Знаменитые самозванцы

Предисловие

Тема самозванства всегда интересна, и самозванцы в той или иной форме, вероятно, будут процветать до тех пор, пока человеческая природа остается такой, какая она есть, а общество показывает себя готовым к тому, чтобы его обманули. Истории известных случаев самозванства в этой книге были сгруппированы вместе, чтобы показать, что это искусство практиковалось во многих формах – самозванцы, притворщики, мошенники и обманщики всех видов; те, кто маскировался, чтобы обрести богатство, положение или славу, и те, кто делал это просто из любви к искусству. Действительно, примеров так много, что книга не может претендовать на исчерпание темы, которая могла бы легко заполнить дюжину томов; ее цель – просто собрать и зафиксировать ряд наиболее известных случаев. Тем не менее, автор, чей самый большой опыт лежит в области художественной литературы, стремился обращаться со своим материалом как с материалом для романа, за исключением того, что все приведенные факты являются реальными и подлинными. Он не пытался относиться к предмету этически; Однако, изучив этих самозванцев, цели, которые они преследовали, средства, которые они использовали, риски, которым они подвергались, и наказания, которые следовали за разоблачением, любой читатель может сделать собственные выводы.

Самозванцы королевской крови занимают первое место из-за завораживающего блеска трона, который привлек так много людей к попытке. Перкин Уорбек начал жизнь королевского самозванца в возрасте семнадцати лет, и все же собрал вокруг себя армию и осмелился объявить войну Гарри Хотсперу, прежде чем закончить свою короткую и бурную жизнь на виселице. С короной на кону неудивительно, что мужчины были готовы пойти даже на такой риск, на который пошли самозванцы Себастьян Португальский и Людовик XVII Французский. Этот самозванец, даже если он не удался, может быть очень трудно обнаружить, что показано в случаях принцессы Олив и Калиостро, а также в случаях Ханны Снелл, Мэри Ист и многих женщин, которые в военной и морской, а также в гражданской жизни принимали и поддерживали даже в грохоте битвы имитацию мужчин.

Одним из самых необычных и громких случаев самозванства, когда-либо известных, был случай Артура Ортона, истца из Тичборна, окончательное разоблачение которого потребовало привлечения, с большими общественными затратами времени и денег, лучших судей и судебных экспертов для беспрецедентно длительного судебного процесса.

Вера в ведьм, хотя она и не исчезла в нашей стране даже сегодня, представляет собой примеры обратного обмана, поскольку в большинстве случаев именно суеверия общества приписывали злые силы невинным людям, чьи последующие инсценированные судебные процессы и бойни превращали их так называемых судей в общественный праздник.

Длительные сомнения относительно истинного пола кавалера Д'Эона показывают, как убеждение, каким бы беспочвенным оно ни было, может сохраняться. Многие случаи последних лет также могут быть приведены в качестве свидетелей первоначальной доверчивости публики и для того, чтобы показать, как упрямство поддерживает убеждение, возникшее таким образом. Дело Гумберта – слишком свежее в памяти публики, чтобы требовать рассмотрения здесь, – дело Лемуана и длинный список других мошеннических попыток обратить доверчивость других в личную выгоду показывают, насколько широко распространена преступная сеть и насколько дерзки и настойчивы ее манипуляторы.

Часть книги, посвященная традиции «Бислейского мальчика», получила, как того и требовалось, более полное и подробное рассмотрение, чем любая другая тема в томе. Само собой разумеется, что автор на первый взгляд был склонен отложить всю историю в сторону как почти недостойную серьезного внимания или как одну из тех причудливых тем, которые воображение выработало из записей прошлого. Однако работа, которую он предпринял, должна была быть сделана, и почти с самого начала серьезного исследования стало ясно, что это тема, которую нельзя полностью отложить в сторону или сделать несерьезной. Было слишком много обстоятельств – вопросов точной записи, поразительных сами по себе и полных какой-то странной тайны, все указывающих на вывод, который почти боялись ухватить как возможность, – чтобы позволить вопросу быть отнесенным в область общепринятого мифа. Небольшая предварительная работа среди книг и карт, казалось, указала, что пока что этот вопрос, смутный и незрелый, будучи химерическим, был тем, который требовал самого терпеливого изучения. Действительно, выглядело так, как будто те, кто был заинтересован в обнародовании местной традиции, которая была похоронена или где-то скрывалась в течение трех столетий, были на грани открытия, имеющего большее значение, чем национальное. Соответственно, автор с помощью нескольких друзей в Бисли и его окрестностях прошелся по местности и, используя свои глаза и уши, пришел к собственным выводам. Поскольку таким образом потребовалось дальнейшее изучение, тема, казалось, раскрылась естественным образом. Одна за другой первоначальные трудности, казалось, находили свои собственные решения и исчезали; более тщательное исследование времени и обстоятельств показало, что было мало, если вообще было, трудностей в том, чтобы история была правдивой по сути, если не в деталях. Затем, по мере того, как пункт за пунктом вытекали из других, уже рассмотренных, помогали истории, вероятность начала заменять возможность; пока целое постепенно не оформилось как цепь, звено, покоящееся на силе звена и образующее сплоченное целое. То, что эта история ставит под сомнение личность – и даже больше, чем личность – королевы Елизаветы, одной из самых известных и славных правительниц, которых видел мир, и намекает на объяснение обстоятельств в жизни этой монархини, которые долгое время озадачивали историков, дает ей право на самое серьезное рассмотрение. Короче говоря, если это правда, ее расследование будет иметь тенденцию раскрывать величайшее мошенничество, известное истории; и для этого нельзя пренебрегать никакими честными средствами.

