Дитеркюнхель

Глава 1. Совиное поместье

– Рурара, вива, яблоко, слива, бум-тилибум, бом-тилибой! Солнце не туча, прямо не криво. Встань, ты снова живой!

– Дитеркюнхель, пора за стол.

За спиной стояла тётушка Геральдина, она положила тёплую мягкую руку на плечо мальчика и на секунду ласково прижала племянника к себе. На Дитера обрушились ароматы ванили, корицы, жареного миндаля и тёртого какао. Запахи вполне привычные: тётушка – единственный кондитер Линсена, способный удивить весь город превосходными конфетами причудливых форм, да ещё и с начинкой, достойной самого качественного шоколада. Даже в королевском замке её изделия, похожие на маленькие короны, давно обрели законное место в изящных хрустальных вазах с ручками из витого серебра в виде ловких саламандр на изогнутых ветвях. Подобные лакомства готовятся только по заказу Их Величеств, и никто во дворце, а тем более за его пределами, не имеет права прикасаться к шоколаду, разумеется, если это не угощение с королевского стола. Но подобных случаев королевской щедрости почти никто не припомнит. Ходят слухи, что излишняя тучность королевы тоже напрямую связана с отношением Её Величества к этим маленьким кондитерским удовольствиям.

Есть в Линсене и те, кто поговаривает, что Геральдина – самая что ни на есть колдунья, а в работе ей помогает дьявол. Суровые праведницы в тёмно-серых платьях предостерегают своих знакомых и даже поджимают губы в узкую бесцветную полоску, когда проходят мимо яркого прилавка со сладостями. При этом каждая побаивается, что раскроется её личный секрет – строгие дамы тоже не прочь полакомиться хорошим шоколадом.

Слухи доходят и до Совиного поместья и, разумеется, расстраивают славную кондитершу. Ну да, тётушка и есть волшебница, но, во-первых, с дьяволом она не знается, а во-вторых, к шоколаду это вообще не имеет никакого отношения. К сладкому ремеслу мастерица относится крайне трепетно и никогда не использует в рецептах заклятий. Зачем вообще нужна магия, если есть капитан Бруни, регулярно привозящий из дальних стран наилучшего качества какао-бобы, ваниль, агар-агар, тропические фрукты? Зачем нужен чёрт, если есть добродушный Ганс, бывший ландскнехт, а теперь отличный помощник, легко поднимающий мешки с сахаром, растирающий в жерновах бобы в мелкий жирный порошок? Он ещё и замечательный садовник, между прочим. Давайте вспомним и про Эни, спокойную и неторопливую Эни, лошадку цвета молочного шоколада со светлой чёлкой. Ганс запрягает повозку каждое утро, и тётушка Геральдина отправляется закупать самые лучшие персики, вишню, сливу, выбирает душистый мёд, пробует ароматные ликёры.

Посторонний человек на её кондитерском производстве, возможно, удивился бы, заметив однажды, что половник сам, без помощи хозяйки, аккуратно помешивает набухающий пузырями горячий шоколад, что миндаль порой скидывает скорлупу и запрыгивает в предназначенную ему ступку. Но такое бывает только в случае крайней спешки, к тому же посторонним людям на тётушкину шоколадную кухню не попасть, а Ганс умеет держать язык за зубами. Это не трудно, когда знаешь, что после первой же сплетни он тут же превратится в тритона и убежит, а новый вырастет ещё неизвестно когда.

– Дитеркюнхель, мы ужинаем! – голос тетушки Геральдины прозвучал настойчивее.

Дитер расстроился, что приходится отрываться. Он планирован сейчас произнести свою «рурара-виву» подряд двадцать раз, и может быть тогда… Мальчик не был волшебником, короткий стишок он придумал сам – не считалку, не скороговорку, а почти настоящее заклинание. Из тех, что призваны оживлять. На столе перед нашим героем лежит засохшая бабочка. Если осторожно подуть на её чуткие крылышки, они начинают дрожать, и кажется, что вот-вот и произойдёт чудо. Но не хватает в заклинании какого-то важного слова, крылья застывают, так и не развернувшись, не сделав ни одного взмаха.

– Дитеркюнхель, ты оживляешь бабочку? – тётушка присела рядом и провела рукой по волнистым волосам Дитера, – Дорогой мой, ты обычный мальчик, а я уже не слишком молодая волшебница, но даже я не смогла бы этого сделать. Мир устроен так, что нельзя сделать мёртвое живым.

– Даже если очень любишь? – прошептал Дитер, исподлобья глядя на тётушку наполняющимися влагой глазами.

– Даже если очень-очень. Я тоже когда-то пыталась вернуть своих папу и маму, теперь вот уже почти тридцать лет занимаюсь волшебством, но… Давай лучше вспоминать умерших с благодарностью, а любовь отдавать живым, она им намного нужнее, – тётушке Геральдине понравилась эта фраза, и она встала, чтобы закончить ей разговор, но Дитер продолжал настойчиво выпытывать:

– Тётушка, а как же ложки, которые сами запрыгивают на полку? Или топор, который скачет и разбивает поленья для камина? Они разве не оживают?

– Движение – это не всегда жизнь.

– А заяц? Я видел, как он превратился в человека, и даже стучал в барабан на празднике?

– Так ты и это заметил, остроглазый, – рассмеялась тётушка. – Тут совсем другое дело: и заяц, и человек живые. А, потом, человечишка из зайца, я тебе скажу, никудышный. Только и умеет, что в барабан стучать.

– Тётушка, а я смогу научиться волшебству?

– Возможно. Если будешь стараться. Но нам пора ужинать, Дитеркюнхель. Без еды не будет никакой волшебной силы. И не смей выкидывать морковку из овощного рагу, я тебя накажу.

***

Дитеркюнхель – это даже не совсем имя. При рождении мальчика назвали Дитером, а кюнхелями в их маленьком городке называли круглые сладкие пончики. Родители Дитера пекли ароматные булки и эти вот самые воздушные кюнхели с сахарной пудрой. Запах свежего хлеба впитался в кожу нашего совсем ещё юного героя, в его русые волосы, вероятно, навек. По крайней мере, когда тётушка нюхает светлую макушку племянника, она всегда улыбается, вспоминая запахи в доме его родителей. Дитер в своём молочном детстве был пухлым карапузом, и вот однажды отец поднял его высоко над головой, таращащегося сверху на окружающих, беспомощно барахтающегося, и довольно произнёс:

– Эх, Марта, какого мы с тобой замечательного кюнхеля испекли.

Вот так и появилась у Дитера вторая половинка имени.

В свои одиннадцать он уже основательно подрастерял свою пухлость, нет теперь и дома с пекарней, нет и мамы с папой. Беда случилась в конце осени. Все называли это «чёрной болезнью». Сначала она приключилась с отцом, и мама тут же отослала Дитера к дальним родственникам папы – к «родственникам на холме». Те действительно жили на возвышении около леса – там, где заканчивался город. Были они нелюдимы, в город спускались редко, не особо нуждались в родственниках или знакомых. Дитера встретили угрюмо, долго меж собой ворчали, что Беккеры совсем с головой не в ладах: болеют «черной», а мальчишку подсунули. Всех теперь заразит!

