Стань рядом
© Нэн Джойс, 2024
ISBN 978-5-0064-8446-7
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Глава 1
– Как же я его ненавижу! – Полина трёт виски. Её нежно-персиковый маникюр уродливо контрастирует с покрасневшими раненными костяшками. – Скотина! Мразь!
Она жадно глотнула воздуха. То ли от нового приступа рыданий. То ли потому, что ей снова дурно.
– Остановить?
Зажала рот руками и закивала.
Моя белая Lamborghini сверкнула своим красиво очерченным глазом в отражении пластикового забора частного сектора.
Полина выпрыгнула на обочину и побежала к кустам.
Я заглушила двигатель и вышла. Июльский полдень буквально лоснится от жары.
За клубами оседающей пыли моя подруга в летящем розовом платье согнулась, и её снова стошнило. Уже в третий раз за дорогу.
– У нас вода кончилась. Дотерпишь до дома? – протягиваю бутылочку, на дне которой плещется жидкости на пару глотков.
Она вытирает рот, допивает воду:
– Не знаю. Мне очень плохо, – её измученное лицо с красивыми тёмными бровями вразлёт снова поползло, скомкалось в маску боли: – Тварь, ненавижу! – швырнула бутылку в кусты. – Мало я ему втащила! Маникюр жалко было.
– Садись в машину, сейчас заедем в магазин.
Полина идёт к моей малышке, оставляя за собой флёр из помеси ацетона, алкоголя, блевотины и уже угасающие нотки её любимых духов «Yü». Причёска осела и растрепалась.
Я перешагиваю через желтоватую лужицу в пыльной траве, поднимаю бутылку двумя пальцами:
– А то, что этот мудак с другой переспал – не повод тебе становиться свиньёй!
Обочина узкая, мне приходится ждать, пока проедет ряд машин, чтобы сесть на своё место.
Какая-то паршивая тачка с ржавыми бортами замедляет ход, приближаясь к нам.
Подпёрдывание глушителя, и загорелые волосатые руки, торчащие из открытых окон, придают этому автомобилю вид какого-то уродливого робота-паука из стимпанковского фильма.
Вслед за посвистыванием пассажиров на заднем сидении раздаётся похабный комплимент моим длинным ногам, которые едва прикрыты бежевым комбинезоном.
Машина остановилась. Водитель, парень с вытянутым лицом и пушком вместо усов, перегнулся через пассажира:
– Красавице помочь пописать?
Пассажир упирает ладонь ему в лоб и толкает:
– Чё несёшь, еблан? Леди не писают и не какают, – поворачивает ко мне изуродованное рытвинами лицо: – Вам помочь с машиной, девушка? Что-то сломалось?
В салоне сзади отчётливо слышится словосочетание «на какую пиздатую тачку насосала». И что-то вроде «с кем надо она не ломалась».
Ну, и хихиканье, переходящее в ржач.
Чего ещё ожидать от тупых плебеев?
– Вы мне мешаете. Езжайте своей дорогой.
Водитель выворачивает колёса и начинает медленно заползать на обочину.
От возмущения я даже теряюсь и послушно отступаю.
– Вот как, мешаем? Какая ты невежливая. Я тебе помощь предлагаю, а ты так грубо мне отвечаешь, – спокойно вещает Щербатый.
Теперь, когда его рожа торчит из окна точно напротив меня, я могу разглядеть пожелтевшие белки глаз.
Он бесстыже мажет по мне сальным взглядом вдоль и поперёк.
За свои восемнадцать лет впервые встречаю такую наглость.
– Эй, отвалите! – Полина высовывает голову из окна.
Я повернулась к ней.
И тут же почувствовала, что меня щипают за бедро.
Эта потная, уродливая скотина посмела своими грязными пальцами ко мне прикоснуться!
– Совсем охуел! – вырвалось у меня.
И я со всей дури хлопнула бутылкой по его волосатой руке.
– Дерётся, смотри, – угрожающе насупился.
Но меня уже не остановить.
– Я запомнила номер машины. Мой отец вас найдёт и в порошок сотрёт! Знаете, кто он? Как ты смеешь ко мне прикасаться, тупой ублюдок! Где ты, чмо нищебродское? И где я?
– Тачка как у леди. А выражается как блядь.
Щербатый открывает свою дверь, заставляя меня отступить ещё дальше. И неспешно вылезает из машины. Выпрямляется во весь рост. И, зло усмехаясь, растягивает:
– Тебя надо перевоспитать.
Глава 2
Да он просто какой-то мутант-переросток!
Я сама высокая. Сто восемьдесят. Мой Никита выше меня всего на пару сантиметров, а папа и вовсе сто семьдесят три.
Непривычно, когда смотрят сверху вниз.
– Тебе повезло, что ты с подругой. Одной нас четверых тебе обслуживать было бы… мммм… больно.
Я чувствую, что сердце уходит в пятки.
Щербатый растягивает довольную ухмылку, делает глоток из коричневой пластиковой бутылки, не сводя с меня масляного взгляда. Зажимает толстым пальцем отверстие горлышка и несколькими движениями взбалтывает бутылку.
Выглядит это возвратно-поступательное движение двусмысленно, я бы даже сказала – пошло.
Запах пива, которое скудной струёй подтекает из-под пальца, тошнотворный. Ползёт по густому раскалённому воздуху прямо в мои маленькие аккуратненькие ноздри.
Как меня, Лилю Ветрову – дочь влиятельного человека, студентку лучшего университета страны, невесту наследника ювелирной империи – угораздило оказаться на грязной обочине рядом с этим вонючим…
…пшшшшш!
Я даже не сразу понимаю, что произошло.
Под общий гогот устремляю взгляд на свой бежевый комбинезончик. А он теперь весь испещрён коричневыми пятнами как лицо Щербатого ямами.
Он… этот козлина… он что, облил меня….МЕНЯ… пивом?!
Я беспомощно перевожу взгляд на Щербатого. А он делает ещё один шаг ко мне.
Теперь в нос бьёт ещё и запах пота вперемешку с вонючим дезодорантом. Грязные кеды упираются носками в мои голые пальцы.
На кофейный ремешок моих босоножек Salvatore Ferragamo налетает белёсая пыль.
– Что ты там вякнул про обслужить? – голос Полины совсем рядом.
Ну всё. Сейчас нас обеих скрутят и затолкают в эту поганую тачку.
Их, конечно, найдут потом. Только мне уже будет всё равно.
А подруга продолжает:
– У мамки разузнал про обслуживать? Она это слово употребила, когда историю твоего зачатия рассказывала?
Нам пиздец.
Из тачки истерический визг.
Будто там клетка с гиенами.
Да им вообще похер над кем и над чем ржать.
Мне кажется, я слышу, как сжались от ярости челюсти Щербатого.
Вены на его шее надуваются…
Я невольно делаю шаг к Полине, закрывая её собой.
– Пожалуйста, давайте просто… – начинаю.
Потная ладонь Щербатого, как в замедленной съёмке, осьминогом надвигается на моё лицо.
Я рефлекторно зажмуриваюсь и вжимаю голову в плечи.
…меня же никогда, никогда не били…
Пшшшшшшшш! Очередное, но какое-то более интеллигентное.
– Сука драная!
Когда чья-то рука вцепляется в моё предплечье, я распахиваю глаза.
Это Полина тянет меня к машине. В другой её руке вижу перцовый баллончик.
А щербатое хамло кривит рот и трёт глаза.
– Быстрее! – рычит Полина. – За руль!
Я ныряю в свою машину через пассажирскую дверь. В темпе перебираюсь на водительское сидение.
