внимательным взглядом. Ее карие с зеленоватым оттенком глаза как-то не вписывались в общую картину. Я два года проработал в отделе нравов. Там быстро учишься узнавать эту усталую безнадежность. Как раз такую, с которой она смотрела на меня сейчас. Передо мной сидела крайне несчастная женщина. Понятия не имею, что она подумала о том, кто сидит перед ней, но она отвела глаза и окинула критическим взором мою квартиру. Я живу в Тель-Авиве, на улице Мапу. Это маленькая улочка со старыми трехэтажными домами, которая тянется от улицы Дов Хоз до самого моря. Летом я иногда сижу на ограде возле своего дома с полотенцем на плече и улыбаюсь девушкам, шагающим с пляжа. За шесть лет, которые прошли с тех пор, как я здесь поселился, со мной жили, по очереди разумеется, две подруги и одна законная жена. Каждой из них почему-то хотелось обставить гостиную на свой вкус, а у меня никогда не хватало сил свести нанесенный ими ущерб к минимуму. За последние месяцы, в течение которых я жил здесь один, к интерьеру добавились разбросанные по полу книги и валяющиеся на полках пустые пачки из-под сигарет «Нельсон».

– Вы здесь живете?

Это был не вопрос, а упрек. Я откинулся назад и достал из коробки чистый лист бумаги.

– Да. Чем могу служить?

– Мой муж мне изменяет.

Слегка сбитый с толку, я моргнул. Те, кому изменяют, обычно начинают не так. Что-то вроде: «Возможно, я ошибаюсь, но…» или «Это, конечно, полная чушь, но мама посоветовала обратиться к вам… на всякий случай…» Она в упор смотрела на меня, проверяя мою реакцию. Я нарисовал на белом листе бумаги большой круглый нос и густые усы.

– Давно?

– Не знаю. Думаю, несколько месяцев.

– Вы знаете с кем?

– Нет. Откуда мне знать?

– А почему вы решили, что он вам изменяет?

– Он уходит по ночам. В два или три часа. Когда думает, что я сплю.

Я пририсовал под усами большие мясистые губы, скривившиеся в издевательской усмешке.

– Вы пытались поговорить с ним об этом?

– За последние две недели несколько раз. Ничего, кроме ссор, из этого не вышло.

– Но хоть что-то он ответил?

– Да. Велел мне заткнуться. Или что-то в этом роде.

– Он пытался вас толкнуть? Или ударить? Угрожал насилием?

– Нет. Ничего такого не было. Да и зачем ему? Вы бы его видели. Он здоровый, как…

– Как я?

– Ну, вас я еще не успела разглядеть.

Я удивленно взглянул на нее. Она с трудом сдерживала улыбку, и я расхохотался. Эта женщина была совсем не проста. Теперь мы смеялись оба.

– Прошу прощения. Просто вы сидели с таким надутым видом, что из вас просто необходимо было выпустить немножко воздуха.

– Вам это удалось. Как вас зовут?

– Рина. Рина Таль.

– Я – Егошуа Ширман. Но все зовут меня Джош.

– Очень приятно… – Она на миг заколебалась. – Господин Ширман.

Я понял намек. С флиртом покончено.

– Чем я могу вам помочь?

Теперь она выглядела смущенной. Я вернулся к своему рисунку и добавил к улыбке энергичную челюсть.

– Сама не знаю. Выясните, кто это.

Я вздохнул:

– Послушайте. Есть несколько видов слежки. Если вы хотите получить развод так, чтобы квартира и дети достались вам…

– У нас нет детей.

– Хорошо. Тогда чтобы вам достались квартира и телевизор. Для меня это одно и то же.

– Заметно.

Я оставил эту шпильку без внимания.

– Нам понадобятся фотографии, адреса, номера телефонов. Я должен буду заплатить специально нанятому свидетелю, который согласится поехать со мной и подглядывать в окно. Нужно будет найти соседку, которая видела его в подъезде.

– Ого, сколько работы!

– Да и денег немало.

– А какие еще есть варианты?

– Если вы просто хотите выяснить, что происходит, то я по вашему сигналу установлю за ним наблюдение, а когда у меня появится информация, передам ее вам.

– Сколько это будет стоить?

Я задумался на секунду:

– Двести пятьдесят долларов. И сорок сверху за работу по ночам.

Она вытащила большой кошелек из темно-коричневой кожи и протянула мне пятнадцать двадцатидолларовых купюр. Потом встала, взяла мою визитную карточку и пообещала, что позвонит.

– А кто вас ко мне направил?

– Ну, скажем, у нас есть общий приятель в полиции.

Больше вопросов я не задавал. С тех пор как меня выставили из отдела, большинство знакомых полицейских старательно делали вид, что со мной не знакомы. Но парочке моих друзей удалось пропустить мимо ушей слова капитана о том, что того, кто хоть глянет в мою сторону, он вышвырнет из полиции к чертям собачьим, и они изредка отправляли ко мне клиентов.

Мы расстались, обменявшись улыбками, и, шагая к двери, она слегка вильнула бедрами. Персонально для меня. Я улыбнулся, скомкал лист бумаги и выбросил его в корзину для мусора.

Через несколько минут я уже был на улице. Лило по-прежнему, и весь город был размазан по асфальту огромной иссиня-черной кляксой. Фонарь напротив моего дома светил тускло, явно на последнем издыхании. Его мерцание только усиливало сюрреалистическое ощущение, что все это происходит в каком-то фильме сороковых годов. В подвальном этаже дома номер 19 ссорилась супружеская пара, и их голоса доносились до меня приглушенным шелестом. Я остановился, прислушиваясь. Иногда «частный детектив» – это не более чем вежливое обозначение любопытной Варвары. Что-то со звоном разбилось. Голоса мгновенно умолкли. Это меня почему-то рассмешило. В воздухе стоял влажный запах пыли. Я вытащил ключи и побежал к машине.

Пока прогревался двигатель, я достал термос, который успел прихватить с собой, и плеснул кофе в пластиковую кружку. Пить кофе из пластика – отвратительно, но хоть согревает. С годами учишься доставлять себе маленькие удовольствия, которые превращают слежку из невыносимого ожидания, изматывающего нервы, в нечто более-менее терпимое.

Я езжу на «Форде-Капри» 1971 года выпуска. Внешне он выглядит полной развалюхой, но на деньги, которые я вложил в его двигатель за те пять лет, что им владею, несколько механиков уже купили себе по новой квартире. Иногда я говорю сам себе, что эти траты оправданны, поскольку человеку моей профессии позарез необходим быстрый автомобиль. Но даже я понимаю, что это чушь. Просто я люблю машины. Особенно свои. Каждая женщина, которую мне довелось повстречать на жизненном пути, считала своим долгом, увидев в этом лишнее доказательство моей инфантильности, довести это до моего сведения. С одной стороны, они, конечно, были правы. Но с другой, моя «Капри» может за какие-нибудь двенадцать секунд разогнаться до ста километров в час. А это не шутка.