Мама ушла ухаживать за отцом, но так и не вернулась. Где-то через неделю Дитер увидел сверху горящий дом и пекарню. Так же горели все дома, где люди умирали от «черной». Больше месяца над городом плыл серый дым, и когда он рассеялся, от Таудена мало что сохранилось. Ничего не осталось от прошлого и у нашего мальчугана, кроме шарика из маминых бус, рассыпавшихся по пути к «родственникам на холме». Бусины раскатились по траве как капельки слёз, но мама даже не нагнулась их поднять. Сохранился единственный, подобранный Дитером. Шарик был из прозрачного камушка или стекла, с мутными волнами внутри. Если его внимательно рассматривать, то можно увидеть внутри и горы, и облака, и ещё многое, чего нет в обычном мире.

«Родственники на холме» выращивали свиней. Они обожали свиней, ведь те приносили им хороший доход, поэтому родственники часами могли угукать и дуть в подвижные розовые пятачки. Дитер дохода не приносил, а только расходы, поэтому Дитера родственники не полюбили. Это не мешало им, однако, досыта его кормить, регулярно обстирывать и обглаживать. При этом они даже не заметили, что мальчик не произнёс ни единого слова за полгода своей жизни в их доме.

Но однажды чудесный аромат ванили и шоколада прорезал привычный запах свинарника. Тётушка Геральдина стояла на пороге в причудливой шляпке, напоминающей гнездо фантастической птицы, украшенное мелкими цветами и лентами, в длинном фиолетовом платье из тонкой шерсти и изящных ботах на каблучке. Тётушка Геральдина была старшей сестрой матери Дитера. Она иногда приезжала проведать семейство Беккеров, вызывая бурю радости у сестры Марты, шутки над её столичными нарядами со стороны отца и высокие счастливые прыжки маленького Дитера, резонно полагающего, что без приобретений этот день не обойдётся. Подарки у тётушки всегда были чудные: разворачивающиеся клоунские языки, шарики, пускающие на солнце яркие цветные пятна по стенам, круглое пузатое стекло, через которое можно рассматривать самых мелких букашек и волоски на папиных руках. В тот день, когда она появилась в пахнущем свинарником доме, в руке у неё была живая деревянная картинка: если крутить ручку сбоку, то ветряная мельница начинает работать, а по синему озеру плывёт лодочка – туда и обратно.

Войдя в дом на холме, тётушка Геральдина решительно и без промедлений заявила, что племянник поедет с ней и будет жить в Линсене. С одной стороны, от такой новости хозяева дома сразу почувствовали облегчение, но опять что-то решалось без них, и это вызвало некоторое негодование во взглядах. Раздражение быстро сошло на нет, лишь только появился небольшой побрякивающий металлом мешочек, и прозвучали слова тётушки, что она сполна отблагодарит добросердечных хозяев за полгода неустанной заботы о ребёнке. Получилось, что Дитер наконец-то тоже принёс доход, и его тоже можно немножко любить. Появились даже слёзы умиления на прощанье.

Сборы были недолгие. Уже через час умытый и расчёсанный Дитер с узелком в руке и всегда элегантная (даже с дорожной сумкой на плече) Геральдина направились в сторону Старой Римской дороги, связывающей Тауден со столицей. Около прогретого солнцем ребристого каменного указателя тётушка сообщила, что здесь она должна ненадолго отлучиться, и попросила Дитера посторожить вещи. Дорога в этом месте совершала крутой изгиб, густые заросли акации быстро скрыли яркую шляпу Геральдины, а ещё раньше – её фиолетовое платье. Ковыряя носком ботинка камушки рядом с указателем, наш герой стал терпеливо ждать.

Минут через десять из-за густой зелени появилась лёгкая коляска, запряжённая парой лошадей мышиного цвета. Возница, сумрачный усатый мужичок с мелкими тёмными глазами-бусинками, остановил лошадей прямо напротив нашего юного героя. При этом кучер не проронил ни слова, он даже не взглянул в сторону мальчугана, зато из экипажа раздался жизнерадостный голос Геральдины. Она помахала племяннику своей замысловатой шляпкой, призывая поскорее устраиваться на мягкой скамье повозки, и вскоре они двинулись в путь.

Тётушка, казалось, была в чудесном расположении духа. По крайней мере, она щебетала весь путь от Таудена до Линсена, рассказывая тысячи историй и пытаясь разговорить Дитера. Единственное, что она получала в ответ – это молчаливые кивки (в качестве согласия), мотание головой из стороны в сторону (если не так), ну и неопределённое пожимание плечами (во всех остальных случаях).

Путь в Линсен оказался намного дольше, чем Дитер мог себе представить. Ехали два дня, и всё это время тётушка о чём-нибудь рассказывала, рассказывала. О Старой Римской дороге, которая иногда совершенно неожиданно подкидывала повозку выступающими камнями; о Его Величестве Короле, который живёт в столице и правит вполне справедливо; о войнах, которые раньше шли в этих краях; о птицах, скрывающихся в светлых лиственных рощах. Время от времени Дитер засыпал, ему снились спешащие колесницы, красные орлы на знамёнах, воины идущие сомкнутыми рядами, чеканное лицо императора. Вдруг появлялись папа и мама, они снова уходили не оборачиваясь. Пытался бежать за ними, но ноги как кисель, а если хочешь позвать, то слова превращаются в жалобный стон – и снова просыпаешься.

Тётушка пела песенки на пяти языках. Вообще, знала она очень много и объяснила это тем, что никогда не живёт больше пяти лет в одном городе, вот и видела разное. Дитер подумал, что он все свои одиннадцать лет, ну если не считать последних месяцев, провёл в одном доме, и хотел бы жить в нём ещё сто, если бы рядом были папа и мама.

Ночевали на постоялом дворе, шумном и неуютном, пропахшем чужим потом и подгоревшей едой. Утром Дитер отметил, что лошадки, которые ещё вечером были серого мышиного цвета, сегодня стали гнедыми, и кучер появился новый. Тот, вчерашний, сам был тоже весь серый, немного суетливый, торчащая пакля усов. Нынешний же худой и чернявый, одет в широкий чёрный плащ, надменный нос его так велик, что торчит из-под надвинутой до бровей шляпы. Такой же молчаливый, как и прежний, лишь иногда покашливает, словно каркает. Заметив удивление и вопрос в глазах мальчика, тётушка ответила немного непонятно: «Прежние хорошо потрудились, теперь спешат домой».

Старая Римская дорога весь день была пуста. Встретится одна-две повозки – и снова впереди и за спиной лишь колышущийся тёплый воздух, заставляющий дрожать дальние предметы. Перед самым Линсенем появилась попутная шустрая квадрига. Она приблизилась так скоро, словно для неё повозка с нашими героями стоит на месте. Послышалось щёлканье кнута. И тут же истошное: «Дорогу Его Высочеству! Дорогу принцу!» Чернявый торопливо и несколько неловко направил коляску к обочине. Четвёрка мощных лошадей, подгоняемая резким свистом кучера и щёлканьем кнута, промчалась словно ветер или молния. Дитер успел разглядеть напряжённо раскрытые лошадиные рты, словно флаги развевались светлые гривы, под шкурами перекатывались могучие мышцы, способные, кажется, заставить их обладателей оторваться от земли. Серебристая карета сверкнула напоследок красным с белым гербом и скрылась в облаке пыли.

– Мальчишка! – несколько раздражённо произнесла тётушка, дождавшись когда пыль немного осела, и Дитер понял, что это слово сейчас относится не к нему, а к тому, кто в спешащей карете.