БС

1. САМОЗВАНЦЫ

A. Перкин Уорбек

РИЧАРД III буквально проложил себе путь к трону Англии. Не будет преувеличением сказать, что он пробирался к нему по крови. Среди тех, кто пострадал из-за его беспринципных амбиций, были Джордж, герцог Кларенс, его собственный старший брат, Эдуард, принц Уэльский, который после смерти Эдуарда IV был естественным наследником английского престола, и брат последнего, Ричард, герцог Йоркский. Двое последних были принцами, убитыми в Тауэре своим злобным дядей. Эти три убийства посадили Ричарда, герцога Глостера, на трон, но ценой крови, а также менее существенных соображений, которые трудно оценить. Ричард III оставил после себя наследие пагубных последствий, которое имело далеко идущие последствия. Генрих VII, который стал его преемником, естественно, имел нелегкую задачу прокладывать себе путь через многочисленные семейные осложнения, возникшие в результате длительных «Войн Алой и Белой розы»; но подлость Ричарда создала новую серию осложнений на более постыдной, хотя и менее преступной основе. Когда Амбиция, которая занимается убийствами в оптовых масштабах, изо всех сил старается пожинать плоды, на которые нацелилась, по меньшей мере раздражает, что дорога к успеху завалена обломками меньших и, казалось бы, ненужных преступлений. Мошенничество – это меньшее социальное зло, чем убийство; и в конце концов – по-человечески – от него гораздо легче избавиться. Троны и даже династии находились в плавильном котле между правлениями Эдуарда III и Генриха VII; так что сомнений и недоумений было вполне достаточно, чтобы удовлетворить энергию любого претендента на королевские почести – каким бы воинственным он ни был. Время Генриха VII было настолько неблагоприятным, что он был естественной мишенью всех стрел беспринципных авантюр. Первым из них стал Ламберт Симнел, сын пекаря, который в 1486 году выдал себя за Эдуарда Плантагенета, графа Уорика – тогда узника Тауэра – сына убитого герцога Кларенса. Это был явно йоркистский заговор, поскольку его поддерживала вдовствующая герцогиня Маргарита Бургундская (сестра Эдуарда IV) и другие. С помощью лорда-депутата (графа Килдэра) он был коронован в Дублине как король Эдуард VI. Претензии Симнела были низвергнуты демонстрацией настоящего герцога Уорика, взятого из тюрьмы специально для этой цели. Попытка была бы почти комичной, но последствия оказались трагическими. Период известности Симнела составил всего год, завершение которого сопровождалось жестокой резней его друзей и наемников. Сам он растворился в безвестности второстепенной жизни королевского двора, куда его презрительно сослали. Фактически все значение заговора заключалось в том, что он был первым из серии мошенничеств, последовавших за сменой политических партий, и послужил эстафетной палочкой для более серьезного самозванства Перкина Уорбека примерно пять лет спустя. Однако следует помнить, что Симнел был самозванцем и никоим образом не был «задающим ритм» для последующего преступника; он был по своей природе бессознательным предшественником, но без какой-либо видимой связи. Симнел пошел своей дорогой, оставив, по словам царственного убийцы, его дяди, мир свободным для своего преемника в мошенничестве «чтобы суетиться».

Битва при Стоуке, около Ньюарка – битва, которая положила конец надеждам Симнела и его сторонников – произошла 16 июня 1487 года. Пять лет спустя Перкин Уорбек появился в Корке как Ричард Плантагенет, герцог Йоркский. Следующие факты о нем и его жизни до 1492 года могут помочь читателю понять другие события и найти причины через естественные ворота следствий.

У Жана Вербека (или Осбека, как его называли в «исповеди» Перкина), контролера города Турне в Пикардии, и его жены, урожденной Катерины де Фаро, в 1474 году родился сын, окрещенный Пьеррекеном и позже известный как Перкин Уорбек. В пятнадцатом веке Нидерланды были в основном промышленными и торговыми, и, поскольку все страны в тот период были по необходимости военными, «растущая» молодежь, таким образом, во многих отношениях соприкасалась с торговлей, промышленностью и войной. Семья Жана Вербека принадлежала к лучшему среднему классу, о чем свидетельствуют его собственное положение и работа; и поэтому его сын провел ранние годы своей жизни среди сцен и условий, благоприятствующих амбициозным мечтам. У него был дядя Джон Сталин из Гента. Тетя по материнской линии была замужем за Питером Фламме, приемником Турне и также деканом гильдии лодочников Шельды. Двоюродный брат Джон Стейнбек был чиновником Антверпена.

В пятнадцатом веке Фландрия была важным регионом в мире производства и торговли. Она была центром суконной промышленности; и прибытие и убытие материала для одежды со всего мира сделали процветающими судоходов не только своих собственных вод, но и вод других. Корабли дотюдоровского флота были небольшими и имели легкую осадку, подходящую для речных перевозок, и будьте уверены, что Шельда с ее удобным доступом к тогдашнему британскому порту Кале, Лиллю, Брюсселю, Брюгге, Турне, Генту и Антверпену часто сама была дорогой к местам континентальных и британских войн.

Около 1483 или 1484 года из-за Фламандской войны Пьеррекен покинул Турне, отправившись в Антверпен и Миддлбург, где поступил на службу к торговцу Джону Стреву, тогда ему было десять или двенадцать лет. Следующим его переездом стала Португалия, куда он отправился с женой сэра Эдварда Брамптона, приверженца Дома Йорков. Значительная часть его ранней жизни рассказана в его собственном признании, сделанном им, когда он был заключенным в Тауэре около 1497 года.

В Португалии он год служил рыцарю по имени Петер Вац де Конья, который, согласно заявлению в его признании, имел только один глаз. В «Исповеди» он также в общем заявляет, что с де Конья он посетил другие страны. После этого он был с бретонским торговцем, прегентом Мено, о котором он между прочим говорит: «он заставил меня выучить английский». Пьерекен Вербек, должно быть, был не по годам развитым мальчиком – если все его утверждения правдивы – поскольку, когда он отправился в Ирландию в 1491 году с прегентом Мено, ему было всего семнадцать лет, и в его жизни уже было достаточно оборудования для предпринимательства в виде опыта, путешествий, языков и так далее.

Вполне вероятно, что, в какой-то степени, во всяком случае, обман Вербека или Уорбека был навязан ему изначально и не был свободным актом с его стороны. Его соответствие роли, которую он собирался сыграть, не было полностью его собственным делом. Более того, более чем возможно, что его кровь способствовала обману. Эдуард IV описывается как красивый любезный молодой человек, и Перкин Уорбек, как утверждается, имел заметное сходство с ним. Гораций Уолпол в своих «Исторических сомнениях» действительно строит многое на этом, принимая свое королевское достоинство. Эдуард был печально известен как человек дурной жизни в делах страсти, и во все времена путь дурных поступков был облегчен для короля. Любой исследователь периода и рода Плантагенетов может легко принять как факт, что тенденция вероятности, если не доказательств, заключается в том, что Перкин Уорбек был внебрачным сыном Эдуарда IV. Триста лет спустя печально известный Закон о королевских браках в Великобритании сделал такие трудности или неудобства, которые окружали короля в положении Эдуарда IV, ненужными: но в пятнадцатом веке обычным способом выхода из таких неурядиц был в конечном итоге меч. Гораций Уолпол, который был умным и ученым человеком, был удовлетворен тем, что человек, известный как Перкин Уорбек, на самом деле был тем Ричардом, герцогом Йоркским, которого предположительно убил в Тауэре в 1483 году сэр Джеймс Тиррелл в целях содействия амбициозным планам своего дяди. Во всяком случае, люди в Корке в 1491 году настаивали на том, чтобы принять Перкина как представителя Дома Йорков – сначала как сына убитого герцога Кларенса. Уорбек поклялся в обратном перед мэром Корка; после чего население утверждало, что он был внебрачным сыном Ричарда III. Это также было отвергнуто новичком, и было заявлено, что он был сыном убитого герцога Йоркского.