Снаружи многоголосье:
– Вот сучки!
– Да чтоб ты сдохла, соска!
– Я тебя найду и…
Две целых и восемь десятых. За столько секунд моя малышка разгоняется до первой сотни.
У нищебродов не было никаких шансов догнать нас. Но ещё несколько минут я нервно поглядываю в зеркало заднего вида.
– Да расслабься, лапуль, – Полина поглаживает меня по плечу. – Вцепилась в руль как в вытяжное кольцо запасного парашюта.
Может, когда и мне будет двадцать три, как Полине, я стану такой же невозмутимой и находчивой.
– Ну подумаешь, облили чуть-чуть. Мы ещё легко отделались. Зато ты на таких обезьян посмотрела. Эти экземпляры в зоопарках не встречаются…
Они смели ржать надо мной, угрожать, трогать. Меня. Меня! А я ничего не могла сделать. Абсолютно ничего.
Потому что рядом не было папы. Потому то без папы я ничто.
– Счёт за химчистку отправлю твоему долбанному Марату, – цежу сквозь зубы. – Если бы не он, я бы сейчас спала в своей постельке, а не пёрлась в папочкину резиденцию, чтобы подальше увезти тебя от этого придурка. И если бы ты его не застукала, то не влила бы в себя десять коктейлей с водкой, не запила бы их шампанским, а значит, и не блевала бы каждые пять минут по дороге. Какой же он у тебя идиот! Не мог снять номер в отеле для своих блядок? Зато, видишь, у него не только на тебя времени не хватает. Чтобы номер забронировать и проститутку пригласить – тоже нет. Проще в кабинете собственную секретаршу…
Физически ощущаю, как холодеет справа меня. Затыкаюсь, и смотрю на Полину. Она чуть не плачет.
– Прости, – шепчу, хватаю её за руку. – Прости, пожалуйста.
– Забей, лапуль. Ты права, – она жмёт плечами, долго выдыхает. И почти молит: – Очень нужна вода. Придумай что-нибудь, пожалуйста.
Ищу в навигаторе ближайший магазин.
– Тут есть совсем рядом, потерпи.
Сворачиваем с шоссе в какой-то посёлок.
Дома здесь маленькие, некрасивые.
Дорога заканчивается перед поворотом на магазин.
Когда носик моей малышки с глухим звуком ударяется в край ямы, я рычу и съезжаю на обочину.
Даже с моим мастерством вождения глубину этих чёрных дыр не одолеть.
Полина открывает дверь, и успевает только высунуться из машины. Её скудно тошнит. И потряхивает.
Выхожу. Убеждаюсь, что никого подозрительного нет.
– Я быстро, жди здесь, – забираю сумочку.
Вокруг блестящая зелень и оранжевые цветы. Через сетку заборов видно людей, которые возятся в огородах, за калитками потявкивают маленькие собачки. Дорогу мне вальяжно переходит рыжий кот.
Но общая атмосфера примитивности посёлка и бесполезности тех дел, которыми занимаются его жители, удручает. Я будто попала в мир постапокалипсиса.
Это, конечно, не фавелы в Бразилии, только вот…
Господи, серьёзно?
Это магазин?
Маленькое одноэтажное здание из белого кирпича. Большое окно с облупившимися синими створками и ржавой решёткой. На стекле такой слой пыли, что отчётливо можно увидеть матерное слово, которое кто-то вывел красивым почерком.
Блеклая вывеска рядом с ободранной железной дверью гласит «улица Лермонтова». А над дверью малиновыми буквами «Продукты».
Сзади шум машины.
Я нервно оборачиваюсь только для того, чтобы убедиться – это не те придурки, которых мы встретили на дороге.
Глава 3
Сбоку от меня паркуется грузовик. Кажется, это называется…
Точно, Соболь. У наших садовников тёти Маши и дяди Андрея был такой. Только бутылочно-зелёный, а этот вишнёвый.
Я отворачиваюсь и продолжаю пялиться на магазин, размышляя, этично ли его сфотографировать?
Похвастаюсь друзьям, в какую преисподнюю нас с Полиной занесло всего в двадцати минутах от элитной резиденции моего папочки.
Делаю два шага в сторону. Да! Отсюда будет отличный кадр. Фоном для магазина служит обгоревшее сооружение с торчащими во все стороны брёвнами. А правее вход на кривую тропу в густую рощу. Увенчан издохшим деревом.
И тут краем глаза отмечаю, что из машины выпрыгивает мощная фигура. Поднимая своей тяжестью из песка клубы пыли.
Не знаю. Почему я повернула голову?
Как будто меня кто-то окликнул, кого я не могу вспомнить.
Ждала увидеть вспышку салюта впереди, но она сверкнула и расцвела сбоку. Выше. И ярче, чем ожидалось.
Заблудилась, разыскивая одно, а натолкнулась на другое. И оно оказалось лучше.
Но я это сделала. Да, я повернула голову. И мы встретились взглядами.
Что-то случилось с ритмом моего сердца. Давящее препятствие заслонило, разрослось, ограничило его движение. Очередь из сокращений и расслаблений перепуталась.
Отрывок времени сжался в острую иглу. Удары стали нанизываться на неё, проскакивать мимо, вразнобой, пошли внахлёст.
И меня уколол. Проткнул. И подцепил на крючок этот всеохватывающий, но точно сосредоточенный на мне взгляд.
Он словно вырезал меня из окружающей среды как бумажную фигурку, притянул, положил под лампу на пустой стол, и теперь изучает.
Я отвернулась. Уставилась на магазин.
Что со мной такое?
Дверь захлопывается. Щелчок зажигалки.
Я чувствую, что он смотрит на меня.
Рассматривает.
И жарко от этого.
По-плохому жарко. Солнце Кувейта так жжёт. Когда пекло тебя уже разрушать начинает.
Парень идёт ко мне. Я слышу, как скрепит песок и отлетают камни от его ботинок.
Встаёт рядом.
И теперь мы смотрим на одно и то же.
Господи, он, наверное, слышит, как шибко я дышу.
Я ведь просто испугалась?
Что ещё я могу здесь встретить? Только очередного грубияна.
А этот не только выше меня, но и, в отличие от того щербатого, крепкий.
…просто здоровенный.
Как гиперболизированных размеров памятник. Созданный скульптором-подхалимом, который хотел как следует подлизаться к натурщику.
– Ты как будто достопримечательность разглядываешь, – затяжка, выдох.
На что похож его голос?
На его уверенные шаги.
– Никогда таких магазинов не видела, – честно выдаю я.
Я ему что-то ответила?
– Как такое может быть? Инопланетянка, что ли?
– Да, к папе приехала.
Я что, с ним разговариваю?
Он засмеялся. А я бросила на него быстрый взгляд.
– Папа – землянин, а мама – марсианка?
– В смысле, я в городе живу, а там таких магазинов нет. Я это имела в виду, – нервничаю.
Потому что, когда я нервничаю, убираю волосы на бок и начинаю закручивать их в жгут.
– К Чамаеву?
– Нет. Кто это? Я на него похожа?
Он хрипло усмехнулся.
– Нет, и слава богу. Просто только у него в посёлке дочь никогда сюда не приезжала.
– А ты здесь всех знаешь?
– Да, – он выбивает горящий шмоток табака из недокуренной сигареты. – Так с какой улицы? Твой папа.
– Честно говоря, я ещё не доехала. Просто в магазин нужно было завернуть. Машину за углом оставила.
– А. Значит, не отсюда. Я и подумал, что странно. Не видел тебя раньше.
Поворачиваю к нему голову. Хочется вообще всей к нему повернуться.