Перед въездом в город, справа от дороги, путников встретил огромный дуб, словно часовой охраняющий дорогу в город. Чтобы обхватить его ствол, нужно взять по меньшей мере четырёх Дитеров. Тётушка Геральдина рассказала, что это знаменитое дерево, и что местные жители называют его Седым Дубом. Пару-тройку десятилетий назад на этих ветвях разбойники вешали попавшихся им жителей Линсена. Потом злодеев переловили, и их самих постигла подобная же участь. Уверяют, что в корнях старого дерева припрятаны сокровища, но проклятье на них такое, что лучше даже не пытаться их копать.

***

Хитро устроен человек, в самом незнакомом городе он всегда пытается найти что-то знакомое, чтобы почувствовать почву под ногами в новом, непознанном и чужеродном окружении. Дитер уже отметил амбар как две капли похожий на тот, что стоял за домом одного из тауденских приятелей, цветник с невысоким забором, напоминающий соседский, мимо которого приходилось так часто ходить. Он словно целиком перенесён сюда. Вот здание выкрашено в тот же цвет как и…, а вот ещё одно такое же, и ещё… Здесь они выше. И улицы широкие. А вывески на мастерских такие, словно жители столичного города видят хуже. У тауденского башмачника висит себе над входом маленький деревянный сапожок примерно в полметра, и этого всем хватает, чтобы понять, что тут не аптека и не свинарник, но у здешнего мастера угрожающе занесён над головами башмак великана, под которым и проходить страшновато. Справа – огромная расчёска над домом брадобрея. Ещё через несколько домов – метровые ножницы портного. Здания жмутся друг к другу, словно солдаты в шеренге, портупеями на светлых мундирах смотрятся прямые, поперечные и косые балки цвета морёного дуба на фахверковых стенах. Словно торжественным парадом решили встретить улицы города своего нового жителя. Словно хотят понравиться.

Коляска продолжает неторопливое движение по булыжной мостовой, и Дитер постепенно понимает, что город этот намного больше, чем казался в первые минуты. Наш герой уже потерялся в поворотах, в мелькании дверей, окон, вывесок, лепнины, фигурных фасадов, высоких крыш. Дома расступаются перед площадью. Здесь лошади замедляют ход, и можно успеть повертеть головой. В центре – величественное, пусть и несколько мрачноватое здание, шпилем тянущееся до самых небес.

– Святой Мартин, – называет его Геральдина и тут же указывает на другое, тоже красивое. – А вот и школа. Здесь ты будешь учиться.

После поворота лошади словно проснулись, неторопливый шаг сменился трусцой, и дорога поспешила вниз, к блеснувшей серебром реке. Тётушкин дом должен быть где-то рядом.

– У нас на крыше флюгер. Сова, – объясняет она, – Очень легко отличить.

Дитер честно пытается разглядеть. Взгляд его скользит над домами, а там воздушнейшее облако, похожее на торт зацепилось и повисло на закатном небе. Солнце подсвечивает розовыми лучами, придавая слоистость и прозрачную карамельность, а сверху кто-то аккуратно разложил отлично взбитые чистейшие сливки. Возможно, если наблюдать этот закат из мясной лавки, он мог бы показаться ломтиком отличного сала, но поскольку рядом тётушка Геральдина, всегда несущая чуть уловимый аромат ванили, корицы и карамели, то и облако получилось самое что ни на есть кондитерское.

– Вот мы и приехали, Дитеркюнхель!

После тех страшных дней Дитера никто так не называл. Он даже растерялся, и чуть не расплакался. Хорошо, что он научился смахивать слёзы так ловко, что взрослые даже не замечают. А ещё можно подставить лицо ветру, и тогда покрасневшие глаза объясняются тем, что надуло. Наш герой прошёлся вдоль увитой плющом каменной стены и оказался в ухоженном дворике. Шумно взмахивая крыльями, взлетел крупный грач, ворчливо что-то прокричав с высоты. Стука копыт Дитер не услышал, но когда обернулся, повозки за оградой уже не было, и это показалось бы довольно странным любому наблюдательному мальчишке.

Двухэтажный дом умело прикрывался от жары зеленью сада и вьющимся по стенам плющом. Смотрелся он маленьким уютным замком. Над островерхой крышей торчал флюгер в виде совы, под окнами свисали кадки с яркими красными цветами. Во дворике обосновался флигель, где жил садовник Ганс, шумно и дружелюбно приветствовавший хозяйку и немного растерявшегося Дитера. Из стойла высунула голову Эни, тряхнула чёлкой и радостно заржала.

– Ну вот и все в сборе, – жизнерадостно заявила тётушка Геральдина, – Ганс! Эни! Это мой племянник Дитер, он непременно скоро подружится с вами, а уж вы, будьте любезны, подружитесь с ним.

Пока садовник разговаривал с хозяйкой дома, Эни и Дитер уже начали дружиться: Дитер отдал ей остаток своего кренделя с маком, и она осторожно взяла угощение с ладони щекотливыми губами, благодарно мотнула головой и даже позволила осторожно провести рукой по бархатистой шее. При этом лошадка искоса поглядывала на Дитера из под чёлки большим тёмным глазом, оценивая, не относится ли её новый знакомый к тем злым мальчишкам, которые из зарослей акации кидают камушки в животных и смеются, если кто-то вздрагивает от боли и неожиданности. Ну нет, он совсем не из таких.

Хозяйка пошла в дом «сооружать» ужин, а Ганс тщательно помыл руки в медном тазу, выплеснул воду под цветущую сливу и, напевая жизнерадостное «бум-бурубум-бум-бум», повёл Дитера знакомиться с округой. Ухоженный дворик перед домом порадовал бы даже глаз геометра и душу генерала. Прямые линии мощёных дорожек, строгая форма цветников, похожих на построения легионеров перед битвой, и ровно подстриженные кусты выдавали военное прошлое садовника. Позади дома, всё пространство занимал большой сад, чем дальше от дома, тем более густой. В первую минуту он показался просто огромным. Ганс тем временем по-военному докладывал об огромных, как капуста, пионах, светящихся ярко-белым и розовым, о груше с сочными и сладкими плодами, которые созреют летом, о ручье, начинающемся ключом около тётушкиной мастерской и бегущем к речке. Дитер согласно кивал в ответ, тоже стараясь делать вид взрослый и строгий.

В доме самым замечательным открытием была лесенка на мансарду. Сердце Дитера даже затрепетало, когда сообщили, что там, наверху, и будет располагаться детская комната. В комнате всё оказалось приготовлено к его приезду: мягкая кровать, вязаный коврик на полу, чисто вымытые оконные стёкла. Ветерок шевелит занавесками в солнечных пятнах. Если лечь на подоконник и вытянуть шею, увидишь внизу флигель Ганса, потряхивающую гривой Эни. Чей-то пёс присел на противоположной стороне дороги, яростно чешет тёмное ухо. Седой горожанин с небольшим саквояжем спешит по улице мелким семенящим шагом. Крики стрижей в небе. Утром, вероятно, солнце навещает эту комнату в первую очередь.

К вечеру Дитера отмыли от дорожной пыли, накормили, переодели в откуда-то взявшуюся пижаму его размера и уложили в накрахмаленную постель с запахом трав и цветов. Тётушка надвинула ему на плечо тёплое одеяло, потеребила волосы и проговорила нараспев:

– Будет день, будет звон, будет кошка, будет слон.

Ночь твои глаза закроет – сон покажет, чудный сон.

– Спокойной ночи, Дитеркюнхель, у тебя всё будет хорошо, – шепнула тетушка Геральдина.