Нельзя отрицать, что ирландцы в этом вопросе были столь же нестабильны, сколь и скоры в своих суждениях, так что их действия на самом деле не имеют большого значения. Пять лет назад они приняли авантюриста Ламберта Симнела своим королем, и он был коронован в Дублине. В любом случае, обвинения сторонников Уорбека не шли в ногу с установленными фактами гинекологии. Убитый герцог Йоркский родился в 1472 году, и, поскольку между этим периодом и появлением Уорбека в Ирландии не прошло и двадцати лет, в обычном процессе природы не было времени, чтобы отец и сын достигли такого качества мужественности, чтобы последний мог казаться взрослым. Даже допуская необычайную быстроту роста, здравый смысл, очевидно, восставал против этого, и в 1492 году Перкин Уорбек был принят в своем последнем облике герцога Йоркского, самого младшего сына Эдуарда IV. Многое было возможно в период, когда трудности плавания и путешествия делали даже небольшие расстояния непреодолимыми. В конце пятнадцатого века Ирландия была еще так далека от Англии, что даже ирландские успехи Уорбека, хотя они и были подчеркнуты графами Десмондом и Килдэром и многочисленной группой сторонников, были неизвестны в Англии до значительного времени. Это не странно, если учесть, что только столетия спустя появилась регулярная почтовая система, и что почти два столетия спустя лорд-главный судья сэр Мэтью Хейл, который был твердым сторонником колдовства, осудил бы такую вещь, как телеграф, как изобретение Дьявола.

В ходе исторического повествования, подобного настоящему, следует иметь в виду (помимо прочего), что в пятнадцатом веке люди созревали быстрее, чем в менее напряженной и более роскошной атмосфере наших дней. Особенно в эпоху Тюдоров физические дарования ценились гораздо больше, чем это возможно сейчас; и поскольку ранняя (и слишком часто внезапная) смерть была общим уделом тех, кто занимал высокие посты, продолжительность трудовой жизни продлевалась скорее ранним началом, чем поздним окончанием. Даже до времен Наполеоновских войн продвижение по службе часто достигалось с такой скоростью, которая показалась бы амбициозной мечтой молодым солдатам сегодня. Перкину Уорбеку, родившемуся в 1474 году, было девятнадцать лет в 1493 году, когда граф Килдэр говорил об «этом французском парне», однако даже тогда он сражался с королем Генрихом VII, Гарри Ричмондом, который сверг при Босворте великого и беспринципного Ричарда III. Также следует помнить для правильного понимания его предприятия, что Перкин Уорбек был сильно поддержан и наставлен с большим знанием и тонкостью некоторыми очень решительными и влиятельными людьми. Среди них, в дополнение к его ирландским «кузенам» Килдэру и Десмонду, была Маргарет, герцогиня Бургундская, сестра Эдуарда IV, которая помогала молодому авантюристу в его заговоре, «натаскивая» его в роли, которую ему предстояло играть, до такой степени, что, по словам лорда Бэкона, он был знаком с чертами своей предполагаемой семьи и родственников и даже с тем, какие вопросы, вероятно, будут заданы в этой связи. Фактически, он был, выражаясь театральным языком, не только должным образом экипирован, но и «буквально идеален» в своей роли. Современный авторитет приводит в качестве дополнительной причины для этого личного знания, что настоящий Жан де Уорбек был обращенным евреем, воспитанным в Англии, крестным отцом которого был Эдуард IV. В любом случае, в этом веке можно принять как факт, что между Эдуардом IV и Перкином Уорбеком было столь сильное сходство, что предполагало бы prima facie возможность, если не вероятность, отцовства. Другие возможности толпятся в поддержку такой догадки, пока она, вероятно, не достигнет размеров веры. Даже без какой-либо точности исторических деталей есть вполне достаточная презумпция, чтобы оправдать догадки в общих чертах. Было бы сравнительно легко последовать примеру Уолпола и создать новое «историческое сомнение» по его образцу, аргумент которого будет выглядеть следующим образом:

После сражений при Барнете и Тьюксбери в 1471 году Эдуарду IV было почти не с кем бороться. Все его могущественные враги были либо мертвы, либо настолько разбиты, что были бессильны для эффективной войны. Надежды Ланкастеров исчезли со смертью Генриха VI в Тауэре. Маргарита Анжуйская (жена Генриха VI), побежденная при Тьюксбери, находилась в тюрьме. Уорик был убит при Барнете, и что касается боевых действий, у короля Эдуарда был продолжительный отпуск. Именно эти годы мира – когда приход и уход даже короля не регистрировались с той точностью, которая отличает историческую точность, – сделали период, предшествовавший рождению Перкина. Перкин имел несомненное сходство с Эдуардом IV. Не просто то сходство, которое отличает семью или расу, но и индивидуальное сходство. Более того, юность этих двоих протекала параллельно. Эдвард родился в 1442 году, а в 1461 году, до того, как ему исполнилось девятнадцать, выиграл битву при Мортимерс-Кросс, которая вместе с Таутоном посадила его на трон. Перкин Уорбек в семнадцать лет сделал заявку на королевский трон. Вряд ли необходимо рассматривать то, что является явной ошибкой в «Исповеди» Перкина – что ему было всего девять лет, а не одиннадцать, во время убийства Эдуарда V. Девятнадцать лет были достаточно юны по совести, чтобы начать интригу ради короны; но если «Исповедь» принять как евангелие, это значит, что ему было всего семнадцать лет на момент его отъезда в Ирландию – что явно невозможно. На любое утверждение относительно собственного рождения явно нельзя полагаться. В лучшем случае это может быть только утверждением без возможности проверки того, откуда могла возникнуть ошибка. Что касается его происхождения, то в случае, если кто-то может утверждать, что нет никаких записей о пребывании жены Жеана Варбека в Англии, можно позволить себе вспомнить историю, которую Альфред, лорд Теннисон, называл одной из ста лучших историй. Она гласила:

Один дворянин при дворе Людовика XIV был чрезвычайно похож на короля, который, когда ему на это указали, послал за своим двойником и спросил его:

«Ваша мать когда-нибудь была при дворе?»

Низко поклонившись, он ответил:

«Нет, сир; но мой отец был!»

Конечно, настоящие приключения Перкина Уорбека, в смысле опасностей, начались после того, как было выдвинуто его притязание на то, чтобы быть братом Эдуарда V. Генрих VII не замедлил предпринять все необходимые шаги для защиты своей короны; с Ламбертом Симнелом расправились недолго, а Перкин Уорбек был гораздо более опасным претендентом. Когда Карл VIII пригласил его в Париж, после того как началась война с Францией, Генрих осадил Булонь и заключил договор, по которому Перкин Уорбек был отстранен от Франции. После попытки захватить Уотерфорд авантюрист перенес место своих усилий из Ирландии в Шотландию, что давало ему больше возможностей для интриг из-за борьбы между Яковом IV и Генрихом VII. Джеймс, который в конце концов посчитал необходимым ускорить свой отъезд, казалось, действительно верил в свои претензии, поскольку он дал ему в жены свою родственницу, Кэтрин Гордон, дочь графа Хантли – которая, кстати, была повторно замужем не менее трех раз после смерти Перкина Уорбека. Из-за влияния Генриха VII, прямого или косвенного, Перкин был вынужден покинуть Шотландию, как ранее он был вынужден покинуть Бургундию и Нижние земли. Страна за страной были закрыты для него, он предпринял отчаянные попытки в Корнуолле, где он захватил гору Святого Михаила, и в Девоне, где он осадил Эксетер. Однако, так как это было поднято королевскими войсками, он нашел убежище в Болье в Нью-Форесте, где, по обещанию сохранить ему жизнь, он сдался. Его отправили в Тауэр и хорошо с ним обращались; но при попытке бежать оттуда год спустя, в 1499 году, он был схвачен. Он был повешен в Тайберне в том же году.