Через восемь минут я уже припарковался возле дома семейства Таль – уродливого сооружения из желтоватого бетона, расположенного в квартале Рамат-Авив Гимель, – и ждал. Меньше чем через пять минут из подъезда выбежал крупный мужчина в джинсах и серой летной куртке и запрыгнул в «Рено-9» с теми же номерами, что были аккуратным женским почерком записаны на бумажке, которую я держал в руке. Я дал ему фору метров в двести и двинулся следом. Еще пять минут спустя я вычеркнул любовницу из списка потенциальных действующих лиц предстоящей ночи. «Рено» въехал в промзону Рамат-Гана, миновал «Алмазную биржу» и запетлял по улицам. Я катил за ним с выключенными фарами. Когда он остановился, я проехал чуть дальше и встал за углом. В правом зеркале заднего вида появился человек. Он вышел из двухэтажного здания и принялся размахивать руками, явно подавая знак. Судя по всему, мужчина. Женщины двигаются иначе.

Я проехал в узенький переулок, под «кирпич». Развернулся и выждал пару минут. В здание вошли две фигуры. Я увидел, как на втором этаже зажегся свет, решил рискнуть и на секунду включил дальний свет. На вывеске было написано: «Нудкевич и сыновья. Огранка алмазов». Я закурил сигарету. По «Голосу Мира» Отис Реддинг пел (Sittin’ On) The Dock of the Вау, и я стал тихонько ему подпевать. Минут через пятнадцать они вышли. Каждый нес в руке по небольшому мешочку. О содержимом можно было не гадать: я почти слышал, как позвякивают бриллианты. Мужчины сели в машину, и она медленно тронулась с места. Я быстро сдал назад, проехал по боковой улице и успел выскочить как раз перед ними. Напротив здания, к которому они направлялись, переливалась неоном реклама апельсинового сока (загорелая девчонка в ярком бикини улыбалась, сжимая в руке банку сока, а на заднем плане к ней бежали два парня в шортах, но может, это были плавки неведомого мне фасона). Света со щита как раз хватало, чтобы разглядеть надпись «Шай Таль Лимитед. Огранка алмазов». На этот раз им понадобилось чуть больше времени. Я выкурил еще одну сигарету, потом еще одну, потом выпил кофе. Снова пошел дождь. Буквально через минуту он превратился в ливень. Струи льющейся с неба воды бешено стучали по капоту. «Хорошо, – подумал я. – Таль решил сам себя ограбить. Его жена утверждает, что уже несколько месяцев он где-то разгуливает по ночам. Если каждую ночь он сам себя грабит, то брать там, должно быть, уже нечего. Наверное, мне просто не повезло и сегодня нетипичная ночь». Самым правильным в моем положении было бы развернуться, быстренько добраться до дома, укрыться теплым одеялом и плюнуть на всю эту историю. Но я не развернулся, а продолжил сидеть в машине и смотреть на полуосвещенное здание.

Без шести минут четыре они появились снова, опять с маленькими мешочками, и сели в «Рено». Я потихоньку, задним ходом, начал от них отползать, но тут же резко ударил по тормозам. Позади меня, на дороге, лежал большой мешок, которого несколько минут назад там не было. Мимо на скорости промчался «Рено», и после секундного колебания я решил дать ему уйти, а сам вышел из машины. Вдруг раздался дикий вой – в алмазной мастерской включилась сигнализация. Или Таль установил на нее таймер, или у этих сукиных детей имелся третий сообщник, оставшийся в здании. Вылезая из машины, я прикидывал, сколько минут пройдет до того, как первый прибывший по тревоге полицейский поинтересуется у меня, а что я здесь, собственно, делаю.

Меньше чем в двадцати сантиметрах от моего заднего бампера лежала живая бандероль. Девушка была без сознания, но дышала. Навскидку ей было лет двадцать пять, может, меньше. Одной рукой с выставленным вперед локтем она прикрывала лицо, как будто защищаясь от удара. Кончики пальцев касались рассыпавшихся по плечам черных волос. На ней была белая блузка с длинными рукавами и кружевными манжетами, заправленная в длинную темно-синюю юбку.

Юбка задралась почти до пояса, открыв красивые стройные ноги в белых мужских носках и лодочках – без каблуков, но все равно очень элегантных. Во второй половине XX века существует только одна группа молодых девушек, которые одеваются подобным образом, – это члены ультраортодоксальных общин из Бней-Брака и Иерусалима. На какое-то мгновенье мне даже показалось, что она мертва. Я наклонился ниже и заметил у нее между ног темное пятно. Кровь частично свернулась, но кровотечение продолжалось, и по асфальту расплылись причудливые геометрические узоры. На шее девушки виднелась глубокая ссадина, а когда я приподнял ей голову, то нащупал чуть повыше затылка чудовищных размеров шишку. За всю карьеру в полиции мне только дважды пришлось столкнуться со случаями изнасилования, потому что ими занимался другой отдел. Но даже без этого я бы все равно понял, что произошло. Издалека послышался надрывный гул двигателя. Кто-то явно пытался выжать максимум из второй передачи. Я замер в напряжении, но гул утих. И только сигнализация продолжала завывать.

Я поднял девушку, осторожно уложил на заднее сиденье своего автомобиля и поехал в направлении полицейского участка Рамат-Гана, чтобы сообщить об ограблении и попросить вызвать скорую для потерпевшей. Я уже вырулил на улицу Жаботински, когда задумался и притормозил. Физически она не очень пострадала. Крови, конечно, было много, и выглядело это пугающе, но угрозы для жизни, скорее всего, не представляло. Окажись на ее месте любая другая девушка, я бы сдал ее на руки первой женщине-полицейскому, а назавтра, возможно, позвонил, чтобы узнать, как себя чувствует пострадавшая. Этой же девушке я бы тем самым полностью поломал жизнь. В полиции завели бы дело об изнасиловании, а потом, действуя строго по инструкциям, стали бы устанавливать алиби всех ее знакомых. Вопреки расхожему мнению, в девяноста случаях из ста жертва знала насильника до случившегося. Я попытался вообразить, как эти религиозные ребята отреагируют на известие о том, что изнасилована женщина из их общины. Довольно скоро я пришел к заключению, что не имею об этом ни малейшего представления.

Мимо меня в направлении алмазной биржи пронеслись две патрульные машины. Голубые отблески мигалок на секунду осветили белоснежную голень, под неестественным углом застрявшую между передними сиденьями. Я крутанул руль и поехал домой.

Припарковаться на Мапу, как всегда, было невозможно, и мне пришлось довольно далеко нести девушку к дому на руках в надежде, что никому из соседей не взбредет в голову выйти прогуляться с собачкой. И, как всегда, когда тащишь что-то тяжелое, не сразу разберешься с ключами, но в конце концов мне все-таки удалось открыть дверь. Я опустил девушку в кресло, и она тут же свернулась в позе эмбриона. Разложив диван, я перенес ее туда. Она не выказывала ни малейшего намерения очнуться.