Взгляд утыкается в плечо.
Охренеть он здоровяк.
Взгляд ползёт вниз. Плотная рубашка песочного цвета, вся в масляных пятнах. Рукав засучен. Бронзовое косогорье жил в паутине тёмных спутанных волос. Вместо часов полоса технической грязи над запястьем. Исполинская ладонь. Грубоватые пальцы. Держат окурок, поддевают край коричневого фильтра чёрными полумесяцами ногтей.
Как будто перенеслась во Флоренцию, и смотрю на картины Караваджо. Он любил таких людей рисовать – чумазых, с грязными ногтями, со смуглой от палящего солнца кожей.
– Я бы тебя запомнил, если бы увидел.
– Почему? – поднимаю взгляд на его лицо.
И тут же отворачиваюсь.
Я просто не выдерживаю этой рубленой совокупности черт в такой близости от меня.
Его будто нарисовали с помощью мастихина. Мощными, уверенными мазками. Не жалея никаких из мрачных красок. Ещё и каменной крошки набросали в застывающую массу.
Глаза темнее бистра, с антрацитовым блеском. А глубокий неровный шрам над правым глазом скашивает кончик угольной брови.
Это задаёт цепляющую асимметрию его лицу.
Сколько ему? Полинин ровесник?
Наверное, уже закончил универ.
Хотя… не представляю, чтобы он сидел за учебниками и зубрил.
Зато отчётливо представляю, как нависает над преподом, и тот из страха ставит ему зачёт.
И ещё раз набираюсь смелости и скольжу по его лицу.
Вот это губы. Какие же огромные! Мясистые, очень крупные, цвета необожжённой бурой глины. Уголки приподняты, даже когда он не улыбается.
Сейчас не улыбается. По глазам видно. Они по-волчьи смотрят на меня.
А вот волосы у него как шкура североамериканского медведя – густые и чёрные, вьются.
На висках коротко. И прекрасно видно уши – аккуратно прилегающие к голове, и только сверху чуть в сторону; оканчиваются как красивая вершина треугольника.
Понимаю, что всё это время стою с убранными с уха волосами. И тут же поправляю причёску, пряча свой главный комплекс.
«Я бы тебя запомнил, если бы увидел».
Ну конечно. Все, кому удалось узреть мои уши, меня запомнят. Он просто смеётся надо мной.
– У тебя манера держаться интересная, – вдруг говорит. – Как будто ты готовишься к броску. Но никак не можешь его сделать.
Да ладно!
И никаких шуток про оттопыренные уши?
Или хотя бы пошлостей про мои роскошные длинные ноги? Комплиментов миловидному личику? Восхищения лебединой шеей?
– Так меня ещё не описывали, – констатирую.
…тут я понимаю, что вид у меня сейчас совсем не такой, как обычно. Сейчас на мне залитый пивом комбинезон, запылившаяся обувь, спутанные волосы.
Этот молодой человек понятия не имеет, какая машина ждёт меня за углом, в какой дом я еду, и какая сумма на счетах.
А главное, он не знает, кто мой отец.
Поэтому не лебезит.
Он просто разговаривает. Со мной.
А не с чьей-то перспективной дочерью.
– Не туда смотрели. Идём?
Он делает шаг. Я почти синхронно с ним. Он немного замедляет свой ритм. Чтобы я успела подстроиться.
И вот мы молча идём в сторону магазина. Бок о бок.
Глава 4
Захожу и замираю.
Парень показывает ладонью на кассу, пропуская меня вперёд, но я мотаю головой:
– Давай ты первый. Я… думаю.
За стеклом печенье в прозрачных пакетах. Коробки с нарисованными монстрами термоядерных цветов.
На холодильнике с облупленным изображением мороженного расставлены шампуни и зубные пасты. Прокладки. А под ними в холодильнике… замороженное свиное копыто!
Я отшатываюсь, наступаю на край плитки. Та отрывается от пола и с грохотом падает обратно.
Задеваю стеллаж, из которого вываливается к моим ногам несколько батонов хлеба в одноразовых пакетах.
– Извините, – бормочу я продавщице, которая уставилась на меня густо подведёнными глазами. Кладу хлеб на место.
Молодой человек купил сигареты.
Я ошеломлена тем, что вижу. Что за сюр? Как будто в музей торговли попала. И сейчас нахожусь у экспоната «Если бы Дали рисовал торговые ряды».
Под потолком крутится вентилятор. Я такой только в старом фильме «Лолита» видела.
Завороженно смотрю на лопасти, под которыми висит коричневая лента с налипшими мухами.
– Дём, подсобишь? Вон ту коробку снимешь?
Молодой человек заходит за прилавок, а продавщица показывает на полку под потолком.
Дём.
Моего дедушку Демьяном звали.
Когда коробка оказывается у него в руках, выпуклые жилы напрягаются и выступают ещё сильнее.
Он опускает коробку на уровень своего живота. Я вижу, как перекатываются мышцы под натянувшейся рубашкой на спине.
Наклоняется, ставит, куда показывает женщина.
Его фигура отличается от фигур некоторых моих друзей, которые повёрнуты на своей атлетической форме. Нет ощущения, что он напичкан силиконовыми протезами вместо мышц.
Какой-то естественно хорошо сложенный.
Ещё не распрямившись он ловит меня на том, как я наблюдаю за ним.
И я получаю на все десять тысяч вольт этот взгляд исподлобья.
Густая темнота в центре алебастровых белков.
Природа – мастерица контрастов.
– Спасибо, дружочек, – женщина возвращается к прилавку. Смотрит на меня. – Вы чего будете?
Дём идёт к порогу.
А если он сейчас просто выйдет и уедет. Мы же так… ни о чём говорили… всё это ничего не значило…
…что я тогда почувствую?
Почему я вообще должна что-то чувствовать по этому поводу?
– Мне воды дайте, пожалуйста, – подхожу к прилавку.
И в отражении стеклянной витрины вижу Дёма.
И чувствую облегчение.
Он ждёт.
Ждёт меня.
Вальяжно прислонился к дверному косяку. И взгляд его как тяжёлая капля скользнул вниз по моему телу.
Огромные губы растягивает довольная ухмылка.
Мы встречаемся взглядами в отражении.
– Девушка! – вздрагиваю от громового голоса продавщицы. – Какой воды, спрашиваю?
Я смотрю на три вида за её широким плечом. Даже названий таких не знаю.
Двадцать шесть рублей? Нормальная вода может столько стоить?
– Вот ту, с утёнком, пожалуйста, – прошу самую дорогую и вытаскиваю карту.
– Карты не принимаем. Только нал.
– А переводом можно?
– Нет.
– Мне очень нужно.
– Вы читать не умеете? – она тыкает нечистым пальцем в листок, приклеенный к прилавку.
«Только наличными».
«В долг не даём».
Я наличку в последний раз видела, когда… когда?
Вот сейчас, когда Дём расплачивался. А до этого…
– На, держи.
Он за моей спиной. Дыхание в мою макушку.
Руку вытянул, кулак разжал. На ладони монеты.
На подушечке указательного пальца заживающий порез, между указательным и большим мозоль.
– Спасибо.
Сгребаю жёлтые и белые монеты. Ладонь у него прохладная. Эта прохлада мои пальцы опутывает, пробирается внутрь кожи мягким, лижущим ощущением.
Да что за хрень со мной происходит?
Я вся как на иголках. Будто проникли в ту часть мозга, которая за ощущения отвечает, и хорошенько промыли и встряхнули.
Всё так остро и гулко стало.
Когда заветная бутылка воды оказывается у меня в руках, откручиваю крышку и делаю глоток.