Предприятие Пьеррекена Варбека в любом случае было отчаянным и должно было закончиться трагически – если, конечно, ему не удастся обосновать свои (предполагаемые) претензии на трон в законе, а затем поддержать их в условиях больших разногласий. Последнее потребовало бы от него победы над двумя отчаянными бойцами, оба из которых были лишены страха и угрызений совести. – Ричардом III и Генрихом VII. В любом случае против него были дома Ланкастеров, Плантагенетов и Тюдоров, и он сражался с веревкой на шее.

Акт парламента, 1 Ричард III, гл. 15, принятый в Вестминстере 23 января 1485 года, исключил всякую возможность – даже если бы Уорбек убедил нацию в своей личности – законного притязания на трон, поскольку он запрещал любое признание потомства леди Элизабет Грей, на которой Эдуард IV тайно женился в мае 1464 года, результатом этого брака были Эдуард V и его брат Ричард. Акт короткий и его стоит прочитать, хотя бы из-за его причудливой фразеологии.

Глава XV. Пункт о некоторых важных причинах и соображениях, касающихся поручительства благородной особы короля этого королевства, по совету и согласию его духовных и светских лордов и общин, собравшихся в настоящем парламенте, и авторитетом оного. Постановляется, устанавливается и предписывается, что все патенты, конфирмации и акты парламента о любых замках, сеньориях, манерах, землях, держателях, фермах, платных фермах, франшизах, вольности или других наследственных правах, сделанные в любое время Элизабет, бывшей жене сэра Джона Грея Найта; и ныне покойной, называющей себя королевой Англии, каким бы именем или именами она ни называлась в нем, будут с первого дня мая прошлого года полностью недействительными, аннулированными и не имеющими никакой силы или действия по закону. И что ни одно лицо или лица не будут обвинены нашим вышеназванным суверенным господином королем, или вышеназванной Елизаветой, за или за какие-либо выпуски, прибыли или доходы любого из вышеназванных сеньоров, замков, поместий, земель, владений, ферм или других наследственных имуществ, или за какие-либо правонарушения или другие вторжения в них, или за какое-либо поручительство лица или лиц в ее пользу, сделанное ими до вышеназванного первого дня мая, прошедшего в последний раз, но будут они против вышеназванного короля и вышеназванной Елизаветы полностью оправданы и оправданы навсегда».

B. Скрытый король

Личность, характер и жизнь Себастьяна, короля Португалии, соответствовали странной структуре событий, которые последовали за его напряженной и несколько эксцентричной и бурной жизнью. Он родился в 1554 году и был сыном принца Жуана и его жены Жуаны, дочери императора Карла V. Он унаследовал трон своего деда Жуана III в возрасте трех лет. Его долгое несовершеннолетие способствовало особому развитию его характера. Наставником, назначенным управлять его юностью, был иезуит Луис-Гонсалвос де Камара. Не неестественно, что его учитель использовал свое положение для продвижения религиозных целей и интриг своего напряженного Ордена. Себастьян был тем юношей, которого любят его родственницы – совершенно независимо от того, что он был королем; и, естественно, женщины обращались с ним таким образом, чтобы способствовать его своенравию. Когда ему было четырнадцать лет, он был коронован. С тех пор он настаивал на том, чтобы во всем добиваться своего, и вырос в молодого мужчину, который был из тех, кого любят предприимчивые люди. Вот как его описывали: «Он был упрямым и жестоким человеком, безрассудной храбрости, безграничных амбиций, основанных на глубоком религиозном чувстве. Во время его коронации его называли «Другим Александром». Он любил все виды опасности и находил острое удовольствие в том, чтобы выходить в шторм на маленькой лодке и фактически бежать под пушками своих собственных фортов, где его приказы были строгими, чтобы любое судно, приближающееся к берегу, было обстреляно. Он был знатным наездником и мог эффективно управлять своим конем с помощью давления любого колена – действительно, он был такой мускулистой силы, что мог одним лишь напряжением давления колен заставить мощную лошадь дрожать и потеть. Он был великим фехтовальщиком и совершенно бесстрашным. «Что такое страх?» – говорил он. Беспокойный по своей природе, он едва ли знал, что значит быть уставшим».

И все же этот молодой человек – воин, каким он был, имел женственный склад лица; его черты были симметрично сформированы с достаточной провислостью нижней губы, чтобы придать характерную «ноту» австрийской физиономии. Цвет его лица был таким же тонким и прозрачным, как у девушки; его глаза были ясными и голубыми; его волосы были рыжевато-золотыми. Он был среднего роста, его фигура была прекрасной; он был энергичным и активным. Он имел вид глубокой серьезности и сурового энтузиазма. В целом он был, даже без своего королевского статуса, именно таким молодым человеком, который мог бы стать идолом мечты молодой девушки.

И все же он не казался большим любителем. Когда в 1576 году он въехал в Испанию, чтобы встретиться с Филиппом II в Гваделупе, чтобы просить руки инфанты Изабеллы, его описывали как «холодного, как жених, и пылкого, как воин». Его глаза были так устремлены на амбиции, что простая женская красота, казалось, не привлекала его. События – даже это событие, встреча – подстегивали его амбиции. Когда он преклонил колени перед хозяином, старший король поцеловал его и обратился к нему как «Ваше Величество» в первый раз, когда этот высокий титул был использован по отношению к португальскому королю. Эффект, должно быть, наступил немного позже, потому что на этой встрече он поцеловал руку старого воина, герцога Альбы, и обнажился перед ним. Однако его скрытая гордость проявилась в конце той самой встречи, поскольку он заявил о равных правах в формальности с испанским королем; и была опасность, что визит церемонии может закончиться хуже, чем начался. Ни один из королей не хотел садиться в карету, в которой они должны были ехать вместе, пока хозяин не предложил им войти одновременно, поскольку там было две двери.

Религиозный пыл и военные амбиции Себастьяна стали единым целым, когда он задумал возобновить Крестовые походы; он хотел вернуть Святую землю из-под власти пейнимов и стать хозяином Марокко. Имея в виду последнюю цель, он предпринял в 1574 году, вопреки мудрым советам королевы Екатерины, разведывательную вылазку на африканское побережье; но без какого-либо результата – кроме закрепления его решения действовать. В 1578 году его план был завершен. Он не слушал никаких предупреждений или советов по этому вопросу даже от Папы, Великого герцога Тосканского или герцога Нассауского. Казалось, он предвидел осуществление своих мечтаний и не отказывался ни от чего. Он собрал армию численностью около 18 000 человек (из которых менее 2 000 были всадниками) и около дюжины пушек. Подготовка была сделана с большой пышностью – своего рода предвестник Великой Армады. Казалось, что, как и в случае с предполагаемым вторжением Испании в Англию десять лет спустя, это был случай «подсчета цыплят до того, как они вылупятся».