Чмокнув Дитера в лоб, она подняла подсвечник и направилась из комнаты. Она не дождалась ответа, но если бы обернулась ещё разок, то возможно разглядела бы в сумраке, как губы Дитера шевельнулись в беззвучном: «Это мой дом».

***

Поскольку следующий день оказался ярмарочным, самой тётушке Геральдине спать этой ночью почти не пришлось, ведь горожане могут расстроиться, если к воскресному дню на их столах не окажется любимых сладостей! Те, кто одет победнее, обычно спрашивают простые лакричные и медовые конфеты, цеховые мастера и их жёны охотнее возьмут цукаты, ореховое печенье и глазурованные фрукты, но уж господа, облачённые в тиснёный бархат, с золотыми украшениями на шее – они не смогут пройти мимо ярких и изящных марципановых фигурок и, разумеется, мимо шоколада в небольших муаровых коробочках с яркими красными лентами.

Тётушка Геральдина обожает ярмарки не только потому, что бойко и споро раскупается её сладкий товар, но ещё и за то, что в такие дни всегда легко разговориться о том и о сём с людьми знакомыми, малознакомыми и никогда раньше не встречавшимися. Одни делятся радостью, другие печалью. А слёзы и смех человеку нужны, чтобы душа не пустела, не закостеневала без движения, чтобы не становилась слишком хрупкой.

Сегодня на торговой площади происшествие: крепкая высокая кухарка гоняет вдоль рядов и лупит полотенцем маленького толстого булочника. Тот, как выясняется, выдавал хлеб из ржаной муки за пшеничный, добавляя в тесто гашёную известь, что и делало булки светлыми. Жульничество раскрылось, когда при нарезке кухарка обнаружила внутри крупный известковый комок. Обманщик даже не потрудился хорошо просеять муку. Взмахи полотенца следуют один за другим, а окружающие смеются над жуликом и дружно подбадривают женщину.

– А вот и мы, здрасьте, – на прилавке повисла симпатичная тринадцатилетняя особа со счастливым беспечным взглядом и распущенными светлыми волосами. Девчушка радостно припрыгивает то на одной правой, то на левой ноге, грациозно отводя вторую в бежевом башмачке в сторону и назад. Солнечные блики пляшут на её лице в такт этим прыжкам.

– Золушка! Веди себя прилично! Здравствуйте, Геральдина, – это отец девчушки, королевский лесничий Витольд.

Лесничий – совсем не маленькая должность в королевстве, почти министерская, но, видно, тишина деревьев и густых зарослей, заглушающая звуки и суету сделала и своего хранителя таким же негромким и даже неприметным. По своему положению мог бы в шёлке-бархате пройтись, меха надеть напоказ, а выглядит простым горожанином, и даже боты не расшиты бисером. Геральдина где-то слышала, что и происхождением своим Витольд мог бы гордиться как мало кто другой. Пращур его ушёл рыцарем в крестовый поход, там и погиб славно.

– Ну здравствуйте, соседи!

Семья Витольда действительно жила рядом, а вовсе не на той улице, где собрались самые заносчивые дома Линсена.

– Как поживает Хильда, девочки?

– Хильда вернулась из Венеции, в хорошем настроении, привезла какие-то вазы и новые платья: два себе, потом Эмили и Кларе. Золушка у нас младшая, ей-то всё от сестёр достаётся, это очень удобно, и думать не надо. А потом – сорванец сорванцом, то в саже вымажется, то на забор залезет. Зато уж такая помощница растёт, два раза ничего просить не надо, – лесничий обнял дочку за плечи. – Золушка, ну что мы купим?

Конечно же абрикосы в глазури, Золушкины любимые. Для Хильды – марципановое пирожное в виде цветка лотоса, для старших дочерей – коробочка с шоколадом.

Тут придётся объяснить, что Хильда приходится Золушке мачехой. Родная мама девочки умерла от болезни, ну а два года назад зажглась счастливая звезда этой вот бойкой дамы. Вот уж кому повезло, так повезло. Это же целый роман можно написать, как вдова спившегося и попавшего под несущуюся колесницу подмастерья осталась одна с двумя дочерьми и вдруг смогла женить на себе не кого-нибудь, а самого королевского лесничего. Вместо замаячившей жизни в бедном приюте или на городской свалке, у неё теперь прекрасный дом, собственный экипаж, красивые платья. И даже балы в Королевском дворце и самых богатых домах теперь тоже для неё. Единственная помеха – трудно каждый раз упрашивать мужа-тихоню выбраться куда-нибудь в высокое общество, но постепенно научилась и этому.

Хильда с самого начала искренне пыталась быть хорошей матерью для Золушки, но как-то всегда не удавалось. Всё-таки Эмилия и Клара были такие же как она, были немножечко ею самой, а Золушка сияла глазами бывшей жены Витольда, и тот таял, узнавая этот блеск. И это особенно выводит из себя. Ещё и постоянное подростковое упрямство. Взять, хотя бы, тот случай, когда падчерица просыпала чечевицу в золу. Просто в сердцах ей крикнула, мол, теперь сиди и перебирай – хоть до ночи! Не жалко, конечно, чечевицы, всегда можно послать слугу, чтобы купил ещё. Но ведь нет, чтобы извиниться – сидела и целый вечер ковырялась. Вся в золе, в саже с головы до ног. Вот, мол, смотрите, я сделала. После этого её Золушкой и назвали, хотя стоило бы назвать Упрямой Ослицей.

А эти её постоянные танцы по дому. Ну ладно бы менуэту училась или ещё чему полезному. Руки раскинет, кружиться начинает, то потом разбежится – прыгнет. И всё под нос что-то напевает. Минуты спокойной нет.

Когда Витольд и Золушка расплатились за сладости, тётушка Геральдина задержала их рассказом о своём новом подопечном, о приключившемся с ним несчастье и о долгом молчании мальчика.

– Ничего, разговорим, – уверенно заявила Золушка и, помахав кому-то или чему-то рукой, побежала за отцом, высоко взбрыкивая ногами, пока, наконец, не повисла на его руке.

***

Солнечные лучи настойчиво щекотали закрытые веки, заставляя проснуться и оставить удобную кровать. Залетевший в комнату прохладный утренний ветерок словно кот играет занавеской. Окно приоткрыла тётушка Геральдина, когда наш юный герой спал. Дитер, как был, босиком, полураздетый, поспешил к своему наблюдательному пункту.

Стойло Эни пустует, не видно и повозки. Ганс водит метлой по дорожкам, по-птичьи насвистывая бодрый военный марш. Утренний двор наполнен безмятежностью и светом, солнце, проникая в комнату, греет оставленную вечером на спинке стула одежду. Вязаный коврик лежит у кровати почти такой же, как был в доме родителей. На стене, драпированной плотной тканью цвета перезревших маслин, висит небольшая картина в золотистой раме. С неё рассеянно и печально смотрит молодой итальянец с кистью в руке. Напротив портрета расположился большой, покрытый лаком сундук с медными накладками, чуть правее – бюро из орехового дерева и стул, предъявляющий сходством рисунка древесины родственные права к тому же ореху. На столешнице гордо восседает пузатая бронзовая чернильница, пара заточенных перьев готовы к работе. Рядом с ними вообще нечто фантастическое: блистающая перламутром раковина, перекочевавшая сюда рано утром из комнаты Геральдины. Она подарок капитана Джеральда Бруни, мы о нём уже вспоминали.