Блин! Пока я тут залипала – то на магазине, то на Дёме – Полина уже высохла, наверное!
Хороша же у неё подруга!
Выхожу на улицу вслед за Дёмом.
Это абсурд, но я не представляю, как вернуть ему деньги.
Папа так рьяно контролирует мои расходы, что эти пятьдесят пять рублей неизвестному молодому человеку очень дорого обойдутся.
Не столько мне, сколько Дёму.
– Нужно вернуть тебе деньги.
Он смеётся.
– Я могу себе позволить безвозмездно раскошелиться на такую сумму.
– Мне не нравится быть должной.
– А мне нравится, что ты будешь моей должницей, – он прищуривает глаза.
У меня на кончиках пальцев вдруг жечь начинает. Ощущение такое отчётливое, что я едва удерживаюсь и не проверяю взглядом, нет ли источника огня между мной и Дёмом.
А он спрашивает с хитринкой:
– Ну? И кто же пойдёт на компромисс?
Я не выдерживаю его вызывающего взгляда и шепчу:
– Уж явно не ты.
– Ладно, – говорит, делает шаг назад. – Давай так. С тебя, – указательный палец в мою сторону, задумчивый взгляд, – мммм… пирожок.
– Пирожок? – непонимающе смотрю ему в лицо.
– Да. Луковый. Только сама должна испечь. Такое условие.
– Я не…
– Всё честно. У меня на работе в столовке он ровно столько и стоит. Так что сегодня вечером. В восемь. Здесь. Ты. Я. И пирожок.
Глава 5
У Никиты божественная фигура. И красивая молочная кожа.
Я часто думаю о том, что его скульптура в мраморе будет под стать тем, которыми славятся музеи Рима – совершенные, недоступные, холодные.
Да что со мной сегодня? Художников стала вспоминать…
Мой жених опирается ладонями на бортик бассейна, подтягивается, подставляя солнцу украшенные каплями лицо и грудь, и выбирается из хлорированной воды.
С таким достоинством, прям как Афродита из пены морской.
Улыбаюсь собственным мыслям.
Своим нарциссизмом Никита любую богиню переплюнет.
И как же приятно, что такой самовлюблённый мужчина – мой.
Потягиваюсь на деревянном шезлонге.
– Какие планы у нас на вечер? – Никита встаёт передо мной, смахивает полотенцем влагу с тонких безволосых рук.
Приглаживает причёску, убирая светло-русые пряди назад. Он так мастерски это делает, что не надо ни расчёски, ни воска.
Тень от корабельной сети, которая очень нравится папе в качестве элемента дизайна его резиденции, увесистой клеткой падает на Никиту, и линии красиво изгибаются на возвышенностях его мышц.
Не могла не заметить, как мой жених всё же бросил быстрый взгляд на своё отражение в окне сауны за моей спиной. И удовлетворённо изогнул тонкие губы.
– Предлагаю устроить пенную вечеринку, – хмыкаю.
– На наш тройничок? – серые глаза заблестели.
Я недовольно фыркаю.
Не потому, что ревную Никиту к Полине, конечно. А потому что Никита только говорит пошлости. На деле по отношению ко мне он сущий монах, блин.
Мой жених усаживается на соседний шезлонг и притягивает к себе столик с ноутом:
– Сейчас покажу, что я придумал.
Водит по тачпаду, разворачивает ко мне ноут.
Нехотя приподнимаюсь.
На экране картинки с шашлыком. Кусочки одинакового размера нанизаны аккуратными рядами на шампура. Сочная курочка, усыпанная то ли шафраном, то ли красной паприкой, переливается на солнышке. В массивной тарелке поджаристые, с золотистыми полосочками, цукини и грибочки.
Неожиданно. Вообще Никита любит красивые названия блюд и помпезную подачу.
– Володя посоветовал имбового шашлычника на выезд. И я заказал к нам сюда на сегодняшний вечер. Хорошая идея, правда?
И пока мы будем пировать, кто-то останется без пирожка.
Но я, конечно, не поеду туда, на встречу с ним. С Дёмом.
– Хорошая. А фотографии какие! Даже слюнки потекли, – и правда есть захотелось. Встаю, кладу Никите ладони на плечи и целую в щёку. – Спасибо, ты у меня такой выдумщик. Пойду спрошу у Саши, когда уже полдник.
– На меня пусть не накрывают. Мой Cheat meal будет вечером, его и так хватит, чтобы далеко выйти за пределы лимита калорий в сутки. Не против, если я немного поработаю?
Он, понятное дело, спросил из приличия. Потому что, не дожидаясь ответа, уже тыкнул в тачпад, и на экране выросли разноцветные графики на чёрном фоне.
– Да, конечно, – из приличия отвечаю я.
Ну прям как мой отец. Всё время зарабатывает, зарабатывает, зарабатывает…
Как будто в жизни нет других удовольствий.
Заглядываю на кухню к Саше. Стопка блинов дымится на серебряном подносе.
– Никита не голоден. Полина ещё спит. А я быка готова съесть.
Саша смеётся. Его густые седые брови домиком забавно вздрагивают.
– Иди садись на своё любимое местечко, я попрошу Иви подать. Сегодня с рикоттой и жареными фруктами, или сырные?
– А сметана есть?
Саша удивлённо посмотрел на меня поверх очков.
Ему ли не знать о моих предпочтениях. Наш повар – единственный человек, которому удаётся удерживаться на работе в этой семье уже тринадцать лет.
Саша почему-то опустил взгляд на мой живот. И встревоженно пробормотал:
– Ты ведёшь себя нетипично.
Он решил, что я беременна?
Аха-ха!
Ну уж нет, с Никитиной инициативностью я и после свадьбы могу ещё долго оставаться девственницей.
– Просто захотелось вдруг. И вообще, давай всё что есть.
Иду в сад. Под красно-зелёной яблоней круглый белый столик. Несколько пожелтевших от жары листьев упали на его кованое кружево.
Пока жду блинчики, снимаю с запястья браслет с грибочками из белого золота. Мои руки такие тонкие, что я могу стянуть его, не открывая застёжки.
Господи, как же я люблю украшения! Спасибо тем, кто их придумал.
Выкладываю браслет змейкой рядом с сухими листьями.
Вот, получилась осенняя композиция.
Интересно, почему грибы ассоциируются с осенью? Они ведь растут и летом.
Осень – время урожая. Животные, бедные люди делают запасы на зиму. Может, придумать коллекцию украшений на эту тему?
Если я нарисую, к сентябрю моя команда успеет? Предположим, несколько сетов?
Нет. Чего я мелочусь? Сделаем полные комплекты, прям вообще! Как там это…? Парюра «Сентябрь». Звучит, а?
Вдохновение гонит меня за альбомом. Уже вскочила.
Но я вижу седовласую филлипинку, которая несёт поднос.
– Добла день, – вокруг её всегда накрашенных губ от улыбки собираются кисетные морщины.
Я никогда себя до такого состояния не доведу, ни в пятьдесят, ни в семьдесят. Какой бы боли мне это не стоило.
Она ставит овальный поднос на столик. Выставляет сметанницу из тонкого, украшенного розовыми цветами фарфора. Розетки с абрикосовым конфитюром и клубничным джемом. Корзинку с золотистыми тостами. Мисочку с имбирным печеньем. Блюдце с ажурными блинчиками.
Поднос пустеет, открывая мне красивый рисунок с белыми ландышами на чёрно-синем фоне.
Я придвигаю ближе к себе чашку жасминового чая, над которой вьётся ароматная струйка дыма.