Некоторое указание на количество авантюристов и сопровождающих армию людей дает тот факт, что 800 судов, выделенных для вторжения в Марокко, перевозили в общей сложности около 24 000 человек, включая воинов. Атрибутика и официальные лица победы включали в себя, помимо прочего, предметы роскоши: списки для турниров, корону, готовую для надевания новым королем Марокко, и поэтов с законченными поэмами, прославляющими победу.

В это время Марокко вступало в агонию гражданской войны. Мулей Абд-эль-Мулек, правящий султан, столкнулся с противодействием своего племянника Мухаммеда, и помощь последнему, который обещал привести 400 всадников, была непосредственной целью Себастьяна. Но пылкий молодой король Португалии взял на себя больше, чем мог выполнить. Абд-эль-Мулек противопоставил своим 18 000 португальцев 55 000 мавров (из которых 36 000 были всадниками) и втрое больше пушек. Полководческое искусство молодого крестоносца было явно несовершенным; он был прекрасным воином, но плохим командиром. Вместо того чтобы атаковать сразу по прибытии и таким образом использовать рвение своих собственных войск и уныние противника в своих интересах, он потратил почти неделю на охотничьи отряды и безрезультатные маневры. Когда, наконец, дело дошло до дела, Абд-эль-Мулек, хотя он и умирал, окружил португальские войска и разрубил их на куски. Себастьян, хотя он сражался как лев и под ним были убиты три лошади, был безнадежно побежден. Был сопутствующий кусок самой мрачной комедии в истории. Султан умер во время битвы, но он был суровым старым воином, и когда он упал на свои носилки, он приложил палец к губам, чтобы его смерть была сохранена в тайне на некоторое время. Офицер рядом с ним задернул занавески и продолжил бой, делая вид, что принимает приказы от мертвеца и передает их капитанам.

Судьба Себастьяна была решена в этой битве. Жив он или умер, он исчез 5 августа 1578 года. Одна история гласила, что после битвы при Алькасер-эль-Кебире его раздетое тело с семью ранами было найдено в куче убитых; что его отвезли в Фес и там похоронили; но затем перевезли в Европу и нашли пристанище в монастыре Белен. Другая история гласила, что после блестящей атаки на врагов его схватили, но, будучи спасенным Луи де Бриту, он скрылся, не преследуемый. Конечно, никто, казалось, не видел убитого короля, и странно, что не было найдено ни одной части его одежды или снаряжения. Они были великого великолепия, красоты и ценности, и, должно быть, их легко было отследить. Ходили слухи, что в ночь после битвы несколько беглецов, среди которых был один высокопоставленный командир, искали убежища в Арзилле.

Алькасер-эль-Кебир был известен как «Битва трех королей». Все участвовавшие в ней главные герои погибли. Себастьян был убит или исчез. Абд-эль-Мулек погиб, как мы видели, а Мухаммед утонул, пытаясь пересечь реку.

Сомнительность смерти Себастьяна породила в последующие годы множество обманов.

Первая началась через шесть лет после того, как на престол был возведен преемник Себастьяна – его дядя, кардинал Генрих. Самозванец был известен как «король Пенамакора». Сын гончара из Алькобаки, он обосновался в Альбукерке, в пределах испанских границ, немного севернее Бадахоса, и там выдал себя за «выжившего в Африканской кампании». Как обычно, общественность пошла немного дальше и открыто заявила, что он и есть пропавший дон Себастьян. Сначала он отрицал мягкий импичмент, но позже искушение стало для него слишком большим, и он принял его и обосновался в

Пенамакор, где он стал известен как «Король Пенамакор». Его арестовали и провели по Лиссабону с непокрытой головой, как будто для того, чтобы показать публике, что он никоим образом не похож на личность Себастьяна. Его отправили на галеры на всю жизнь. Но он, должно быть, сбежал, потому что позже он появился в Париже как Сильвио Пеллико, герцог Нормандии, и был принят под этим именем во многих салонах эксклюзивного предместья Сен-Жермен.

Вторым персонификатором Себастьяна был некто Матеус Альварес, который, не сумев стать монахом, через год подражал первому самозванцу и в 1585 году основал скит в Эрисейре. Он имел некоторое сходство с покойным королем по телосложению, и в силу этого он смело выдал себя за «короля Себастьяна» и отправился в Лиссабон. Но по дороге его арестовали и ввели в качестве пленника. Его судили и казнили с ужасными аксессуарами для казни.

Третий художник в этом обмане появился в 1594 году. Это был испанец из Мадригала в Старой Кастилии – повар, шестидесяти лет (Себастьяну было бы всего сорок, если бы он был жив). Когда его арестовали, его расправились недолго, и он разделил ту же ужасную судьбу, что и его предшественник.

Четвертый и последний обман был более серьезным. На этот раз самозванец начал в Венеции в 1598 году, называя себя «Рыцарем Креста». Поскольку с момента исчезновения Себастьяна прошло уже двадцать лет, он, должно быть, сильно изменился внешне, так что в одном отношении самозванцу было меньше с чем бороться. Более того, на этот раз сцена подвига была разыграна в Венеции, месте, которое в шестнадцатом веке было еще более удалено от Лиссабона обстоятельствами, чем географическим положением. Опять же, свидетелей, которые могли бы дать показания об индивидуальности пропавшего короля двадцать лет назад, было немного и они были редки. Но с другой стороны, новому самозванцу пришлось бороться с новыми трудностями. Генрих, кардинал, занимал португальский трон всего два года, так как в 1580 году Филипп II Испанский объединил две короны и удерживал двойную монархию в течение восемнадцати лет. Он был совсем другим противником, чем любой, кто мог бы иметь чисто португальское происхождение.

В глазах многих людей – как и все латинские расы, от природы суеверные – одно обстоятельство в значительной степени подтверждало притязания самозванца. Еще в 1587 году Дон Хуан де Кастро сделал, казалось бы, пророческое заявление о том, что Себастьян жив и проявит себя в свое время. Его высказывание, как и большинство подобных пророчеств, «способствовало своему собственному исполнению»; было много – и некоторые из них могущественные – тех, кто был готов в начале поддержать любого инициатора такого притязания. В свое время Себастьян использовался, насколько это было возможно, человеком его темперамента и положения, интриганами католической церкви, и нынешний случай подходил для их все еще существующих целей. Рим был очень могущественен четыре столетия назад, и его легионы приверженцев, связанных множеством уз, были разбросаны по всему известному миру. Будьте уверены, что они могли и будут помогать в любом движении или интриге, которые могли быть полезны церкви.

«Рыцарь Креста», который намекал, хотя и не заявлял об этом, что он королевская особа, был арестован по предъявлении испанского посла. Он был прирожденным лжецом, со всей готовностью, которая требуется для осуществления такой авантюры, которую он задумал. Он не только был хорошо осведомлен об известных фактах, но и, казалось, был фактически защищен от перекрестного допроса. История, которую он рассказал, была о том, что после битвы при Алькасер-эль-Кебире он с несколькими другими людьми искал временного убежища в Арзилле и, пытаясь пробраться оттуда в Ост-Индию, добрался до земли «пресвитера Джона» – полулегендарной Эфиопии тех дней. Оттуда он был возвращен и после многих приключений и долгих скитаний – в ходе которых его покупали и продавали дюжину или больше раз, нашел свой путь, один, в Венецию. Среди других заявлений он утверждал, что духовник Себастьяна уже узнал и признал его; но он, несомненно, не знал, когда сделал заявление, что Падре Маурисио, духовник дона Себастьяна, пал вместе с его королем в 1578 году. Две вещи, одна, положительный вывод, и другая отрицательный, говорили против него. Он знал только те вещи, которые были обнародованы в показаниях, и он не знал португальского языка. Результатом его первого суда было то, что он был отправлен в тюрьму на два года.