В книжном шкафу рядом с фолиантами в тяжёлых переплётах примостилась игрушка с ветряной мельницей. А на стене – великолепный гобелен с многочисленными пейзажами, сюжетами мелкими деталями, которые можно рассматривать хоть целый день. Наш герой лишь скользнул по нему взглядом. Какие-то горы, фрукты, цветы, кони, полыхающие дома, корабли с опущенными парусами. Люди, чьи лица так далеко, что едва разобрать, другие вышиты с огромным старанием. Темноволосая дама, изображённая рядом с книжным шкафом, рассматривает предмет в руке, но наш герой не видит что там, ладонь заслоняют полки. Платье на женщине из тех, которые носят аристократы, а лицо почти полностью скрыто густыми локонами.

Дитер осторожно шагая спустился по ступеням, словно опасаясь ненароком потревожить лестницу, и тогда та обидится и исчезнет. На столе нашёлся прикрытый салфеткой завтрак в виде лепёшки с простоквашей. Протёртые от пыли башмаки стояли у выхода. Проскользнув за спиной занятого работой Ганса, наш герой обогнул дом, касаясь кончиками пальцев шершавой стены. Сад встретил испуганным взлётом дрозда, запахом цветущего жасмина и деловитым гудением шмелей. Один из этих мохнатых толстяков сделал пару кругов над Дитером, после чего, не найдя его ни врагом, ни едой, улетел прочь.

От соседних владений сад отделён высоким забором. Узкая каменная дорожка ведёт мимо кустов жимолости на полянку, где над плотным газоном белеет небольшая скамейка со спинкой, оказавшаяся при ближнем рассмотрении качелями, подвешенными к толстой иве. Ствол дерева приобрёл такой удачный изгиб, что не привесить их сюда было бы преступлением. Рядом с качелями громоздится большой шершавый валун, неизвестно кем и когда принесённый сюда. Дитер присел на зыбкую скамеечку, оценил уверенную упругость верёвок и осторожно оттолкнулся ногой. Мир вокруг стал подниматься и опускаться, словно отстраняясь от Дитера и вновь приближаясь, начал жить отдельно от него. Наш герой запрокинул голову назад, и кусочек неба в зелёном обрамлении деревьев тоже стал раскачиваться, выглядывая то с одной стороны изогнутого ствола то с другой. Дитер сунул правую руку в карман и достал свою единственную драгоценность: шарик от маминых бус. Теперь можно смотреть на небо и деревья через него. Мир вокруг раскачивается в шарике, словно целиком поместившись туда, причудливо меняя форму и цвет. Остановившись, мальчик положил своё сокровище обратно в карман, и снова огляделся вокруг.

На камне сидела большая изумрудного с жёлтым цветами бабочка, каких он никогда не видел раньше. Сейчас она расправит крылья и взлетит. Дитер потихоньку стал подкрадываться, чтобы рассмотреть её. Но бабочка не взлетела, даже когда он присел около неё, наклонился и тихонечко подул. Дуновение её перевернуло, и теперь стало очевидно, что она мертва.

Окружающий мир вновь показал своё несовершенство и хрупкость: прекрасная редкая бабочка уже никогда не украсит летний день своим порханием, она всего лишь маленькое высохшее насекомое, опрокинутое на камень. Дитер сорвал крупный лист, аккуратно переложил на него прекрасное, но безжизненное существо и понёс наверх, в свою комнату. Для бабочки нашлось место между морской раковиной и чернильницей. Несколько раз покрутив ручку игрушки с ветряной мельницей, Дитер прошёлся пальцем по тёмным корешкам книг и снова отправился вниз. В это раз Ганс его появление заметил и, сложив руки в подобие полковой трубы, прогудел «побудку», потом поинтересовался, как герою спалось, на что Дитер вежливо кивнул, а садовник шутливо сообщил:

– Всё проспал, новобранец. Армия уже сложила лагерь и ушла в поход. Ну а наша дорогая Геральдина – на ярмарку. Жди, скоро уж вернётся, угостит чем-нибудь. Пока осваивайся тут, производи р-р-рекогносцировку.

Слово «рекогносцировка» было Дитеру незнакомым, но почему-то понятным. Он ещё раз кивнул, и отправился за дом.

На этот раз он прошёл дальше качелей. За тенистыми деревьями и густым кустарником, был слышен звук текущей воды и равномерное поскрипывание. Шаг за шагом, словно осторожный охотник, мальчик прошёл по тропинке среди кустов. Позади сада протекала неширокая, быстрая речка. За ней город кончался, большое изумрудное поле в мелких крапинках жёлтых, красных, сиреневых цветов дышало покоем. Спуск к воде оказался обрывистым. Сомкнутым строем здесь встало укрепление из брёвен, чтобы берег не размывало. Чуть выше по течению – что-то вроде небольшой плотины. Река вращает водяное колесо, ось которого заходит в крепкое деревянное здание. Так вот что это за скрип. Посидев несколько минут на берегу и кинув пару камушков в воду, Дитер отправился вверх по маленькому журчащему ручейку, который привёл к роднику с прозрачной водой, спрятавшемуся между тетушкиной мастерской и соседским забором.

Дитер нагнулся и попробовал воду на вкус. Та оказалась изумительной, хоть и очень холодной. Вдруг он услышал какое-то хихиканье рядом. Звуки шли от забора. Внимательно осмотревшись, наш герой заметил дырку в ограждении, а там изумрудом на солнце блеснул серо-зелёный глаз. Изумруд поморгал ресницами и исчез. Вместо него над забором появилась пятерня, потом вторая, затем большая матерчатая туфля на загорелой ноге – и вот уже на заборе сидит крайне симпатичная девочка года на два старше Дитера. Она важно поправляет передник на сером платье, шапочку и снова смеётся:

–Так вот ты какой, Дитеркюнхель! Какой хорошенький! Поцелую-поцелую-поцелу-у-ую!

Девчонка ловко соскакивает с забора и быстро начинает приближаться. Дитер от неожиданности взвизгивает и бросается от неё бежать. А позади скачет девчонка и, заливаясь смехом, кричит: «Поцелую-поцелую!» У Дитера мелькнула мысль, что это было бы, наверное, здорово, если бы такая девчонка его поцеловала, но и одновременно как-то боязно. Он бегает и увёртывается от неё, по-поросячьи повизгивая. Так они, запыхавшиеся, выскакивают прямо в объятья только что приехавшей тётушки Геральдины.

– Дитер, чем это тебя так Золушка напугала? Что ж ты визжишь-то как поросёнок?

– Не напугала, – радостно кричит Дитер, – мы просто играем, – и берёт Золушкину руку.

– Ты снова говоришь, мой мальчик?! Ну, Золушка, ты чудо.

***

– А ты знаешь, я иногда могу разговаривать со своей мамой, – Золушка переходит на шёпот. Они раскачиваются на качелях и рассказывают друг другу свои истории. Сад темнеет, наполняясь стрекотанием цикад.

– Мне тоже иногда снятся мои родители, но они не разговаривают со мной, а только грустно смотрят на меня и куда-то уходят. Я им хочу многое сказать, а рот будто заклеен…

– Да нет, не во сне. Сейчас покажу, – Золушка убрала рукой прядь со лба и достала из кармашка на синем фартучке небольшое серебряное зеркальце. – Это зеркало моей мамы, она смотрелась в него часто. Все говорят, что у меня её глаза. Когда я подношу зеркало близко-близко и вижу только глаза, то это её глаза. Я ей рассказываю о себе. Если новости хорошие, она улыбается мне – одними глазами. Иногда в них бывает сомнение или упрёк, и тогда я пытаюсь оправдываться или даю ей слово больше никогда так не делать. Вот недавно я подсунула жабу Кларе в кровать, а маме это не понравилось. Она сделала во-о-от такие глаза.