А вот яйцо по-бенедиктски на ломтиках ветчины усыпано изрубленными листьями лука.
И я невольно морщусь.
– Что-то не довольно?
– Нет-нет, всё отлично.
Он приедет, будет ждать, а я…
Нет. Это смешно! Я не поеду.
Какой же божественный блинчик!
После полдника возвращаюсь к бассейну.
Никита переместился в белую беседку, увитую виноградом. И, нахмурив русые брови, изучает что-то на экране.
Папина массажистка Грета уже ждёт меня.
Ложусь на шезлонг и прижмуриваюсь от бликующей на солнце голубой воды.
Грета массирует мне ступни.
В понедельник очень важный день. Я, наконец, еду к доктору. Консультироваться по поводу отопластики.
Мне кажется, я восемнадцатилетия ждала больше всего из-за этого. Чтобы, наконец, избавиться от своих дурацких комплексов.
Папа, конечно, будет орать. Но, с другой стороны, я же не силикон собираюсь в себя запихивать. По крайне мере пока.
…грудь, конечно, можно побольше сделать будет.
Сейчас я просто хочу исправить единственное, что мешает мне наслаждаться этой прекрасной жизнью. Мои маленькие, но очень оттопыренные уши.
Руки у Греты такие нежные, хоть мурлыкай от удовольствия.
Я улыбнулась и не заметила, как задремала.
Глава 6
После обеда погода испортилась.
Сначала утихло чириканье птиц. Потом тучи набежали на солнце. И начался дождь.
Воздух стал остывать.
Как и мои чёрно-красные впечатления от сегодняшнего утра.
Мысли перестали быть долговязыми, и я снова вернулась к себе самой.
Выбрала неприметное место в огромном папином саду.
Здесь нет ничего, кроме обсаженной низкими кустами лужайки и деревянных качелей.
По фисташковому тенту нечасто накрапывает дождь.
Я сняла обувь и максимально выставила голые ноги из-под тканевой крыши.
Капли стекают по острым коленкам.
– Даже лень было волосы укладывать. Но я совершила этот подвиг, – Полина заходит под тент, скидывает капюшон кардигана-паутинки, и встряхивает волнистыми локонами.
– Правильно! Давай запостим фотку. Пусть Марат локти кусает.
– Нет, я выключила телефон, – плюхается рядом.
– Пишет?
Кивает:
– Даже тридцать пропущенных.
– Ого! – подаюсь вперёд, чтобы заглянуть Полине в лицо. – Марат, оказывается, умеет звонить?
– За полтора года мне столько раз не набрал, сколько за сегодня.
– Нет, нет, нет, – я хватаю её за руки. Вглядываюсь во влажные серые глаза. – Пусть мучается! Он пиздец как накосячил.
– Поэтому я и выключила телефон, – подруга вытерла слезу, гордо вскинула голову. – Понимаю, что могу сдаться, – с отчаянием на меня посмотрела. – Я его ужасно люблю, лапуль.
Она разрыдалась.
Да у меня у самой слёзы навернулись на глаза. Я обняла её.
И мы просто сидели так, пока её всхлипы не стали затихать.
– Спасибо, выплакалась, легче стало, – Полина откидывается на спинку качелей. Вытирает лицо натянутыми на пальцы рукавами. – Я думаю, что вечером включу телефон и напишу ему, что всё кончено. И чтобы больше не пытался со мной связаться. Никогда. И поставлю его в чёрный список.
– Отличная идея.
– Спасибо, что поддержала меня. И забрала с собой сегодня. Мне нужно было это физическое расстояние между нами. Вечером водитель меня заберёт.
– Оставааааайся… Никита заказал шашлычника. Поедим. Посмотрим хоррор какой-нибудь.
– Лучше с Никитой время наедине проведёте. Вам это полезно.
Я представила наш с Никитой вечер и глубоко зевнула.
Полина добродушно хмыкнула.
– У вас просто секса нет, – приближает лицо, пристально смотрит мне в глаза. – И о чём Никита думает? Ты же голодная как мартовская кошка.
– Я плотно поела, ничего подобного.
– Лапуль, ну тебе уже скоро девятнадцать. Правда пора. Это целый мир удовольствия. Хватит уже тормозить.
– Никто не тормозит. Просто Никита ужасно боится моего папу. А я не умею соблазнять. Наверное, всё так или иначе случится, когда мы оба будем к этому готовы.
– Вы с Никитой сто лет знакомы. Куда готовее? Уже перемариновались давно. Ну вот что ты чувствуешь, когда Никита к тебе прикасается?
– Ну… мне приятно.
Полина выжидающе смотрит.
– Что?
– Приятно – и всё?
– Этого недостаточно? – хмурюсь.
– Ладно, не противно – уже хорошо. Шутка. А как же, – Полина откидывается на спинку качелей, и начинает раскачивать нас, – электрические разряды, подгибающиеся коленки, тяжесть внизу живота?
– Тяжесть внизу живота у меня после сегодняшнего полдника. И зачем я столько съела?
– Ну какая ты скучная. Может, хоть мурашки по коже бегают, когда он тебя трогает?
Вдруг вспоминаю, как странно я себя почувствовала, когда сегодня Дём ко мне подошёл. Как шибко задышала. Как сильно застучало сердце.
Но это ведь явно не про то, что Полина говорит?
Как он интересно сказал, про мою манеру держаться.
…будто ты готовишься к броску… Но никак…
Начинаю вспоминать все свои брошенные, не доведённые до конца проекты и идеи. Понимаю, что это безнадёжно – их слишком много. И тогда пытаюсь вспомнить хоть что-то, что я довела до конца.
Ну… я закончила школу. Это считается, как думаете?
…метко Дём сказал.
Такое лицо у него хитрое. Как у иллюзиониста, который только рассказывает, что сейчас произойдёт, но уже заменил шёлковый платок на кролика.
Я же понравилась ему? Иначе бы он не предложил встретиться вечером.
Понравилась сама по себе, без вот этого вот всего, что меня софитами выгодно подсвечивает.
«Инопланетянка, что ли?»
– Ты чего так улыбаешься? – Полина хитро щурит глаза.
– И вовсе я не улыбаюсь, – насупливаюсь.
Склонила голову набок:
– Да что ты задумала? А ну выкладывай, хитрая сучка.
Стреляю в неё взглядом исподлобья.
– Ладно, – выдыхаю. Облизываю губы. – Я кое-кого встретила.
Глава 7
– Ты обещала не делать глупостей, – Полина фиксирует меня взглядом из окна автомобиля.
– Ты тоже.
Мы синхронно улыбаемся довольные друг другом, и водитель увозит мою подругу.
Кованые ворота закрываются, и я начинаю движение по липовой аллее к саду.
Почему-то мне кажется, что мы обе не выполним данного обещания.
Полина уверена, что Дём не приедет. Он ведь даже не взял номер моего телефона. Не узнал моего имени.
– И ты как дура будешь его там ждать. А он уже наверняка поспорил со своими дружбанами-нищебродами, что богатая сучка на него запала. Из кустов будут снимать видео, как ты у своей тачки кукуешь с пирожками.
Мои попытки убедить её, что Дём понятия не имеет о моём материальном положении, провалились.
– Они это считывают: по обуви, по сумочке, по украшениям, которых на тебе всегда как на рождественской ёлке. Да хоть бы ты там голая и вся грязью вымазанная стояла – по манере держаться считывают.
…у тебя манера держаться интересная…
Нет!
Он другое имел в виду!
Убыстряю шаг.
Когда аллея расступается и я выхожу в сад, спокойствие окончательно рассасывается.
Все мои ощущения теперь таранятся роскошью.