Но эти два года тюрьмы значительно улучшили его дело. За это время он выучил португальский язык и многие факты истории. Одним из первых, кто поверил – или сделал вид, что поверил, – в его историю, был доминиканский монах Фрай Эстеван де Сампайо, который в 1599 году был отправлен венецианскими властями в Португалию, чтобы получить аккредитованное описание личных знаков короля Себастьяна. Он вернулся в течение года со списком из шестнадцати личных знаков – заверенным апостольским нотариусом. Как ни странно, заключенный предъявил каждый из них – полное согласие, которое само по себе породило новое подозрение, что список был составлен заключенным или от его имени. Однако доказательство было принято – на время; и он был освобожден 28 июля 1600 года – но с обязательным, унизительным условием, что он должен был покинуть Венецию в течение двадцати четырех часов под страхом отправки на галеры. Некоторые из его сторонников, которые встречались с ним до его отъезда, обнаружили, что на самом деле он не имел никакого сходства с Себастьяном. Дон Хуан де Кастро, который был среди них, сказал, что в Себастьяне, похоже, произошла большая перемена. (Он пророчествовал и придерживался своего пророчества.) Теперь он описывал его как человека среднего роста и крепкого телосложения, с волосами и бородой черного или темно-коричневого цвета, и сказал, что он полностью утратил свою красоту. «Что стало с моей красотой?» – говорил смуглый бывший заключенный. У него были глаза неопределенного цвета, не большие, но блестящие; высокие скулы; длинный нос; тонкие губы с «габсбургской провислостью» в нижней части. Он был невысок от талии и выше. (Камблан Себастьяна не подошел бы ни одному другому человеку.) Его правая нога и рука были длиннее левых, ноги были слегка изогнуты, как у Себастьяна. У него были маленькие ступни с необычайно высоким подъемом; и большие руки. «В общем, – нелогично подытожил Дон Хуан, – он тот же самый Себастьян – за исключением тех различий, которые возникли в результате многих лет и трудов». Он добавил еще несколько подробностей, которые никоим образом не способствуют заключению.

Самозванец рассказал своим друзьям, что в 1597 году он отправил из Константинополя в Португалию гонца – некоего Марко Туллио Катиццоне – который так и не вернулся. Оттуда он отправился в Рим – где, как раз накануне представления Святому Отцу, у него отобрали все, что он имел; оттуда в Верону и далее в Венецию. После изгнания из Венеции он, похоже, нашел свой путь в Ливорно и Флоренцию, а оттуда в Неаполь, где был передан под юрисдикцию испанского вице-короля, графа Лемоса, который навещал его в тюрьме и хорошо помнил короля Себастьяна, которого он видел во время дипломатической миссии. Вице-король пришел к выводу, что он совсем не похож на Себастьяна, что он не знает ничего, кроме хорошо известных исторических фактов, которые были опубликованы, и что его речь была «испорченным португальским, смешанным с красноречивыми фразами калабрийского диалекта». Вслед за этим он предпринял активные действия против него. Один из представленных свидетелей узнал в нем настоящего Марко Туллио Катиццоне, и граф де Лемос послал за его женой, тещей и шурином, которых он обманул и бросил. Его жена, донна Паула Мессинская, признала его; и он сознался в своем преступлении. Приговоренный к пожизненной каторге, Марко Туллио, из соображений возможности ошибки правосудия, получил от властей такую снисходительность, что ему не пришлось носить тюремную одежду или работать веслом. Многие из его сторонников, которые все еще верили в него, пытались смягчить его участь и обращались с ним как с товарищем; так что остов в Сан-Лукаре, в устье Гвадалквивер, стал второстепенным центром интриг. Но он все еще не был удовлетворен и, отправляясь дальше, попытался получить деньги от жены Медины-Сидонии, тогдашнего губернатора Андалусии. Он был снова арестован вместе с некоторыми из своих сообщников. У него нашли компрометирующие документы. Его пытали, и он во всем признался. И вот, под своим настоящим именем и происхождением, Марко Туллио, сын Ипполита Катиццоне из Таверны и его жены Петронии Кортес, и муж Паулы Галлардетты, был казнен. Он, хотя и получил либеральное образование, никогда не работал ни по какой профессии или призванию; но ранее, к своему великому обману, выдавал себя за других людей – среди них за Дона Диего Арагонского. 23 сентября 1603 года его протащили на плетне на площадь Сан-Лукар; ему отрубили правую руку, и он был повешен. Пятеро его товарищей, включая двух священников, разделили его судьбу.

Но в некотором смысле он и предыдущие самозванцы совершили своего рода посмертную месть, поскольку Себастьян теперь вошел в область Романтической Веры. Он был, как и король Артур, идеалом и сердцем великого мифа. Он стал «Скрытым Королем», который однажды вернется, чтобы помочь своему народу в час опасности – предопределенным Правителем Пятой Монархии, основателем всемирной Империи Мира.

Сто лет назад в британских театрах существовал обычай заканчивать вечернее представление фарсом. В этом случае трагедия была закончена за два столетия до того, как наступило «комическое облегчение». Поводом послужила французская оккупация Португалии в 1807 году. Странная вера в Скрытого короля вспыхнула снова. Строгая цензура себастьянской литературы оказалась бесполезной – даже несмотря на то, что ее распространители были осуждены все еще существующей инквизицией. Старое пророчество было возобновлено с местным и личным применением – Наполеон должен был быть уничтожен на Страстной неделе 1808 года ожидающим Себастьяном, чье приближение из своего таинственного убежища должно было быть окутано густым туманом. Должны были быть новые знамения; небо должно было быть украшено крестом ордена Ависа, а 19 марта в последней четверти должна была наступить полная луна. Все это было предсказано в яйце, впоследствии отправленном Жюно в Национальный музей. Общее отношение французов к этой теме было проиллюстрировано ироническим замечанием одного писателя: «Чего можно ожидать от народа, половина которого ждет Мессию, а другая – Дона Себастьяна?». Авторитетный специалист по королю Себастьяну, г-н д'Антас, рассказывает, что еще в 1838 году, после подавления восстания себастьянистов в Бразилии, вдоль побережья можно было видеть некоторых все еще верующих себастьянцев, всматривающихся в туман в паруса мифического корабля, который должен был доставить им Скрытого короля, который затем должен был явить себя.