– А у меня есть шарик из маминых бус. Он тёплый, и через него здорово смотреть на небо. Я тебе разрешу, когда будет светло.

Бесшумно пролетела большая птица, и, сделав круг, исчезла за деревьями.

– Это сова… – Золушка задумалась, а потом приблизила рот к самому уху Дитера и щекотно прошептала. – Я знаю, что твоя тётя волшебница.

Дитер неуверенно пожал плечами и на всякий случай оглянулся.

– Я давно заметила, что только к Совиному поместью прилетают огромные вороны и совы. А ещё я в дырочку в заборе видела белку.

– Белку? Ну и что.

– Она колола орехи и складывала в миску. Но я никому не расскажу, а то у нас в городе волшебников не любят, а тётушка Геральдина добрая.

За забором раздался звук распахнувшейся двери, раздражённый женский голос крикнул:

– Золушка, где тебя носит? Быстро домой, тебе ещё посуду мыть! Эй?!

– Сегодня же очередь Клары?! – просительно подала в ответ реплику девочка.

– Кларе нельзя, она уколола палец об иглу. Она, между прочим, не бегает по чужим садам, а вышивает салфетки!

– Ладно, сейчас.

– И не «сейчас», а сейчас же! – раздражение в голосе росло.

Золушка встаёт с качелей и машет обеими ладошками на прощанье. В два прыжка девочка преодолевает расстояние до забора и вот уже сидит на нём верхом. Мелькнули светлые панталончики и растворились в темноте.

Одному в сумеречном саду сразу же стало скучно и даже немного неуютно. На большой камень бесшумно опустилась сова. Её круглые жёлтые глаза уставились на Дитера. Сова раздражённо щёлкает клювом, ворчит что-то похожее на «спать пора».

Глава 2. Старый гобелен

Дитер готовится ко сну. Аккуратно сложил то в чём ходил днём, напялил пижаму. Взгляд его задержался на гобелене. В тусклом мерцающем свете лампы изображения расплываются. Достаточно небольшой фантазии, и картины начинают оживать, только движения их очень медленные. Капитан корабля неторопливо поворачивает лицо, высокие волны собираются с силами, чтобы удариться о борт. Левее какой-то мальчуган в мятой рубахе и в штанах до колена держит дохлую крысу за хвост. На лице пацана пренебрежительная усмешка. Вероятно, он хочет швырнуть эту гадость прямо в Дитера, как это сделал однажды… не может быть – это Кнут?

Кнут был заводилой в мальчишеской компании. Это он однажды придумал игру «кто попадёт камнем в слуховое окно на крыше дома торговца цветами». Камешки скатывались с крыши обратно на мостовую, и один из них скатился Дитеру прямо на голову, после чего детская шапочка на затылке стала красной от крови. Тот же Кнут несколько раз вытаскивал у своего отца из кармана огниво, и компания шла разжигать костёр на пустыре. Они набирали сухой травы и прутиков, складывали их шалашиком, а потом Кнут небрежно доставал мешочек с кресалом, кремнем и трутом и начинал бить кремнем по кресалу. Искры выходили слабые, совсем не такие, как у отца, когда он разжигал камин, но после многих попыток трут всё же начинал тлеть, и мальчишки дружно раздували его. Когда огонь всё же разгорался, можно было приступать к самому главному. Из другого кармана Кнут торжественно доставал курительную трубку, напихивал в неё табачной травы и совал внутрь тлеющий прутик. У Дитера замирало в груди, он хорошо знал, что курить мальчикам – это неправильно, и что ему будет очень стыдно, если мама и папа узнают. К тому же засовывать в рот трубку после гнилозубого рта Кнута было вдвойне неприятно, но ведь тогда все будут считать тебя трусом. Под хрипловатый смех Кнута и приказ «Вдыхай! Вдыхай!» приходилось всасывать в себя этот противный горький дым, чтобы почувствовать головокружение и отвращение – к омерзительной трубке, к табаку, к Кнуту, к себе. Приятель покровительственно поглядывал водянистыми голубыми глазами с опалёнными бровями и ресницами и спрашивал: «Отлично же, да?», и Дитер согласно и молчаливо мотал головой. Тогда Кнуту здорово досталось от родителей и за курение, и за спалённые брови, и за огонь на пустыре, но перед мальчишками он ходил героем.

Ещё Кнут знал много неприличных слов и даже объяснял их. Значения оказались не вполне понятными, одновременно притягательными и отталкивающими, и мальчики тихонько по очереди сквернословили в зарослях акации за домом.

Так странно было разглядеть Кнута здесь, на гобелене, что наш герой пробкой выскочил из кровати и со свечой в руке на цыпочках подкрался к стене.

Похоже, художник был большой мастер, даже вблизи сюжеты казались объёмными и живыми, и Дитер осторожно и с некоторой опаской прикоснулся к изображению мальчика с крысой. Обычная шёлковая нить под рукой. Только в голове вдруг ясно вспыхнула картина, словно наш герой снова попал на окраину Таудена, вот только видит теперь происходящее со стороны. Это было в то страшное лето, но только в самом начале. Вот Кнут, Дитер и Виг идут к коровнику. Дитер и Виг остаются снаружи, а Кнут заходит внутрь. Возвращается он с клеткой-крысоловкой в руках. Внутри мечутся три здоровенных пасюка. Такие часто бегали в сумраке по улицам Таудена рядом со скоплениями амбаров и курятников. В этих местах всегда было немного страшно ходить в темноте – а вдруг наступишь на хвостатую, или, ещё хуже, она сама бросится на тебя.

– Отец их топит прямо в клетке, – глухо объяснил Кнут, – но мы поступим по-другому!

Он ловко и далеко сплюнул на забор густой липкой слюной.

– Мы их отпустим? – робко предложил Виг, бледненький мальчик, перенёсший многочисленные детские болезни, за что его прозвали «Виг-болячка».

– Болячка, ты совсем идиот! Они тебя самого тут же сожрут, смотри какие жирные, – и Кнут тряхнул клеткой перед носом у отпрянувшего Вига.

Грызуны забегали с новой силой, и клетка закачалась в мальчишеских руках. Кнут поставил крысиную тюрьму на землю и снова понизил голос до глухого шёпота:

– Мы их перережем.

– Кнут, может, не надо, им же будет больно?! – Дитер знал, что если Кнут на что-то решился, то сделает это обязательно, он лишь надеялся, что тот просто шутит.

– Ты тоже идиот, Дитер, их же всё равно утопят, а нам надо научиться резать, чтобы не бояться крови.

– Страшно, – выдохнул Виг.

– Короче, вы идиоты и сосунки! Чего я с вами связался?! Идите к мамкам! – Кнут был всего на год старше Дитера и Вига, но очень любил об этом напоминать. Он ещё раз зашёл в коровник и вынес оттуда узкий длинный нож.

Он долго колол им между прутьев клетки, пока наконец не попал в одну из крыс, та заверещала, и этот предсмертный визг ввёл Дитера в состояние ледяного ужаса. Крыса долго дёргалась под лезвием, пока не затихла. Кнут посмотрел на Дитера и твёрдо сказал:

– Теперь ты. Не бойся, они мягкие.