Я направился в ванную смыть с себя кровь. С моих волос в раковину стекала розоватая вода, и я рассматривал ее, пока слабый, но отчетливый стон не заставил меня вернуться в гостиную. Нет, она не пришла в сознание. По-видимому, в забытьи она попыталась съежиться еще сильнее и задела открытую рану. Я укрыл девушку и отодвинул волосы у нее с глаз. Осторожно приподнял пальцем веко. Зрачка я не увидел. Только белок с тоненькими красными прожилками. Значит, она не придет в себя еще часа три, а то и четыре.

Я сел в большое кресло и подтянул к себе телефон. После краткого раздумья набрал номер, который давно выучил наизусть. Трубку сняли почти сразу.

– Кравиц слушает.

– Мне нужно с тобой поговорить.

– Джош?

– Я.

– Псих ненормальный. Сейчас пять утра.

– Я в курсе.

– Все настолько серьезно?

– Не знаю.

На заднем плане внезапно послышался заспанный голос. Женский. Кравиц ненадолго прикрыл трубку ладонью, а потом снова заговорил:

– Буду у тебя через двадцать минут.

– Не у меня. В другом месте.

– Что случилось?

– Я же тебе сказал. Пока не знаю.

– Джош, ты вытаскиваешь меня из постели в пять утра, и все что ты имеешь мне сообщить, это то, что ты не знаешь, насколько это серьезно?

– Да.

На минуту воцарилось молчание.

– Ладно. Приходи в «Баба».

– Хорошо.

– Через двадцать минут.

Я положил трубку. Накинул на футболку куртку, а через десять минут, припарковав машину на стоянке у кинотеатра «Пеэр», уже входил в «Баба». Подхватил со стойки бутылку пива и устроился за одним из деревянных столиков. Кроме меня в баре сидели два толстых рыбака, которые, окинув меня взглядом, снова вернулись к беседе о том, что Муса использует для рыбалки динамит и в конце концов портовая инспекция его накроет. Я вытащил из квадратной подставки салфетку и изобразил огромный нос с хищными ноздрями и широкой переносицей, а потом пририсовал к нему один закрытый глаз.

– У тебя получается все лучше и лучше.

Я поднял голову. Даже в этот ранний час Кравиц в своей застегнутой на все пуговицы синей куртке офицера полиции сиял, как до глянца начищенное зеркало в туалете «Хилтона». Все теории о честолюбии людей маленького роста писаны с Кравица. Метр шестьдесят восемь, прямая как палка спина – инспектор, один из самых молодых в полиции, отличался острым, как стрелки на форменных брюках, и блестящим, как носки выглядывавших из-под них итальянских туфель, умом. В последние годы у него появилась слегка кошачья походка, которая, по его мнению, выглядела угрожающе. Он сел рядом со мной и сделал знак официанту Гассану, чтобы принес ему кофе – не пиво и не сок, ошибиться было невозможно. Он сложил вместе два пальца, как будто осторожно держал маленькую чашечку: голова чуть откинута назад, губы вытянуты вперед, готовые отпрянуть от обжигающе горячего напитка. Гладкая кожа отливает – даже зимой – загаром, скрывающим усталые морщинки.

– С тобой все в порядке?

– Да.

– Это плохо. Значит, зря я посреди ночи вскочил с постели.

– Не уверен.

– Джош, никакой информации из полицейского компьютера ты от меня не получишь.

– Я и не прошу.

Гассан осторожно поставил на столик чашку кофе. Мы с Кравицем на минуту замолчали.

– С пивом можешь не торопиться. Спать я все равно больше не лягу.

– В Рамат-Гане ограблены две мастерские по огранке алмазов. По соседству с биржей. Приблизительно час назад. Не без помощи изнутри.

– Откуда ты знаешь?

– Так я тебе и сказал.

– Они ограбили себя сами или работали по наводке?

– Сами.

– Патрульные машины уже там?

– Да.

– Ты с кем-нибудь об этом говорил?

– Нет.

– И свидетельских показаний не дашь, потому что в деле замешан клиент.

Он не спрашивал. Потому и отвечать нужды не было. Кравиц немного подумал:

– Ничего не выйдет, Джош. Никто не поручит мне это дело.

– Почему нет? Это же компетенция отдела по особо тяжким.

– И что с того? Я неизвестно почему прекращаю расследовать убийство и начинаю разыскивать какие-то пропавшие бриллианты. И тут возникаешь ты. Так не бывает.

– Мне возникать не обязательно.

– Джош, я ведь тебя знаю. Ты не бросишь раскапывать это дело. В конце концов твое имя всплывет, и тогда Красавчик сделает себе кошелек из моей мошонки.

Он был прав. Совершенно прав. Я не должен был его просить. Почти всю свою жизнь я был полицейским. Все начинается с того, что ты насмотришься фильмов и начитаешься книг или поймешь, что у тебя нет никаких особых талантов, а для человека, с трудом окончившего среднюю школу, это неплохая работа. А попав на нее, вдруг обнаруживаешь, что, вместо того чтобы бегать по крышам домов, сжимая в руке верный «смит-вессон», ты стоишь на перекрестке улиц Гордон и Дизенгоф и орешь на старушек с лиловыми волосами, чтобы не смели переходить улицу на красный свет. Но ты потихоньку продвигаешься по службе, и каким-то непостижимым образом тебе удается не только попасть в следственный отдел, но и нечаянно распутать довольно сложное дело – просто потому, что ты в правильный момент случайно задал правильный вопрос. И все. Ты попал в точку. В каждом деле есть мгновение, когда все ниточки сходятся воедино и все становится абсолютно ясным. Вот ради этих мгновений ты и работаешь. Иногда их приходится поторапливать. Я работал тогда по делу о партии героина, отправленной из Амстердама – через Германию – в Ашдод. Ключом ко всему был дилер, которого тысячи исколотых рук перенесли из Яффского района Аджми прямо в Кфар-Шмарьяху – фешенебельный квартал Тель-Авива. Этот прилизанный ублюдок точно знал, куда будет доставлена дурь. Он сидел передо мной, лениво разглядывал ногти на руках и время от времени интересовался, когда уже появится его адвокат. Кравиц, мой напарник в том деле, улыбнулся и сказал, что пойдет принесет нам кофе. Когда дверь закрылась, я легонько вмазал ему в нос. Несильно, только чтобы немного сбить с него спесь. Он только-только успел снова устроиться на стуле, когда дверь распахнулась и в комнату вошел начальник управления с генеральным инспектором полиции, как раз приехавшим проверить, как идут дела в низовых подразделениях.

Их сопровождали два репортера уголовной хроники. Вся компания с пристальным вниманием уставилась на дилера и его элегантный костюмчик, на который из носа капала кровь. На следующее утро я подписал все необходимые бумаги и меня выставили за дверь. Генеральный инспектор вызвал меня для личной беседы и с утомительной сердечностью долго объяснял, что меня сделали козлом отпущения на фоне очередной волны общественного гнева против полицейского насилия. Начальник управления, Красавчик, меня на дух не переносил и пальцем о палец не ударил, чтобы меня защитить. Когда меня выгнали, он издал приказ, запрещающий любые контакты со мной, включая личные.