C. «Стефан Мали» Лжецарь

Стефан Мали (Стефан Маленький) был самозванцем, который выдавал себя в Черногории за царя Петра III России, который, как предполагалось, был убит в 1762 году. Он появился в Bocche di Cattaro в 1767 году. Казалось, никто его не знал и не сомневался в нем; действительно, после того, как он изложил свою историю, он не избежал опознания. Один свидетель, сопровождавший государственный визит в Россию, утверждал, что узнал черты царя, которого он видел в Санкт-Петербурге. Как и все авантюристы, Стефан Мали обладал хорошими личными ресурсами. Авантюрист, и особенно авантюрист, который также является самозванцем, должен быть оппортунистом; а оппортунист должен быть способен двигаться в любом направлении в любое время; поэтому он всегда должен быть готов к любой чрезвычайной ситуации. Время, место и обстоятельства в значительной степени благоприятствовали самозванцу в этом случае. Возможно, справедливо будет отдать ему должное за предвидение, намерение и понимание всего, что он делал. В последующие годы он оправдал себя в этом отношении и ясно показал, что он был человеком с мозгами и мог их использовать. Он, без сомнения, был способен не только поддерживать в начале свою предполагаемую личность, но и действовать в новых условиях и в новых обстоятельствах по мере их развития, как мог бы поступить человек с характером и приобретенными знаниями царя Петра. Чезаре Аугусто Леви, который является авторитетом в этом вопросе, говорит в своей работе «Венеция и Монтенегро»: «Он был прекрасного внешнего вида, хорошо сложен и благородных манер. Он был настолько красноречив, что одними словами оказывал влияние не только на толпу, но и на высшие классы… Он, несомненно, должен был побывать в Санкт-Петербурге, прежде чем покорил Черногорию; и знал настоящего Петра III, поскольку он подражал его голосу и жестам – к иллюзии черногорцев. В этом нет никакой уверенности, но, по мнению владыки Саввы, он должен был быть потомком Стефано Черновича, правившего после Джорджо IV».

В то время Черногорией правил владыка Савва, который, проведя около двадцати лет в монашеской жизни, был неподходящим для управления неспокойной нацией, всегда преследуемой турками и всегда ведущей борьбу за существование. Народ такой нации, естественно, хотел сильного правителя, и поскольку они были недовольны властью Саввы, признание Стефана Мали было почти предрешенным результатом. Он рассказал замечательную историю о своих приключениях после его объявленной смерти – история, естественно, интересная для таких предприимчивых людей; и поскольку он заявил о своем намерении никогда не возвращаться в Россию, они были рады добавить такого нового союзника к своей выправительной силе для сохранения своей независимости. Поскольку воля народа была за новичка, владыка с готовностью согласился ограничиться своими духовными функциями и позволить Стефану управлять. Владыка Черногории занимал странную должность – совмещавшую функции священника и генералиссимуса – так что новое разделение труда по управлению было скорее желанным, чем иным для народа страны, где ни один человек не ходит без оружия. Стефан – каким он был сейчас – правил хорошо. Он бесстрашно посвятил себя наказанию за злодеяния, и в начале своего правления расстреливал людей за воровство. Он учредил суды и пытался развивать средства сообщения по всему маленькому королевству, которое, в конце концов, представляет собой не более чем голую скалу. Он даже настолько посягнул на священную должность Саввы, что запретил работу по воскресеньям. Фактически его труды настолько улучшили мировоззрение черногорцев, что в результате навлекли беду как на него самого, так и на нацию в целом. До сих пор, как бы иностранные нации ни верили в подлинность притязаний Стефана, они намеренно закрывали глаза на его новое существование, пока под его правлением маленькая нация Черногории не стала более опасным врагом для всех или кого-либо из них. Но заинтересованные нации беспокоились о продвижении Черногории вперед. Венеция, тогда владевшая Далмацией, была встревожена, а Турция считала нового правителя косвенным агентом России. Вместе они объявили войну. Это был момент, когда Судьба объявила, что Самозванец должен проявить свою скрытую слабость характера. Черногорцы от природы настолько храбры, что трусость неизвестна среди них; но Стефан не осмелился столкнуться с турецкой армией, которая атаковала Черногорию со всех сторон суши. Но черногорцы сражались, пока им не представился шанс после многих месяцев ожидания в виде страшного шторма, который опустошил лагерь их врагов. Внезапным налетом на лагерь они захватили много боеприпасов, в которых они были крайне недостаточны и с помощью которых они добились освобождения от своих врагов. Российское правительство, казалось, тогда осознало важность ситуации и, отправив черногорцам большую помощь в виде военного снаряжения, попросило их снова присоединиться к войне против турок. Императрица Екатерина в дополнение к этой просьбе отправила еще одно письмо, осуждающее Стефана как самозванца. Он признал обвинение и был заключен в тюрьму. Но в надвигающейся войне требовался сильный человек во главе дел; а Сава, которому теперь снова пришлось взять на себя мирскую сторону своей двойной должности, был слабым. Ситуацию спас князь Георгий Долгорукий, представитель императрицы Екатерины, который с государственной проницательностью увидел, что такая отчаянная нужда требует исключительного средства. Он признал ложного царя регентом. Стефан Мали, таким образом восстановленный у власти под столь могущественным покровительством, снова правил Черногорией до 1774 года, когда он был убит греческим игроком Казамугной – как говорят, по приказу паши Скутари Кара Махмунда.

По иронии судьбы именно таким образом погиб настоящий царь, личность которого он принял, несколько десятков лет назад.

Этот самозванец был, пожалуй, единственным в истории народов, кто в конце концов преуспел в своем мошенничестве. Но, как можно видеть, он обладал более высокими дарами, чем большинство его сородичей; он был на высоте чрезвычайных ситуаций, которые представлялись, – и обстоятельства редко благоприятствовали ему.

D. Ложные дофины

21 января 1793 года Людовик XVI Французский был обезглавлен на площади Революции, бывшей площади Людовика XV. С того момента, как упала его голова, его единственный сын дофин стал по всем конституционным правилам его преемником, Людовиком XVII. Правда, ребенок-король был в руках своих врагов; но какое это имело значение для верующих в «Божественное Право». Какое значение имело то, что в тот момент он находился в тюрьме Тампль, где он томился с 13 августа 1792 года, уже посвященный уничтожению, в той или иной форме. Тогда ему не было и восьми лет, и поэтому он был легкой жертвой. Его тюремщику, некоему Симону, уже было поручено воспитывать его как «санкюлота». В целях содействия этому ужасному постановлению его учили пить и ругаться, а также принимать участие в неправедных песнях и церемониях Царства Террора. При таких условиях никто не может сожалеть о том, что смерть пришла ему на помощь. Это было в июне 1795 года – тогда ему шел одиннадцатый год. В стрессе и смятении такого всеобъемлющего катаклизма, как Революция, мало кто обратил внимание на смерть, которая при других обстоятельствах, несомненно, вызвала бы международный интерес, если не имела бы значения. Но к этому времени смерть любого человека, пока она была насильственной, была слишком обычным делом, чтобы вызывать беспокойство у других. Террор практически утолил жажду крови. При таких условиях мало внимания уделялось точности записей; и по сей день в повседневной жизни сохраняются практические неудобства и трудности, вызванные тогдашним нарушением упорядоченных путей. Происхождение таких мошенничеств или средств мошенничества, которые сейчас перед нами, неизвестно. Шекспир говорит:

«Как часто вид средств совершить дурные поступки побуждает к совершению дурных поступков».