Ядрёные цвета орхидей. Навязчивый запах роз. И до головной боли въедливый аромат лилий. Упрямое журчание мраморного фонтана. Идеально гладкая дорожка к широкому порогу дома. Исполинские белые колонны.
Статус хозяина как бельмо на глазу.
Я хочу, чтобы меня перестали через призму всего этого рассматривать. Говорить и обращаться со мной с оглядкой на моего отца.
Как Полина, например.
Как Дём.
А я должна заставлять его ждать.
Стоп… ведь если я не приеду, я больше и не увижу его.
И тогда…
…я даже остановилась.
Меня словно сквозняком пробрало.
Стало так не по себе. Будто закончился праздник. Или уезжаешь оттуда, где ты так здорово провела время.
Тоскливо.
Тааак… Вопрос лишь в том, как слить Никиту вместе с его мангальщиком?
Начинаю снова быстро идти, вторя своим хаотичным мыслям.
Прикинуться больной? Никита до трясучки боится болезней.
Но он просто останется ночевать в охотничьем домике, как обычно.
Сказать, что у меня срочная встреча по работе?
Никита знает и тех, кто со мной работает, и как я к работе отношусь.
Могу сказать, что по другой работе.
Он опять начнёт ныть, что я должна бросить свой бренд спортивной одежды, и сосредоточиться на бренде украшений.
Да блядь!
Почему я вообще должна что-то выдумывать, вместо того, чтобы проводить время так, как мне хочется?!
А мне хочется увидеть этого чумазого здоровяка ещё раз!
Просто увидеть.
Какая же я идиотка!
Юркаю внутрь дома. Иду по длинной некрутой лестнице через ступеньку.
Мягкий жёлтый свет каскадных люстр остаётся позади. Я почти добралась до своей комнаты.
– Лилюша! – раздаётся с первого этажа.
Никита поднимается за мной.
Раздражённо разворачиваюсь и спускаюсь навстречу.
– Ты чего? – он с тревогой смотрит на меня.
Останавливается на две ступеньки ниже.
– Ничего.
– Так быстро бежала по саду. Я тебя зову-зову.
Трёт лоб.
– Мне нужно, – виновато улыбается, – будет уехать.
– Сейчас?! – я не верю своему счастью.
Никита настолько эгоцентричен, что принимает мою радость за возмущение.
– Прости. Прости, пожалуйста, – поднимается, раскрывает объятия, – переругался с отцом уже. Очень нужно быть сегодня в восемь в Москве.
– Как жаль, – прижимаюсь щекой к его плечу. – Ну, в другой раз устроим шашлыки на ужин, ничего страшного.
– Обязательно.
После получасового провожания, которое уже рисковало стать выпроваживанием, Никита, наконец, уехал.
Я вернулась в гостиную. Из поленницы рядом с бежево-чёрным камином пахнет берёзой. В кухне Саша разговаривает с кем-то из работников. Из распахнутого окна поют птички в саду.
Закончился дождь.
Я свободна.
И… меня как будто ждёт нечто интересное.
Давно не чувствовала такого… воодушевления.
Захожу на кухню. Саша пьёт кофе, стоя у маленького витражного окошка. А Иви записывает под диктовку названия продуктов.
– Саш…
Оба поворачиваются ко мне.
Саша удивлённо поднимает седую бровь. Пристально смотрит, пока я пытаюсь сформулировать пожелание.
– Меня пугает твоё выражение лица. Кажется, ты собираешься попросить подать сию минуту рождественский штоллен, который готовится несколько недель.
Как он так угадал моё предновогоднее настроение?
– Луковые пирожки.
Изумлённо поправляет очки.
– Только я сама хочу приготовить.
– Пташка моя, что с тобой сегодня такое?
– Просто, – пожимаю плечами. – Хочу чего-нибудь новенького.
– Ну что ж. Иви, подай-ка нам два фартука.
Два часа! Битых два часа я пыталась это сделать.
В муке было всё: кухня, Саша, мои малиновые шорты из тончайшей вискозы.
Запах лука с кожи мне вывести удалось только с третьего мытья рук.
В половину восьмого я выхожу из дома.
Конечно, я не могу взять мою малышку. Не хочу, чтобы она одна там стояла в темном опасном месте.
И не хочу, чтобы Дём знал, на чём я езжу.
Поэтому такси везёт меня к магазинчику, у которого мы познакомились.
Мне так страшно, что Дём не приедет.
Когда сворачиваем с шоссе в посёлок, я даже зажимаю ладонью глаза. Как будто пустота, которая может меня ждать – это страшная сцена из хоррора.
Нас подбрасывает на кочках. И меня саму потряхивает от напряжения.
Наконец, мы останавливаемся, и водитель спрашивает:
– Здесь?
Я разлепляю пальцы.
Вижу магазинчик. Мимо проходит бабулька с тележкой на колёсиках – сумка в клеточку буквально танцует чечётку, подпрыгивая на колдобинах.
А затем я вижу…
…вишнёвый Соболь!
И так радуюсь этой машине!
Не меньше, чем в тот вечер, когда друзья вывели меня из отеля с завязанными глазами, а там, под вековыми липами, с фиолетовым бантом на капоте, стояла моя малышка.
Подарок от папочки, который он даже сам не смог вручить.
Но откупился как всегда успешно.
– Да, спасибо! – выбираюсь из такси.
Умоляю себя не идти так быстро.
Где моя гордость?
Дём выпрыгивает из машины. Опять поднимает пыль своей тяжестью.
Как появление демона в клубах дыма из какого-нибудь фильма.
Идёт мне навстречу.
Мы останавливаемся в шаге друг от друга. И просто молча улыбаемся.
Как будто оба не верили, что встреча будет. И рады, что ошиблись.
Нас окутывает запах лука.
Улыбки становятся шире. Я вижу его в меру широкие, ровные и естественно-белые зубы.
– И ты не думаешь, что я могу тебя отравить?
Забирает протянутый ему свёрток.
– И вправду сама готовила? – щурит один глаз.
Приближает свёрток к лицу. Втягивает запах.
Мне нравится, как подрагивают его прикрытые густые ресницы, такие чёрные, что даже солнце не смогло их выбелить за половину жаркого лета. И нравится довольный взгляд исподлобья, который он бросает на меня. Как будто мы состоим в заговоре.
Дём озирается по сторонам. Смотрит на меня внимательно. И спрашивает:
– Поужинаешь со мной?
Глава 8
И, не дожидаясь ответа, подходит к пассажирской двери и открывает её.
Направляет на меня выжидающий взгляд.
Я что, действительно сяду к нему в машину?
– Слишком много свидетелей, сегодня я тебя точно не убью, – он кивает на стайку мальчишек, которые умудрились впятером расфасоваться на маленькой лавочке у магазина и поглядывают на нас, переговариваясь.
И я иду к нему.
Даже сама в это не верю.
Сумасшествие.
Он подаёт мне руку.
Я опираюсь ладонью на его ладонь. Его мизинец накрывает косточку над запястьем. Ощутимо и фиксировано. Словно он через неё пульс хочет прощупать.
Взбираюсь на пассажирское сидение.
Дём садится рядом, автомобиль недовольно вздрагивает, и мы начинаем движение.
По посёлку двигаемся молча.
Три поворота.
Дорога постепенно из песочно-каменной становится травянисто-песочной. Всё смелее её обступают кусты, а сверху нависают деревья.
Здесь солнцу трудно пробиться через высокие сосны.
Впереди старый деревянный забор, за которым лес. И у этого тупика мы берём вправо. Скрываемся с последней улицы, в начале которой я ещё видела людей.