Дитер оглянулся на Вига. Тот был бледнее обычного, кажется, его мутило. Взяв нож, наш герой присел возле клетки и медленно занёс руку. Пасюки были противные – голые хвосты, глаза-бусинки, но они были беззащитные. Это совсем не то же самое, что кидать в них камнем на улице, и Дитер тихонько приоткрыл им дверку тонким лезвием.

Даже теперь он с омерзением и страхом отдёрнул руку от стены. Изображение мальчишки, ухмылялось с картины, и от этого становилось не по себе. Воспоминание вышло таким ярким, словно всё произошло вновь. Дитер поскорее вернулся в постель. Выставив из-под одеяла одни глаза, он продолжал внимательно следить за изображениями на гобелене, словно сторожа их. Послышались мягкие шаги на лестнице. Тётушка приоткрыла дверь и улыбнулась Дитеру с порога:

– Дитеркюнхель, ты чем-то напуган?

– Тётушка, эти картинки, они очень… странные. Вот тут один мальчик… – Дитер вскочил, чтобы показать место на гобелене, где изображён Кнут, но увидел там лишь чёрную шляпу с пышными синими перьями.

–Тут был мальчик… – растерянно пробормотал наш герой. – М-м-мне, наверное, показалось.

– Ах, вот ты о чём! – рассмеялась тетушка Геральдина. – Дорогой мой, тебе придётся привыкать, что наш дом не совсем обычный. Одно могу тебе обещать – здесь ты в полной безопасности, если, конечно, сам не натворишь чего-нибудь ужасного.

Тётушка взбила подушку и поправила скользнувшее на пол одеяло.

– Так что ложись, мой кюнхель, и ни о чём не беспокойся.

– А куда исчез Кнут – тот мальчик на картинке? – Дитер только что опустил голову на мягкую подушку, но снова встрепенулся.

Заботливые руки укрыла его одеялом, запах корицы и шоколада успокоил. В мире снова всё надёжно и прочно.

– Куда? Что ж, придётся поделиться с тобой историей этого гобелена. Всё равно я собиралась рассказать тебе какую-нибудь сказку. Тогда слушай. Можешь даже закрыть глаза, чтобы лучше себе представлять. Если заснёшь, я повторю её в следующий раз.

Тетушка дождалась, когда Дитер перестанет возиться и определится, как ему удобнее лежать, и начала рассказ.

–Так вот. Жил замечательный флорентийский ткач и волшебник Жакомо Сальтоформаджо, очень известный по тем временам. Он умел делать ласковые шёлковые ковры и гобелены, превосходившие красотой многие картины. А маги заказывали у него то, что до сих пор называется «нитями Сальтоформаджо». Красную у Жакомо просили те, кто хотел припомнить что-нибудь важное, но давно забытое, или тот, кто хотел найти потерянное. Наматывали на палец, а потом виток за витком снимали, воскрешая шаг за шагом всё, что с ними происходило до этого. Чем более давний срок, тем больше уходило пряжи. Когда добирались до нужного воспоминания, завязывали узелок памяти – уже не забудется. Синюю использовали предсказатели. Они покупали волшебный товар целыми клубками, хоть и был он дороже золота на вес. Нить сжигалась в пламени свечи, и в облаке дыма появлялись изображения не всегда понятные, но всегда достоверные, возникали картины того, что должно произойти или, по крайней мере, может однажды случиться. Когда наступили времена гонений на волшебников, колдунов и гадалок, оставшиеся мотки чудесной пряжи были упрятаны на самом дне ящика в старом шкафу. Казалось, что опасность скоро минует, и всё станет как прежде, но прошли годы, а колдовство всё так же преследовалось.

Молодому Пьетро Сальтоформаджо, своему приёмному сыну, Жакомо передал умения художника и ткача, но – ничего из магических знаний. Ученик спрашивал о прошлом мастера, но отец начинал нервничать при любом упоминании о тех замечательных временах, сердился, заявлял, что всё это клевета насчёт колдовства. О сохранившихся волшебных нитях старик со временем забыл. Он был стар и покинул этот мир, когда Пьетро исполнилось двадцать четыре. В тот год юноша встретил прекрасную Анну и полюбил её. Девушка некоторое время отвечала ему взаимностью, но она была слишком молода, слишком хороша и слишком ветрена. В конце концов красавица оставила бывшего возлюбленного и решила выйти замуж за чертовски богатого графа Романо.

Несчастный Пьетро тут же решил привязать камень на шею и броситься с моста Понте-Веккьо, но многочисленные заказы не позволили ему совершить этот страшный грех немедленно, подводить клиентов было не в правилах семьи Сальтоформаджо. Избежав этого трагического шага, юноша надумал создать шедевр, который всегда напоминал бы Анне о их любви.

Три месяца Пьетро не выходил из мастерской, день за днём он работал над чудесным гобеленом. Он вложил в него все свои лучшие воспоминания и самые сильные чувства. Там были гроздья винограда и цветы, скалы и море, солнце и звёзды – все чудеса мира, но прекрасней всего там была Анна. «Не может, – думал Пьетро, – не почувствовать любимая силы моего чувства, боли страдающего сердца. Она всё поймёт и однажды вернётся, я готов ждать годы». До свадьбы оставалось два дня, гобелен был почти завершён, но не хватило немного красной и синей шёлковых нитей – особых, разумеется, оттенков. Порывшись в старом отцовском шкафу, Пьетро нашёл припрятанное мастером. Пряжа абсолютно точно подошла по тону и хватило её буквально сантиметр в сантиметр. Закончив труд, художник последний раз взглянул на свою работу и нежно коснулся изображения Анны, стоящей посреди райского сада, на камне, похожем на ладонь. Воспоминание было таким ярким, словно их первое свидание произошло вновь. Это так сильно обожгло беднягу Пьетро, что он отшатнулся и упал без чувств.

Потом было венчание. Два юных помощника мастера развернули гобелен на свадебном торжестве во дворце графа Романо и будущей графини Анны. Гости были в восхищении, а художнику ещё раз стало плохо. Он увидел, что это не его картина. Только стоящая в центре Анна была той же, а всё остальное, хоть и было произведено чрезвычайно искусно, но создано не им, а памятью собравшихся зрителей.

И тогда Пьетро догадался, что за нити лежали на дне отцовского шкафа. Предчувствуя беду, он выхватил нож и бросился к своему творенью. Бдительная стража перехватила его порыв, скрутила и выбросила из замка как «испорченного разумом, весьма опасного», с повелением «не пускать вовеки».

О дальнейшей судьбе несчастного мастера ничего не известно, а гобелен повесили в комнате графини. Странности его изображений супруг Анны отметил первым. Граф Романо был человеком наблюдательным. Сначала он увидел знаки из своего прошлого и так же, как и ты сегодня, был захвачен воспоминаниями. Затем он заметил разницу: когда в комнате кроме него никого – одни изображения, и немного другие, если рядом Анна. Так же как ты сегодня увидел шляпу из моего прошлого.