Истинный или естественный преступник по сути своей оппортунист. Намерение преступления, даже если это всего лишь желание следовать по линии наименьшего сопротивления, является постоянным фактором в таких жизнях, но направление, механизм и масштаб преступления в значительной степени являются результатом возможностей, которые открываются и развиваются из предопределенного состояния вещей.

Вот тогда и открылся тот выход, который представился в конце восемнадцатого века. Франция находилась в состоянии социального хаоса. Фонтаны глубин были взбудоражены, и ни один человеческий разум не мог сделать больше, чем догадываться о том, что может произойти из любого индивидуального усилия по самосовершенствованию. Общественное сознание было развращено, и для всех практических целей цель оправдывала средства. Это был век отчаянных авантюр, безрассудных предприятий, беспринципных методов. Королевская власть Франции была свергнута – в бездействии по крайней мере до того времени, пока какой-нибудь Колосс мозгов, энергии или удачи не восстановит ее снова. Надежды великой нации на возвращение к устоявшемуся порядку вещей через конституционные и исторические каналы были сосредоточены на наследовании короны. И через насилие переворота любой исход был возможен. Положение дел непосредственно перед смертью Людовика XVII давало шанс на успех любому отчаянному обману. Старый король был мертв, новый король был ребенком и находился в руках своих злейших врагов. Даже если бы кто-то и позаботился о том, чтобы отстоять свои права, в настоящее время, казалось, не было способа достичь этой цели. Для любого безрассудного и беспринципного авантюриста это был уникальный шанс. Здесь уходила королевская власть: смелая рука могла схватить корону, которая покоилась таким опасным образом на голове младенца. Более того, события последних пятнадцати лет века не только породили отвагу, которая зависела от быстроты, но и научили и взрастили отчаяние. Для нас, оглядывающихся на то время сквозь дающий безопасность туман столетия, удивительно не то, что была какая-либо попытка заполучить корону, пусть даже и путем воровства, а то, что не было сделано сотни попыток на каждую, зафиксированную историей.

На самом деле было предпринято семь попыток выдать себя за умершего дофина, сына Людовика XVI, того «сына Людовика Святого», который, повинуясь указанию аббата Эджворта «вознестись на небеса», отправился куда-то, куда трудно – или, может быть, нецелесообразно – следовать за ним.

Первым претендентом, по-видимому, был некто Жан Мари Эрваго, сын портного. Его квалификация для притворства, по-видимому, была лишь слабой, поскольку он родился в 1781 году, всего за три года до дофина. Это, само по себе, казалось бы, было лишь слабым оснащением для такого преступления; но в сравнении с некоторыми из более поздних претендентов это было не без причины приблизительной вероятности, что касается даты. Это была не первая попытка этого преступника самозванства, поскольку он уже притворялся сыном ла Восель из Лонгвилля и герцога д'Юрсефа. Будучи арестованным в Отто как бродяга, он был доставлен в Шербург, где его объявил своим отцом. Когда он утверждал, что он, как и старик в неподражаемом Гекльберри Финне Марка Твена, «покойный дофин», его история состояла в том, что в детстве его вынесли из тюрьмы Тампль в корзине с бельем. В 1799 году он был заключен в тюрьму в Шалон-сюр-Марн на месяц. Однако ему настолько удалось выдавать себя за Людовика XVII, что после некоторых приключений он действительно обрел немало сторонников – в основном из землевладельцев и духовенства.

Его приговорили к двум годам тюремного заключения в Витри, а затем к сроку вдвое большему, во время которого он умер в 1812 году.

Второй и третий претенденты на честь вакантной короны были неприметными личностями, не обладавшими ни личной квалификацией, ни явными претензиями любого рода, кроме желания приобретения. Один был Персат, старый солдат; другой, Фонтолив, каменщик. Притворство любого из этих людей было бы совершенно нелепым, если бы не его совершенно трагические последствия. Неудачливому самозванцу королевской власти не прощают ничего – даже в эпоху колебаний между мятежом и анархией.

Четвертый претендент был, по крайней мере, лучшим мастером на преступления, чем его предшественники. Это был Матюрен Брюнно – якобы сапожник, но на самом деле бродячий крестьянин из Везена, в департаменте Мэн и Луара. Он был прирожденным преступником, как показало его раннее досье. Когда ему было всего одиннадцать лет, он утверждал, что является сыном лорда деревни, барона де Везена. Он получил сочувствие графини де Турпен де Крисс, которая, казалось, сострадала мальчику. Даже когда обман его родителей был обнаружен, она забрала его обратно в свой дом – но среди слуг. После этого его жизнь стала полна приключений. Когда ему было пятнадцать, он совершил поездку по Франции. В 1803 году его поместили в исправительный дом в Сен-Дени. В 1805 году он поступил на службу артиллеристом. В 1815 году он снова появился с американским паспортом на имя Шарля де Наваррского. Его более амбициозная попытка персонификации в 1817 году в конечном итоге не увенчалась успехом. Он заявил о своих правах, как «дофин» Бурбон при Людовике XVIII, был арестован в Сен-Мало и заключен в Бисетре. Он собрал вокруг себя банду людей дурной жизни, как показывают их различные записи. Один был лжесвященником, другой – заключенным за растрату, третий – бывшим судебным приставом, который также был фальшивомонетчиком, третий – дезертиром; с обычными преступными сопутствующими женщинами, обесчещенным духовенством и тому подобным. В Руане он был приговорен к уплате штрафа в три тысячи франков в дополнение к тюремному заключению на семь лет. Он умер в тюрьме.

Обман в отношении дофина был подобен факельному забегу – как только зажженный факел выпадал из руки одного бегуна, его поднимал тот, кто бежал следом. Брюнно, исчезнувший в тюрьме в Руане, был преемником Анри Гербера, который драматически появился в Австрии в 1818 году. При дворе в Мантоне, на месте своего появления, он назвался Луи Шарлем де Бурбон, герцогом Нормандским. Его рассказ о себе, изложенный в его книге, опубликованной в 1831 году и переизданной – с дополнениями – шевалье дель Корсо в 1850 году, не вызывает никакого уважения к доверчивости его читателей.

История повествует о том, как предполагаемый врач, отвечающий на не распространенное имя Дженаис-Охар-диас, незадолго до смерти дофина сделал игрушечную лошадь достаточного размера, чтобы вместить младенца-короля, отверстие во внутреннюю часть которой было скрыто чепраком. Жена тюремщика Симона помогала в заговоре, осуществление которого было предпринято в начале 1794 года. Другой ребенок примерно такого же размера, как дофин, умирающий или отмеченный смертью от смертельной болезни, был одурманен и спрятан внутри. Когда игрушечную лошадь поместили в камеру дофина, детей обменяли, и маленького короля также одурманили для этой цели. Кажется, что рассказчик здесь либо потерял голову, либо был охвачен сильным cacoethes scrihendi, поскольку он совершенно напрасно снова втягивает в эпизод, адаптированный из троянской истории. Достойный врач с двойным именем из