– Ты, конечно, не расскажешь, в чем твой интерес во всей этой истории?

– Пока нет. В принципе, это дело о разводе.

– Высоко летаешь.

– Ты пока тоже не самый большой начальник.

– По крайней мере, я не поднимаю друзей с постели посреди ночи.

– Это потому, что у тебя их нет.

– А мне и не надо. У меня есть семья.

Мы оба рассмеялись. Кравиц мог позволить себе сидеть со мной в «Баба» у всех на виду, потому что был женат на племяннице заместителя генерального инспектора, который в один прекрасный день должен был занять место своего шефа. Жена Кравица – невысокая, чуть пухленькая и на удивление приятная женщина – ничего не принимала близко к сердцу. Он женился на ней потому, что так ему было удобно. Но с годами они по-настоящему полюбили друг друга, что не мешало ему иногда заявляться ко мне с какой-нибудь девятнадцатилетней девчонкой и просить немножко посидеть в гостиной. Я очень боялся, что, если она его поймает, во всем обвинит меня. Боялся я до тех пор, пока однажды ночью она не позвонила мне и не проворковала своим безмятежным голоском: «Джош, милый, передай моему идиоту мужу, что, когда ему надоест корчить из себя Казанову, пусть перезвонит в управление. Там какую-то старушку убили на Арлозоров». Я смущенно ответил: «Хорошо, Ирина». Мне показалось, что, перед тем как повесить трубку, она хихикнула.

– Джош, этого недостаточно.

– Чего?

– Мне нужно больше информации, чтобы я мог начать работать.

– Я думал, ты работаешь над делом об убийстве.

– Очень смешно. Можешь дать мне какое-нибудь имя?

Я на секунду задумался.

– Выясни завтра в Бней-Браке, не исчезла ли там какая-нибудь религиозная девушка.

– Насколько религиозная?

– Сильно религиозная.

– А как это связано с бриллиантами?

– Понятия не имею.

Кравиц наконец чуть расслабился. Откинулся назад, достал из кармана пачку «Мальборо», сдернул целлофановую обертку, закурил и привычно сдвинул языком сигарету в уголок рта.

– Предположим, что ты, как это ни странно, говоришь правду. Насколько я понимаю, ты следил за мужем, которого жена подозревает в измене, а он возьми и ограбь две алмазные мастерские в Бней-Браке. И теперь ты просишь помощи у своего старого приятеля Кравица, потому что по ходу пьесы ты подобрал какую-то пропавшую религиозную девушку. Свой объект ты потерял. Я прав?

– Ты очень умный.

– Я самый умный.

– Тебе бы в полиции работать.

– Все там будем.

– Если мама разрешит.

На этом запас глупостей, которые мы могли сказать друг другу, иссяк. Кравиц стоя допил свой кофе, но, прежде чем направиться к выходу, неожиданно положил руку мне на плечо:

– Ты ведь не собираешься ни во что впутываться, правда?

– Не знаю.

– Еще не привык?

– К чему?

– Что ты больше не полицейский.

– Я привык к этому в тот день, когда за мной захлопнулись двери управления.

– Как же как же.

Он убрал руку, прошел к своей белой «Кортине», включил двигатель и тихонько тронулся вслед за двумя девушками, которые, судя по виду, возвращались с ночного купания. Но тут он вдруг включил сирену. Девушек как ветром сдуло, а он залился смехом и умчался прочь.

Я неторопливо допил свое пиво и тоже ушел, оставив деньги на столике. Пожилой сутенер узнал меня и спрятался за дверями паба «Джи энд Джи». На миг меня охватило желание пойти за ним, вытащить его из этой липкой полутьмы и сказать, что теперь ему нечего меня бояться. Я не стал этого делать. Сел в машину и поехал домой.

Она по-прежнему лежала на диване. В той же позе. Я пошел на кухню и открыл морозильник. За пластиковой коробкой мороженого, стоявшей там еще с лета, нашел покрытую инеем бутылку греческого узо. Я плеснул в стакан узо и добавил немного воды. В ледяной жидкости начало расплываться беловатое облачко. Я пару раз взболтнул содержимое в стакане, и оно окрасилось в молочный цвет. Вернувшись в гостиную, я уселся напротив нее, не выпуская стакан из ладоней и время от времени делая глоток-другой.

Так я и сидел, глядя в окно и наблюдая, как мир сперва становится голубым, потом лиловым, потом красным. Я люблю красный цвет. Один раз за весь этот долгий рассвет она приподняла голову с подушки, как черная кобра, красивая и опасная. Я так и не понял, заметила она меня или нет. Пока я поднимался с кресла, она снова провалилась в беспамятство.

2

В половине седьмого утра тонкая рука принялась шарить по простыне, словно пытаясь что-то найти. Наконец она добралась до тяжелой бронзовой ножки моего торшера и судорожно за нее ухватилась. Я не двинулся с места. Только глядел как зачарованный на это вялое, как в замедленной съемке, движение. Она приподнялась и уставилась на меня сквозь упавшие ей на лицо пряди волос, слипшиеся от пота.

– Где я?

– В Тель-Авиве. На улице Мапу. Как тебя зовут?

– Рели. А тебя?

– Джош.

Почему-то будничность этого диалога ее успокоила. «Джош», – тихо повторила она, сама себе кивая. Потом ее голова снова упала на подушку, и в течение следующего часа оттуда не донеслось ни единого звука. По-видимому, я задремал, потому что меня заставил вздрогнуть шум падения. Она стояла возле дивана на четвереньках, но тут же начала заваливаться набок, как месячный щенок, который еще не умеет контролировать собственный центр тяжести. Я поднял ее с пола и жестом опытного пожарного закинул себе на плечо. Она была тяжелее, чем казалась, и, пристраивая ее, я слегка покачнулся. Прикосновение ее лица было холодным и влажным. В ванной я усадил ее на унитаз и, придерживая одной рукой, пустил в душе горячую воду. Потом я ее раздел. Нет ничего более утомительного и менее сексуального, чем снимать одежду с потерявшего сознание человека. Потом я затащил ее, голую, под струи воды. Ее формы были бы очень модными в тридцатые годы. Широкие плечи, высокая шея. Темные соски затвердели от холода. Стройные длинные ноги согнуты. С легким сожалением я отвел взгляд, подобрал с пола ее одежду и уложил в пластиковый пакет, который нашел в шкафчике с лекарствами. Потом достал большое полотенце с нарисованным на нем Микки Маусом и повесил на крючок. У меня за спиной раздался шум. Я обернулся и увидел, как она ползет к стенке душа и с упорством, достойным всяческой похвалы, пытается просочиться через стену куда-то в район спальни.

– Уйди, – произнесла она напряженным голосом, заглушаемым шумом льющейся воды и страхом.

Я ушел. Включил на максимальную мощность электрообогреватель, вытащил из шкафа старые порванные джинсы, которые были мне малы, и серую футболку. Не глядя, кинул одежду в ванную, поставил на огонь чайник. Между делом прикончил банку сметаны – ложками мне послужили два ломтя хлеба. Мне показалось, что тишина в ванной длится слишком долго, и я пошел взглянуть, что происходит. Она продолжала сидеть где сидела, не меняя позы.