Машина останавливается у арки из высоких деревьев. В тёмной глубине её я вижу металлические ворота.
Время забрало их блеск, срезало небесно-синюю краску. Но узор из вертикалей и горизонталей, перечёркнутых косыми линиями, красив и причудлив.
Дём обходит машину, открывает дверь и подаёт широкую ладонь.
У меня явно проблемы с чувством самосохранения.
Он смотрит на меня, изогнув сочные губы в лёгкой улыбке. Когда Дём улыбается, кажется, что его губам слишком мало места на этом лице. И меня почему-то будоражит мысль о том, насколько большие у него губы.
– Идём? – спрашивает он и облизывается.
Это движение окончательно смазывает мои мысли.
И я уже кладу свою руку в его.
Будто не на человека опираюсь, а на чугунную решётку каменного моста.
– Ещё у нас будет чай, – он забирает серый термос из машины, пирожки, и идёт в сторону ворот. Следую за ним. – Хочу показать тебе маленькую усадьбу.
– Это не твой дом?
Он смеётся, мотает головой.
Его жёсткие волосы едва шевельнулись. Мощная спина в клетчатой рубашке ровная. Походка бесшумная, скользящая.
И запах от него исходит удивительный. Запекшейся смолы. И подсохшей скошенной травы.
Может, мне кажется, и это лес так пахнет?
– Дом профессора. Хозяева не приезжали уже лет пятнадцать. Давным-давно тут разыгралась трагедия. Любовная.
Сколько девушек он приводил сюда до меня? И каждой одно и то же рассказывал.
– У профессора была жена, и двое детей, за которыми присматривала молоденькая няня. Он на неё запал. Жена узнала…
– Только не говори, что жена его здесь убила.
– А ты бы его убила, а не её?
– Смысл убивать любовницу? Он другую найдёт.
– Может, он её полюбил, а не просто так?
– Люди разного достатка не могут… – и тут же осекаюсь.
– Что не могут? – с усмешкой глянул на меня через плечо.
– Это будет не любовь. А взаимовыгодное использование. Так она его здесь убила?
Дём приподнимает с земли куст шиповника, я проскальзываю под образовавшимся сводом и оказываюсь прямо у ворот. Заглядываю через решётку в заросший сад. Прохожусь пальцами по прохладным толстым прутьям с отлетевшей краской. Неглубокие впадины. Острые края.
– Подержи, – он сзади, огибает меня руками, передаёт чай и пирожки. – Вот там, видишь? – прикладывает ладони к моим ушам и легонько заставляет повернуть голову правее. – Засаженный барбарисом пятачок. Там был пруд, в котором дети утопили любовницу.
Ну ни хрена себе поворот!
Отпускает мою голову, подходит к воротам. Ставит ногу на горизонтальную рейку. Цепкие пальцы на самом верху. Подтягивается, перемахивает, спрыгивает.
Ловкий как сам дьявол.
В меня ударяется воздух, который он растолкал.
Дём выпрямляется.
Встречаемся взглядами через решётку.
Мне кажется, я им любовалась.
И он это заметил.
Как и тогда, в магазине.
И ему это понравилось.
Снова облизывается. Я сглатываю.
Мы так близко.
Но в то же время нас разделяет остывший металл.
И мне хочется к этому металлу прижаться всем телом, чтобы и самой хоть немного остыть.
– Замри, – вдруг говорит Дём.
Одна его рука проскальзывает сквозь прутья, обводит и ложится горячим канатом мне на поясницу. Я оказываюсь в клетке. И даже если захочу – не смогу двинуться.
Но я и не хочу шевелиться.
Его дыхание на моих губах.
Глава 9
– Не шевелись, – шепчет и смотрит мне точно в глаза. Будто готовится проникнуть. Уколоть.
Лёгкое движение в моих волосах.
У Дёма между пальцами пчела. Он приподнимает указательный, и она кружится на подушечке большого. Отчаянно перебирает лапками. Крылышки трепещут. Отталкивается. И никак не может освободиться.
Наконец, упав на бок, упирается задними лапками, отрывается и взлетает. Бросив чёрное жало с прозрачной нитью и золотой каплей на пальце.
Дём подталкивает жало ногтем, и оно исчезает, оставляя красную точку в топлёном молоке кожи.
– Она теперь умрёт, да? – шепчу я.
Дём переводит на меня взгляд.
– Если бы тебя укусила – всё равно бы умерла. Ей без разницы – моя толстокожая рука или твоё нежное ушко. А нам не без разницы. Давай, – его ладонь исчезает с моей поясницы, и он забирает термос с пирожками. Кладёт их на землю. – Теперь ты, – кивает наверх.
Оцениваю высоту. Я её не боюсь. Но моя неуклюжесть…
Спокойно, Ветрова. Ты ведь больше не падаешь.
Оказываюсь наверху ворот. Перебрасываю ноги. Дём хитро улыбается, когда я смотрю на него сверху вниз.
– У тебя лицо милое, когда ты наклоняешься, – говорит он, протягивая ко мне руки.
– А так немилое?
– Со мной нет. Со мной – настороженное.
– Уж не знаю, о какой настороженности идёт речь, раз я здесь сейчас с тобой. Может, я настороженно прислушиваюсь к чувству самосохранения? Кажется, оно говорит, что я глупо поступаю, пытаясь пробраться на чужую территорию с едва знакомым человеком.
– Ты явно не воспринимаешь это чувство всерьёз.
Мне нравятся его усмешки.
– Это точно.
– Тогда прыгай, чего же ты ждёшь? – шевельнул пальцами.
Я ныряю вниз.
На несколько секунд я в его руках. Гравитация пропала. Я легче пёрышка.
На талию давят крепкие ладони.
Он меня будто ещё и взглядом удерживает.
И когда стопы оказываются на земле, стук моего сердца в ушах слишком быстрый.
Дём на меня когда смотрит, я как будто на весу.
– Умничка. Вот. Опять настороженное, – усмехнулся. И как-то нехотя, растянуто медленно отвёл руки. Обернулся. – Я здесь с весны не был. Будем заново прокладывать тропинку. Иди за мной на два шага позади, чтобы ветками не хлестануло.
Со всех сторон трезвонят кузнечики. Прохлада и тень накрывают с головой.
Трава высокая, почти по грудь. Дём приминает её каждым новым шагом, и она послушно ложится, создавая из своих стеблей-нитей тропу. А та, что остаётся нетронутой по краям, щекочет мне локти. Провожу пальцами по колосьям, бежевым и твёрдым как льняные семена.
Дём осторожно отодвигает ветви, приподнимает, придерживает, отпускает, и они мягко занимают прежнее положение, пока их не трону я.
Не понимаю, как этот здоровяк может так нежно с чем-то обращаться.
…кажется, я чёртовым веткам завидую.
Голубой деревянный домик с мезонином и треснутыми белыми ставнями вырастает из темноты сосен справа от нас. Дорога к косому порогу делает изгиб у тускло-серой статуи ангела, изъеденного расщелинами, обросшего мхом. Вид у него жутковатый.
Расколотый кувшин полон слипшихся, истлевших листьев.
И пустой, серо-зелёный призрак фонтана утопает в сорняках под остывающим солнцем.
– Тебе здесь не нравится? – спрашивает, глянув через плечо.
– Не знаю. Всё такое… про ушедшее. Напоминает пагманские сады.
Дём бросил на меня удивлённый взгляд.
– Любопытно, что ты про них знаешь.
– Читала про коллекцию фотографий, которую собирал французский филантроп в прошлом веке.