Никому не сообщив о своей догадке, он стал незаметно касаться этих новых изображений, а когда разглядел прошлую пламенную любовь своей законной супруги с художником и ткачом Пьетро, страшная ревность охватила его. Нити судьбы и воспоминаний так тесно переплелись в этой шпалере, что было не понять, где здесь воспоминания о прошлых интригах, а где будущие измены. Граф Романо был взбешён, но с ранней юности он был приучен сохранять лицо в любой ситуации. А через неделю Анна неожиданно умерла. Слуги шептались, что девушку отравили, но как понять, кому и зачем это понадобилось. Повару обвинений не предъявили, но на всякий случай отправили из города куда подальше. Граф же почему-то поторопился избавился от свадебного подарка, выгодно продав гобелен заезжему купцу. Пьетро Сальтоформаджо исчез примерно в эти же дни, но раз уж эта история стала известна, то, вероятно, сам художник от ревности графа не пострадал. Кстати, портрет, который висит над твоей кроватью, привёз мой хороший друг Джеральд Бруни, он капитан, поэтому бывает в самых далёких странах. Историей про чудесный гобелен я с ним поделилась ещё в юности, и вот однажды Джеральд рассматривал картины в одном из средиземноморских городов и обнаружил на холсте подпись «Пьетро С., Автопортрет». Решив сделать мне приятное, он выкупил картину. Даже не торгуясь! Он почему-то с самого начала был уверен, что это «С.» это «Сальтоформаджо». Я не стала спорить, пусть так и будет.

К тому времени, неоднократно меняя хозяев, гобелен дошёл до меня. Прежний его владелец был стар и болен, к тому же беден как церковная мышь. Жил он одними воспоминаниями. Снова и снова касался бедняга теней своих лучших дней, закрывал глаза, радовался, смеялся беззубым ртом. Пришлось в оплату излечить его от геморроя, несварения желудка и болезни суставов. Старичок попался хваткий, торговался больше недели – и всё равно потом ныл, что продешевил, что надо бы ещё добавить сотенку дукатов. Деньги его и подвели. Стал он завсегдатаем таверны, а через полгода в пьяном виде свалился с обрыва в реку.

Мне же захотелось расколдовать этот гобелен, чтобы увидеть ту картину, которую создал сам влюблённый Пьетро. Постепенно, с большим трудом я определила, которые из нитей гобелена и есть те самые «нити Сальтоформаджо», но они так сложно вплетены, что заменить их обычными непросто. Если тебе страшно, я могу заморозить изображение, и ты больше не будешь видеть картины из своего прошлого.

– Тётушка Геральдина, я тоже могу узнать, что будет со мной? – Дитер снова оторвал голову от подушки.

– Не совсем так, мой Кюнхель. Ни один из прорицателей никогда не может дать точного ответа, потому что ничего ещё не определено. Ты увидишь один из вариантов будущего. Всё это может произойти, но совсем не обязательно. Своё будущее ты начнёшь узнавать сам. Понемножку. Каждый день. Всю свою жизнь. Впрочем, на завтра твоё будущее практически предрешено. Ганс, как я заметила, мастерил после обеда какую-то игру – вам будет чем заняться.

– А что за игра?

– Завтра, Дитеркюнхель, завтра.

Тётушка Геральдина потрепала мальчику вихры и пожелала сладких снов.

Дитер послушно закрыл глаза, но сон пришёл не сразу. Сначала представлялся крючконосый и черноволосый Пьетро Сальтоформаджо с безумными глазами, потом крысы, мечущиеся в клетке, появлялись Кнут и Виг. Снова на некоторое время возникло беспокойство, но подумал о Золушке, и стало хорошо. Девочка скакала на одной ноге, звонко смеялась, щурилась от яркого солнца. Мысли стали спотыкаться и путаться, образы замелькали пятнами, и последнее, что успел подумать Дитер: «С Кнутом было как в лесу заблудиться – интересно, но страшновато. С Золушкой лучше – с ней всегда светло».

Глава 3. О принцах и принцессах

Хильда проснулась от крика Клары:

– Нет, ну она дура! Идиотка! Эмми, посмотри-ка, что она натворила!

Смех Эмили:

– По-моему, это твой чепец, Клара! Ха-ха-ха!

– Я её сейчас убью! – это снова Клара, – Золушка!

День начинался отвратительно. Хильда рывком соскочила с кровати и как была, в одной ночной рубашке, рванулась к двери. В зале стояла взбешенная Клара, рядом согнувшаяся от хохота Эмили. К стулу под углом была приставлена швабра, к ней приделан зимний войлочный ботинок, на ботинке цветные тесёмки, а сверху Кларин чепец, из-под чепца виднелось мочало. Всё это вместе очень напоминало голову лошади в чепце.

– Идиотизм, – вырвалось у Хильды. – Девочки, прекратите шум! Клара, иди сюда! Быстро!

– Мам, ну ты посмотри, что она делает! Это она МЕНЯ лошадью обозвала, смотри – чепец мой. Мол, я красавица, а ты кобыла страшная, – Клара нехотя приблизилась к матери. – Я ей всю морду расцарапаю, когда она появится.

– Клара, – тихо сквозь зубы произнесла Хильда, – ты хочешь, чтобы всё это услышал папа? Ты уверена, что ему будет приятно? Или, может, тебе больше нравилось жить в том грязном подвале, который мы снимали два года назад? Ну? Вспомнила? А теперь успокойся сейчас же. А Золушку я накажу, можешь не сомневаться.

К тому времени, когда прибежала из сада запыхавшаяся и розовощёкая Золушка, в доме густым тягучим сиропом разливалось напряжённое молчание. Клара поглядывала высокомерно, загадочно улыбаясь перекошенным ртом, Эмили с любопытством, а Хильда твёрдо поджав губы. Золушка поняла, что Хильде либо не понравилась её лошадка, которую она с такой любовью и изобретательностью мастерила утром, либо что-то другое, что выяснится совсем скоро.

– Золушка, дорогая… – тихо проворковала Хильда и замолчала.

Такое начало точно не предвещало ничего хорошего. Так Хильда обращалась к Золушке, только когда была сильно взбешена, или при папе, но сейчас папы рядом не было.

– Да, ма.

– Ты ничего нам не хочешь сказать?

«Нам» звучало тоже не слишком ободряюще. Видимо здесь готовится суд, осталось только узнать по какому поводу.

– Хочу. В саду расцвела первая роза. У неё чудесный аромат. Но, похоже, никому это не интересно.

– Ты ещё и грубишь, мерзавка! – на секунду вспыхнула Хильда. Обе девочки подались вперёд, словно ожидая команды «фас». Но Хильда тут же взяла себя в руки и продолжила спокойным голосом:

– Золушка, ты совершенно не ценишь заботу. Я ухаживаю, кормлю, обшиваю, обстирываю тебя, а ты вот так портишь вещи. Зачем ты надела чистый чепец на этот мерзкий грязный ботинок?

Золушка могла бы сказать, что обстирывает их прачка, а готовит кухарка, а заплатки на свои старые платья ставить приходится самой, но из предыдущего опыта хорошо знала, что такая фраза закончится длительной истерикой Хильды и обеих сестёр. А во время этих припадков Хильда сквозь икоту и сопли обязательно пожалуется отцу, что Золушка снова её попрекает, что, мол, пришла на всё готовое, что и она, и дочки – дармоедки в доме. У отца в такой ситуации глаза становятся стальными, он холодно просит: «Повтори что ты сказала». Если пытаешься произнести только последнюю фразу без всех предыдущих, получается, что так оно и есть. А про весь разговор ведь не спрашивают. Тем более что или Хильда, или Клара обязательно прервут на полуслове: «Да она постоянно так говорит».

Потом отец долго успокаивает Хильду. Сделать это бывает трудно, поэтому в ход обычно идут обещания купить новое украшение или платье. Когда буря немного стихает, Ви