– Ты что, весь день собралась тут провести?

Она вздрогнула, словно я залепил ей пощечину. Затем медленно повернула голову и кивнула на брошенную мной одежду:

– Я не могу в этом ходить.

– У меня больше ничего нет. Если ты не собираешься вечно принимать душ, придется надеть то, что есть.

Зазвонил телефон. Я вышел из ванной и снял трубку.

– Господин Ширман.

– Да.

– Это Рина Таль.

– Я узнал ваш голос.

– Вы знаете, что вчера ограбили мастерскую моего мужа?

– Знаю.

– Да? Откуда?

– Это не телефонный разговор.

– Вы вчера за ним следили?

– По крайней мере, пытался.

– Он от вас сбежал.

– Не совсем. Но на каком-то этапе я его потерял. Когда он вернулся домой?

– Я спала, точно сказать не могу. Кажется, около пяти. Когда мы можем встретиться?

Я посмотрел на часы. Девять утра.

– В двенадцать у вас.

– Нет. Только не у меня. Он может быть дома. Вы знаете кафе «Капульски» в районе Неве-Авивим?

– Найду.

– Хорошо. Увидимся там в двенадцать.

Я положил трубку, но не двинулся с места. Если бы я послал кого-то следить за своей женой, предварительно выложив двести пятьдесят баксов, а этот человек ее упустил бы, я бы разозлился. Сильно разозлился. Рина Таль разговаривала так, словно ее это мало беспокоило.

Я услышал у себя за спиной шорох и обернулся. Она стояла, обхватив себя руками и прикрывая предплечья растопыренными пальцами, которые на фоне белоснежной кожи выглядели темными пятнами. Я попробовал улыбнуться ей ободряюще, но после бессонной ночи, вероятно, мало напоминал доброго дедушку. Увидев, как дернулось ее лицо, я стер улыбку и пошел готовить кофе.

– Сахар?

– Нет. Просто холодной воды.

– За те же деньги можешь присесть.

– Прошу прощения?

– Сядь. Тебе будет удобнее.

– Спасибо.

Вежливая девушка. К первым наблюдениям я добавил еще два: глаза – серо-голубые, немного раскосые, с густыми ресницами. Голос – глубокий, мягкий. Говорит с легким иностранным акцентом, придающим речи оттенок странной безучастности. Быстрыми движениями я сложил диван. Когда я сдергивал простыню, она заметила пятна крови.

– Это… от меня?

– Да.

– Так много?

– Могло быть и хуже.

– Только не для меня.

Я уселся напротив, пропустив ее последнее замечание мимо ушей. Она смотрела на меня тем же загнанным взглядом, каким до этого, в ванной. Мягко говоря, он мне не нравился.

– Я никогда не надевала брюки.

– А я – юбку.

Шутка получилась неудачной. А может, это у моей гостьи были проблемы с чувством юмора.

– Ты не религиозный?

– Нет. Я не религиозный.

– Значит, ты не поймешь. Я сижу в комнате одна с незнакомым мужчиной, на мне брюки и нескромная футболка. И это еще не самое ужасное – перед этим я была с тобой в душе. Да я даже не знаю, что за чашку держу в руке. Она кошерная?

– Я бы не очень на это рассчитывал.

– Мне кажется, ты уже говорил, как тебя зовут, но я не запомнила.

– Джош. А ты Рели.

– Так меня называют только подруги. Мое имя – Рахиль. Рахиль Штампфер.

Она произнесла это имя так торжественно, словно не сомневалась, что оно должно произвести на меня впечатление. Но мне оно не сказало ровным счетом ничего. Признаюсь, я всегда смотрел на ортодоксов как на китайцев – все на одно лицо.

– Ты помнишь, что произошло с тобой прошлой ночью?

И тут ее начала бить дрожь. Сначала слабая, чуть заметная. Потом озноб пополз вверх по позвоночнику, добрался до зубов и глаз и перекинулся на руки, отчего вода расплескалась на широкий подлокотник кресла. Я ждал, внушая себе, что это естественная реакция, поскольку понятия не имел, что делают в таких случаях. Кое-как Рели сумела с собой совладать. Она обхватила себя руками, бормоча что-то на идиш и на иврите. Если в ее словах и был смысл, я его не уловил.

– Я не помню, как здесь очутилась, – сказала она неожиданно громко.

– Я подобрал тебя и привез сюда. Ты лежала под колесами моей машины в Рамат-Гане.

– В Рамат-Гане? Я помню, как шла по улице в Бней-Браке. У меня была назначена встреча.

– Встреча?

– Я не очень хорошо помню. Их было двое. Или трое. Они подошли ко мне. А потом стало темно.

– Религиозные?

– Не знаю. Я их не видела. Я только ощущала их на себе. Как они меня трогали. Они были потные.

– Они что-то говорили?

– Да. Они сказали… А почему ты спрашиваешь? Я не хочу, чтобы ты меня спрашивал.

– Извини. Я думал, тебе станет легче, если ты поговоришь со мной об этом.

– Зачем ты привез меня сюда?

– Я когда-то был полицейским. Я знаком с процедурой. Они бы начали опрашивать всех твоих близких. Побеседовали бы с соседями. Спустя полчаса весь Бней-Брак был бы уже в курсе. Я подумал, что следует дать тебе возможность самой решить, чего ты хочешь.

– Ты не один из них.

– Нет.

– Тогда кто ты?

– Я частный детектив. Вчера я следил за одним человеком и нашел тебя.

– Я когда-то читала книгу про частного детектива… – Она замолкла на полуслове, как будто опасаясь удара, а потом неуверенно договорила: – На английском.

– У вас это не особенно распространенный вид литературы.

– Нет. Но я иногда хожу в библиотеку. В Гиватаим. Я там читаю.

– С кем ты должна была встретиться?

Она заколебалась:

– С… С подругой.

– В два часа ночи?

Она не ответила. Пожалуй, я надавил на нее слишком сильно. Я никак не мог понять, связана она с ночным происшествием или нет. Но у меня не было времени.

– Ты найдешь тех, кто сделал это со мной.

Ее голос снова изменился. Теперь он звучал жестко, и в нем слышались грозовые раскаты едва сдерживаемого гнева.

– Это вопрос или приказ?

– Ты найдешь их?

– Нет.

– У меня есть деньги.

– Это не мой профиль. Тебя изнасиловали. – От этого слова ее опять затрясло. – Это из разряда особо тяжких преступлений. Следует либо поручить расследование этого дела полиции, либо забыть о нем. Я заниматься этим не могу. Да и Бней-Брак слегка за пределами ареала моего обитания.

– Я все тебе там покажу.

– Нет. Ты останешься здесь, пока не успокоишься и не поймешь, что ты хочешь со всем этим делать. Мне надо уйти. Когда вернусь, поговорим.

– Решать, что делать, должен мой отец.

– Как скажешь. Мне ты кажешься достаточно взрослой, чтобы самой принимать решения.