– У моего отца есть оттуда фотографии. Он был в Афганистане маленьким, своими глазами эти сады видел. Если выпадет возможность – покажу тебе. Красиво там было.
– Жаль, что всё разрушено. Наверное, здешняя атмосфера заброшенности на меня навеяла эти мысли.
– Ну, история у дома мрачная, неудивительно. Зато никто сюда не лазает. Мелкие боятся. А те, кто постарше, предпочитают другие места для досуга.
– А ты любишь одиночество и тишину?
– Нет. Поэтому и сам сюда редко прихожу. Обычно мы с друзьями собираемся на пляже, тут озеро недалеко. А зимой кинотеатр, кафе, парковка у гипермаркета. А ты? Что любишь?
Мы выходим к облупившейся белой беседке, обросшей виноградом. Порог из двух ступеней. Под ржавой конусной крышей лавочка и столик, укрытый клеёнкой в цветочек.
Поднимаюсь вслед за Дёмом, захожу в узкую арку.
– Порог отличается, недавно делали. А говоришь, сюда хозяева не приезжают.
Дём откручивает с термоса крышку, наливает в неё чай и придвигает ко мне. Раскрывает бумагу, и луковый запах смешивается со сладким ароматом цветов и стынущего леса.
– Я его проломал в прошлом году. Знатно навернулся.
Представляю как он матерился.
– Так что ты любишь?
Отряхиваю лавку и сажусь, Дём напротив. Отпивает из термоса, тянется за пирожком. Чуть сминает его между большим и указательным пальцами.
– Я не люблю компании. Люблю вдвоём с кем-то быть. Теперь ты настороженный.
Тоже беру пирожок.
Мы одновременно откусываем по кусочку.
В нос врезается запах пережаренного лука. В язык – горечь. А в дёсны каменное тесто.
Мои глаза в буквальном смысле полезли на лоб.
Дём усмехнулся, и проговорил с раздутой щекой:
– Да плюй на пол.
Я вскочила, скользнула к арке окна, задев лавочку, и выплюнула эту гадость в кусты.
А Саша мне говорил! Но я гнула свою линию: тесто прилипает, надо больше муки, лук не готов, я пожарю ещё, бла-бла-бла.
– Сильно ударилась?
Оборачиваюсь, Дём передо мной.
Нет. Нет, нет, нет.
Он опускается на корточки.
Господи боже…
И задирает мою штанину.
От того, что он сидит у моих ног, в теле начинается какая-то катастрофа.
Не голод. И не жажда.
Нехватка воздуха. Которая превращает меня из живого существа в каменную статую.
– Не эта нога, – шепчу одними губами.
– Я так и подумал, решила обновить шрам, – он поднимает на меня голову.
Слизывает с губ крошку пирожка.
Я зажмуриваюсь резко.
Но напавшая темнота эту вопиющую провокацию не прекращает.
Так отчётливо Дёма ощущаю рядом с собой, будто зрения никогда не было у меня. И слуха. И обоняния.
И моё ограниченное тело училось годами, чтобы компенсировать их отсутствие.
Ощущать кожей всё вокруг даже на расстоянии.
И оно преуспело.
– Мне казалось, что шрам незаметный.
– Я внимательно тебя разглядывал, – начинает задирать другую штанину.
Боже мой, я сейчас умру от жара, который меня окутывает.
Лихорадка. Эбола. Чума. Всё сразу со мной.
У коленки медлит, аккуратно поддевает ткань.
– Ты боишься крови?
– Нет. А она там есть?
– Нет. А почему зажмурилась, если не боишься?
Да как бы тебе сказать? Я и под пыткой не признаюсь, почему.
– Синяк будет, – констатирует. И…я чувствую дуновение на своей коже.
Глава 10
Распахиваю глаза.
Нет, он действительно дует мне на коленку. Губы трубочкой сложены. Глаза чуть прикрыты. Будто свечу гасит. Желание загадывает.
И я готова поспорить, что оно сбудется.
Я шибко вдыхаю и спрашиваю:
– Разбираешься в последствиях травм?
А сама умоляю вселенную, чтобы за моей спиной было хоть немного пространства, куда отступить.
И мне везёт. Оно существует, и его достаточно.
Я делаю шаг назад.
Дём поднимается.
– У меня есть младшая сестра, – невозмутимо заявляет. – Рисует она красиво, а вот с равновесием… как говорится: взгляд кошки – грация картошки. Так что я на опыте.
– Она что, к тебе всегда приходит, когда ударилась?
– Если я не на работе. Раньше бабушка помогала – но сейчас она болеет. В крайнем случае к Серёжке придёт – младший брат. Он врачом хочет стать. Но крови боится до слёз. Если рана, просто не смотрит, куда зелёнкой мажет. Поэтому после Серёжиной помощи Света превращается в Халка. Но вот к Антону – ещё один наш брат – не пойдёт ни за что, он смеяться над ней будет. А Светка обидчивая.
А мама?
– У тебя большая семья.
– Да. А ты к кому в детстве шла, если ударилась?
– К няне, – честно отвечаю я.
– Надо же. Я ещё не встречал людей, за которыми в детстве няня присматривала.
Сделал ко мне полшага.
Я уже упираюсь попой в стенку, и отступать некуда.
– Значит, это няня не доглядела? – опускает взгляд, вспышкой на меня поднимает. – Твой шрам. На коленке.
– Нет, не няня, – сглатываю. – Я тогда сильно упала. И с тех пор больше не падаю, – чуть подняла подбородок. – А откуда твой? На брови.
Дём слишком близко ко мне. Дышит глубоко, размеренно и тихо. Как будто готовится затаить дыхание.
Потому что сейчас его добыча выйдет. На финишную прямую к своей гибели.
– Один мудак сказал херню про мою мать. Мы подрались. Тогда я сильно проиграл. И с тех пор больше не проигрываю, – криво усмехнулся. Чуть приблизил ко мне лицо. И его взгляд отчётливой, нестираемой точкой упал на мои губы. – У тебя красивые губы. И мне нравится, что они небольшие.
Сбивчиво выдыхаю. Глаза в глаза.
Ничтожное пространство от меня к нему пронизывает острыми иголками. Мы оба превращаемся в катушки Тесла, и кривая паутина из молний между нами заискрила, затрещала, как раскалённое масло, в которое попала капля воды. Мы через эти разряды сцепились.
Так тянет к нему, что больно от этого.
Разве так должно быть?
Разве так может быть?
Это ненормально.
Неправильно. Неправильно. Неправильно!
Я его вижу второй раз в жизни.
У меня жених есть.
Мы не подходим.
Остановись!
– А у тебя большие.
Выпалила.
Он хмыкнул.
– И тебе это нравится?
Ощущаю, что начинаю краснеть.
Его взгляд процвёл довольством и забегал по моим щекам. Словно он каждую точку из моего румянца посчитал, и себе в качестве трофея забрал. Все.
Забрал, и отстранился.
– В детстве часто является поводом для насмешек то, что становится потом преимуществом. Мой одноклассник Ярик однажды обозвал меня губошлёпом. Ох и знатный тогда был махач.
– Ты его убил?
– Нет, конечно, мы мелкие совсем тогда были. И в итоге стали лучшими друзьями. Но больше никто не рисковал меня обзывать. А ты? Как ты защищалась?
Если меня дразнили лопушком? Ты это хочешь сказать?
И я будто ища подтверждение своим подозрениям убираю волосы за уши.
Но Дём игнорирует, скользит взглядом вниз, по моей фигуре, снимает мерки, ищет, как обыграть мои индивидуальные преимущества, возвращается к лицу:
– Ты вон какая хрупкая. А злой всегда самоутверждается за с