– Ты не понимаешь.

– Ясное дело. Я не понимаю даже, чего именно я не понимаю.

Она сжимала в руках пустой стакан и внимательно его разглядывала, словно борясь с собой. Наконец она глубоко вздохнула и подняла на меня глаза. Когда она заговорила, у меня возникло впечатление, что она зачитывает давно заученный наизусть текст.

– Я уже сказала тебе, что меня зовут Рахиль Штампфер. – Снова тот же торжественный тон. – Я – дочь раввина Аарона Штампфера, главы объединения литских хасидов в Бней-Браке. Аарон Штампфер – племянник бывшего главы двора[1].

– И что это значит?

– Ты действительно не понимаешь. Это значит, что он очень важная персона, и сейчас меня ищет весь Бней-Брак.

– Ты хочешь, чтобы я отвез тебя туда?

– Нет.

Она произнесла это слово резко, как будто выплюнула. Но тут же опомнилась и молча уставилась на меня.

– Дай-ка попробую угадать. Ты хочешь, чтобы я поехал в Бней-Брак и побеседовал с ним.

– Да. Пожалуйста.

Я поднялся. Ничего другого мне в голову тоже не пришло.

– Ладно. Но ты останешься здесь. На звонки не отвечаешь. Дверь никому не открываешь. После того как я поговорю с твоим отцом, он может послать сюда за тобой целую роту религиозных ребят. А мне они здесь не нужны.

– Когда ты вернешься?

– Вечером.

До встречи с госпожой Таль у меня оставалось еще два часа. В сероватом утреннем свете город выглядел значительно более вменяемым. Два пожилых соседа со второго этажа, как всегда, возились в нашем палисаднике и между делом сплетничали.

– Ну, Джош, – дружески окликнул меня один из них. – Мы слышали у тебя в квартире женский голос. Нашел себе новую девушку?

– Ничего серьезного.

– Почему это? Сейчас несерьезно, а потом, глядишь, и серьезно. Будь как мы. Тридцать лет вместе, и ни одной ссоры.

Я поехал в забегаловку Мордехая и Рути на улице Шенкин, намереваясь перехватить тост с сыром и помидорами. Два старых репортера из газеты «Давар», которые пили у стойки кофе, узнали меня.

– Глянь-ка, никак это Ширман! Как дела?

– Все в порядке, – ответил я, доел свой тост, допил холодное какао и вышел.

Машину я оставил на улице Джордж Элиот, маленькой и ухоженной. На ней даже садики возле домов были чуть больше обычных и выглядели так, как будто их высаживали строго по плану, чтобы добиться гармоничной цветовой гаммы. Еще издалека я увидел, что над моей «Капри» кто-то поработал. Крышка капота была поднята и чуть покачивалась в воздухе. Кто-то выдернул провода из свечей зажигания и положил их на карбюратор. У меня ушло минут пятнадцать на то, чтобы все вернуть на свои места. За это время я успел прийти к довольно жалкому заключению: мне хотят что-то сказать, только я понятия не имею кто и что.

Я поехал к железнодорожной станции. С улицы Арлозоров я свернул налево, на Хайфское шоссе, на перекрестке развернулся и двинулся в сторону Рамат-Гана. Серебристый «Мерседес», который попытался повторить мой маневр, плавно въехал в «Фиат-124».

У меня еще оставалось немного времени, и я решил узнать, что успел накопать Кравиц. Припарковался на расстоянии двух улиц от мастерских и дальше пошел пешком. Кравиц орал благим матом на криминалистов, снимавших отпечатки пальцев; рядом с ним стоял Шай Таль. Он нервно переминался с ноги на ногу и прикладывал огромные усилия, чтобы выглядеть взволнованным и потрясенным. Я отвел в сторону полицейского, который помнил меня в дни моей славы. Это был старый служака, старшина, выходец из Марокко ростом выше меня на голову. Он называл себя Чик, а когда его спрашивали почему, всегда с серьезной миной отвечал, что это сокращение от Мизинчика. Я попросил его на секундочку привести Кравица. Чик сказал: «Не вопрос» – и так хлопнул меня по плечу, что я чуть не провалился под землю. Спустя пару минут подошел Кравиц. Он выглядел очень озабоченным.

– Мне нужны твои источники, Джош.

– Что случилось?

– Сегодня утром большая партия бриллиантов должна была отправиться в Антверпен. Ограбили как раз те две мастерские, в которых хранились эти камни. Речь идет о четырех с половиной миллионах долларов в ограненных алмазах. Но они не были помечены. Страховые компании съедят нас живьем, если мы быстренько не вернем все на место.

– Дай мне сорок восемь часов.

– Двадцать четыре. И ни минутой больше. Ты уверен, что пока не можешь мне ничего подкинуть?

– Установи слежку за Талем.

– Хозяином мастерской?

– Да.

Мы одновременно оглянулись. Таль стоял рядом с Чиком. Они были приблизительно одного роста, но, что удивительнее, приблизительно одинаковой толщины.

– Не арестовывать его?

– Не спеши с этим.

Кравиц слегка оттаял.

– Может, заодно и тебя арестовать?

– Делай что хочешь, только не бей.

– Да? А я как раз собрался.

– Ты особенно головой-то не верти, недомерок, не то заедешь мне по яйцам.

– С каких это пор ты отрастил себе яйца?

Мы коротко распрощались, но не успел я сделать и трех шагов, как он снова меня окликнул.

– Я порасспрашивал в Бней-Браке.

– И?

Ходят слухи, что пропала дочь главы Литской ешивы[2].

– Да.

– Что «да»?

– Я тоже об этом слыхал.

– Он очень серьезный человек, Джош.

– Я знаю.

– Нет, не знаешь. Он входит в самый ближний круг министра по делам религий. Почти все бюджетные средства, выделяемые религиозным учреждениям города, проходят через него. Ты понимаешь, что это значит?

– Деньги.

– Не просто деньги, а куча денег. Его дочь – та самая, что пропала, – вскоре должна была выйти замуж. Если они найдут ее у тебя, мало тебе не покажется.

– А кто сказал, что она у меня?

– Джош, ты должен хоть кому-нибудь доверять.

Он был прав. Нельзя просить о доверии и не доверять самому. Я взглянул на него, и откуда-то из глубин памяти в голове всплыла картинка: нам лет по десять, может, меньше, мы играем в царя горы в садике возле дома моих родителей на улице Фруг. Он был моим лучшим другом. Если не единственным. С тех пор в этом смысле ничего не изменилось.

– Ее изнасиловали. Несколько человек. Я следил кое за кем и случайно увидел, как грабили алмазные мастерские. Здесь я ее и нашел. Прямо на дороге.

– Ты думаешь, эти события как-то связаны?

– Не знаю.

– Тебе известно, кто ее изнасиловал?

– Она не рассмотрела, но я догадываюсь.

– Ну?

– Думаю, что это сделали люди из ее окружения.

Я приехал в «Капульски» с опозданием на четверть часа. Рина Таль уже ждала меня. Извиняться я не стал.

– Вы знаете, что у вас все лицо в машинном масле?

– У меня были проблемы с машиной.

Она протянула мне салфетку. Пока я вытирал лицо, у меня была возможность за ней понаблюдать. Она не выглядела напряженной. Скорее, ее что-то забавляло.

– Так что же вчера произошло?

– Ваш муж ограбил собственную алмазную мастерскую.

– Что?

Я повторил. Она откинулась на спинку стула и задумалась. Я ее не торопил.

– Вы пойдете с этим в полицию?

– Пошел бы, да не могу.

– Почему?

– Вы заплатили мне до конца недели. Значит, до конца недели вы – моя клиентка и я не имею права разглашать подробности своей работы на вас, за исключением дачи свидетельских показаний в суде. Если только вы не разрешите мне это сделать.

– Вы не спрашиваете, разрешаю я или нет?

– А должен?

– Честно говоря, нет.

Она на мгновение соизволила посмотреть мне прямо в глаза.

– А что будет, когда неделя истечет?

– Я пойду в полицию и сообщу о совершенном преступлении.

– Так положено по закону?

– Не совсем. Не существует специального закона о частных детективах. Мы действуем согласно уставу об этике коллегии адвокатов.

– То есть любой частный детектив поступил бы так же?

– Более или менее.

– За неделю многое может случиться.

– Готов поверить.

Она не спеша собрала свои вещи и встала из-за стола.

– Будем на связи?

– Это зависит от вас.

Она снова улыбнулась и не торопясь направилась к выходу. Я отметил для себя два факта. Во-первых, ее почему-то перестало интересовать, изменяет ли ей муж. Во-вторых, оплатить счет она предоставила мне.

Я поехал в Бней-Брак разыскать отца Рели. Перед тем как отправиться в ешиву, я немножко покрутился по городу. На улице Рабби Акива припарковал машину и заглянул к старине Элимелеху заморить червячка. Он протянул мне тарелочку селедки с луком, которую я выложил на толстые ломти свежеиспеченного тминного хлеба и употребил с рюмкой ледяной водки и стаканом пива. Вокруг меня сидело с десяток учеников ешивы, которые угощались такими же бутербродами и громко, с воодушевлением делились сплетнями. Элимелех стоял и внимательно слушал. Это был огромный небритый детина в черной кипе, которую носил исключительно из коммерческих соображений. Он все замечал и все помнил. Когда я направлялся к выходу, он крикнул мне вслед: «Ширман, что слышно в полиции?» Я ответил, что вышел на пенсию. Он ухмыльнулся и напоследок угостил меня огурцом собственного засола.

Я долго ездил туда-сюда, вдоль бесконечных облезлых многоквартирных домов, наблюдая за промокшей толпой, снующей по улицам самого перенаселенного в стране города. Диковинное, пестрое скопище народу. Женщины, грузные, в нарядных платьях и тяжелых париках, похожих на шлемы. Мужчины в лапсердаках – коротких, длинных, в три четверти, однотонных, в полоску, из шелка, из сатина, гладких и с рельефом. Мальчишки в меховых шапках, надвинутых на бледные лица. Чернобородые раввины за рулем роскошных американских машин. Грузчики, у которых из-под рубашек, покрытых угольной пылью и пятнами пота, выглядывали кисточки малого талита[3]. Девочки в длинных цветастых платьях и толстых эластичных старушечьих гольфах. Тридцатилетние женщины, словно сошедшие с обложки «Вог». То тут, то там виднелись кучки молодых парней, жарко о чем-то споривших. Юные девушки прогуливались по трое, приобняв друг дружку за талию, и смеялись. Старик в черном лапсердаке с толстой книгой в руке стоял, повернувшись лицом к стене, и что-то громко сам себе объяснял. На домах висели огромные объявления: «Общий сбор!!! Демонстрация против открытого нарушения законов субботы!» – и тут же: «Дщери Сиона! Не покупайте нескромных париков. Приходите в магазин праведной Пнины Раушенберг. 25 лет безупречной репутации». Я притормозил рядом с мужчиной средних лет, который озирался, будто кого-то искал, опустил стекло и спросил, как проехать к зданию Литской ешивы. Он тут же просунул в салон руку с болтающимся на ней потрепанным пластиковым пакетом с надписью причудливым шрифтом: «Пожертвуйте Паневежской ешиве».

Я пожертвовал. Он, ни слова не говоря, открыл дверцу, втиснулся на пассажирское сиденье и стал указывать мне дорогу. Пару минут спустя он попросил остановить машину, велел ехать до конца улицы и убрался прочь.

Здание ешивы не произвело на меня особого впечатления. Широкое приземистое строение больше всего напоминало среднюю школу. Никто даже не попытался остановить меня на входе. Я подошел к курчавому пареньку, который, привалившись к стене, читал книгу, и спросил, где я могу найти раввина Штампфера. Он посмотрел на меня с подозрением, но любезно проводил по коридору, распахнул тяжелую деревянную дверь и исчез. За обшарпанным письменным столом сидел молодой человек лет двадцати пяти. На его остроносом лице курчавилась реденькая рыжая бороденка, не способная скрыть безвольный подбородок. На переносице виднелись ямочки от только что снятых очков. Над всем этим красовалась шляпа, которую будто силой натянули ему на лоб.

– Шалом алейхем.

– Шалом. Я ищу раввина Штампфера.

– Кто его спрашивает?

– Ширман. Скажите, пожалуйста, как мне увидеть рабби.

– По какому делу?

– У меня есть для него сообщение.

– Может быть, я смогу ему передать?

– А вы кто?

– Я один из его секретарей. Рабби очень занят. Не думаю, что он сможет принять вас сейчас.

– Это сообщение от его дочери.

– От Рахили?

– Да.

– Где она?

– Рабби расскажет вам, если сочтет нужным.

– То есть вы знаете, где она?

Я вдруг вспомнил, что не спал почти сутки. Повернувшись к двери, я бросил через плечо:

– Завтра-послезавтра снова заскочу. Передайте рабби, что я приходил с сообщением от его дочери, но вы меня к нему не пустили.

Я неторопливо двинулся к лестнице.

– Погодите!

Он крикнул что-то на идиш, и тут же появился кучерявый. Не переставая мне улыбаться, секретарь наклонился к нему и что-то прошептал. Мальчишка кивнул и убежал.

– Как у нас говорят: «В тишине и уповании»[4].

Мы стояли и ждали.

Через пять минут из глубины здания вышли четверо. На комитет по приему дорогих гостей они ни капли не походили. Вся компания окружила меня плотным, на мой взгляд, даже слишком плотным, кольцом. Один из них подошел ко мне так близко, что на меня пахнуло табаком. Он курил. И много.

– Где Рахиль?

– Я же сказал, что буду говорить только с рабби.

– Говорить со мной – все равно, что с ним.

– И рабби об этом известно?

Кто-то толкнул меня в спину концом палки. Я отлетел, чуть не врезавшись в рыжего. Но у меня не создалось впечатления, что это его смутило.

– Где Рахиль?

Я оглянулся. Они стояли слишком близко, чтобы воспользоваться палками, но лица их мне не понравились. Я пытался сообразить, с кого из них мне начать, но не успел. Дверь распахнулась, и в комнату вошел один из самых несуразных людей, которых мне только доводилось видеть. Низкорослый, почти карлик, с носом, похожим на красную кнопку, и слишком большим для своего лица ртом, как будто навечно сложившимся в сардоническую ухмылку. В одной руке он держал резную деревянную трость, местами почерневшую от старости. Вторая рука ритмично подергивалась – явный признак начальной стадии болезни Паркинсона. Спина была чуть сгорблена, а шея кривилась под тяжестью огромной головы. Он смотрел на нас снизу вверх, как комик, ожидающий реакции на одну из самых удачных своих реприз. Вначале он стоял и рассматривал нас, не проронив ни слова. Потом подошел ко мне. Молодцы, окружившие меня, попятились, будто боялись, что он на них наступит.

– Молодежь, – невозмутимо произнес он, – быстро теряет голову.

Говорил он тихо и вежливо, с легким, трудно определимым акцентом. Не дожидаясь моей реакции, он повернулся и окинул молодцев взглядом. Вид у них стал такой, будто их ударили, но тут рыжий что-то сказал на идиш. Коротышка выслушал его с полуприкрытыми глазами, после чего снова повернулся ко мне:

– Я – раввин Шимон Злоркинд. Помимо прочего, я обучаю этих юношей святому писанию и мудрости.

Я очень хотел сдержаться, но не смог:

– По-видимому, все уроки мудрости они проспали.

И тут он меня удивил. Его рот, и без того широкий, растянулся еще шире, и он залился громким счастливым смехом.

– Проспали уроки, – прокашлял он. – Это смешно. Проспали.

Его смех оборвался так же неожиданно, как начался, и он снова уставился на меня:

– Ты знаешь, где Рахиль?

– Да.

– Как девочка себя чувствует?

– С ней все будет в порядке.

– То есть сейчас не в порядке?

– Что-то в этом роде.

– И если бы причиной тому был ты, ты вряд ли сюда пришел бы.

– Совершенно верно.

– Если девочка где-то прячется, логично предположить, что она послала тебя с сообщением к отцу.

– Да.

– Пойдем со мной.

Он повернулся, жестом приказал рыжему следовать за нами и захромал к двери. Я пошел за ним. Один из молодцев не успел достаточно быстро убраться с дороги. В воздух взметнулась трость и с силой обрушилась на его ногу. Он взвыл от боли и разразился тирадой на идиш, не очень похожей на цитату из священного писания. Злоркинд снова улыбнулся мне счастливой улыбкой:

– Молодежь.

3

Изнутри ешива еще больше напоминала школу в конце учебного года. Десятки юношей, одетые в одинаковые черные костюмы, толпились в коридорах или спешили куда-то с тетрадями под мышкой. Некоторые из них стояли с книжкой в руках и читали вслух перед небольшими группами слушателей. Двери в учебную аудиторию были открыты, и можно было видеть за маленькими партами студентов, сидящих по двое, почти соприкасаясь головами. Казалось, окружающий шум не долетает до их ушей. Злоркинд, держась за перила, поднимался по широкой лестнице. Идущие навстречу почтительно ему кивали. Один раз он остановился, поймал пробегавшего мимо ученика лет восемнадцати, у которого из штанов выбилась рубашка, и глубоко ее заправил. Мальчишка смущенно смотрел на него сквозь толстые линзы очков. Несмотря на длинные пейсы и черный костюм, в нем легко было распознать тип рассеянного гения-ботаника. Некоторые из встречных косились на меня с любопытством, но большинство не удостаивали даже взглядом и проходили, словно я был пустым местом. Когда мы поднялись на второй этаж, рыжий дотронулся до моей спины. Я обернулся, и он протянул мне черную кипу из тонкого шелка. Я хотел было отказаться, но не смог придумать ни одной отговорки и натянул ее себе на голову. Злоркинд снова засмеялся и прокашлял:

– А тебе идет. Очень красиво.

Он продолжал ухмыляться, пока мы не дошли до большой обитой кожей двери. Он с усилием толкнул ее, и мы очутились в помещении, оснащенном по последнему слову техники. Два секретаря энергично стучали по клавиатурам, третий стоял возле факса, откуда выползал какой-то документ. Всю стену занимала автоматическая картотека, которая сама проворачивается и поднимает ряды ящиков с бумагами. Когда дверь за нами захлопнулась, один из секретарей оттолкнулся ногами от пола, подкатился на кресле к телефонному аппарату внутренней связи, нажал на кнопку и произнес что-то на идиш. Потом нажал на другую кнопку, и белая дверь, которой я до этого не заметил, с негромким жужжанием распахнулась. Злоркинд изобразил нечто вроде клоунского поклона, приглашая меня войти.

Первым, что бросалось в глаза, были книги. По обеим стенам длиннющей комнаты тянулись бесконечные ряды полок, уставленные рассортированными по размеру книгами. На них не было ни пылинки. В дальнем конце комнаты стоял массивный деревянный письменный стол, а над ним висели два портрета белобородых мужей, которым явно не хотелось улыбаться в камеру. Злоркинд с рыжим обогнали меня, приблизились к сидящему за столом человеку и пару минут о чем-то с ним перешептывались. Я стоял на месте и с любопытством оглядывался. Переговоры закончились, двое моих провожатых выпрямились и двинулись к выходу. По дороге Злоркинд окинул меня долгим взглядом. Я не был уверен, что правильно понял выражение его лица, но он казался задумчивым и смущенным. Со стола поднялась белая рука и жестом подозвала меня к себе.

Лицо у мужчины было широкое, внушающее спокойствие – большие карие глаза и белая борода, скрывающаяся где-то под столешницей. Волосы были длиннее, чем принято у ультраортодоксов, а на затылке белело несколько растрепанных седых прядей. Пейсы были темнее, чем борода. На меня смотрело лицо дедушки. Не моего, а дедушки вообще. Впечатление портила только нижняя губа. Она мелко дрожала, и эта дрожь передавалась мышцам щек и подбородку. Когда он заговорил, его голос звучал так тихо, что мне пришлось наклониться, чтобы разобрать слова.

– Я болен, – сказал он.

Я молча ждал. Он продолжил, и его голос немного окреп:

– Я не сплю. Не ем. Я открываю книги, но не разбираю слов. Я говорю с людьми, но не слышу, что они говорят в ответ. Я волнуюсь за свою девочку. Я стою во главе общины хасидов, которая насчитывает почти десять тысяч человек. Я должен ставить их жизни выше собственной. Но у меня не получается. Я очень волнуюсь за свою девочку.

Он заплакал. Сухим бесслезным плачем, к которому меня подготовило его участившееся дыхание. Голова поникла, подбородок уперся в грудь. Я тихонько отодвинул стул и присел.

– Я плачу, – почти удивленно произнес он, обращаясь куда-то в область живота. – Я не плакал с тех пор, как был ребенком. Даже когда умерли мои родители. Но теперь я п�

Продолжить чтение