Моя навеки, сквозь века
Дело первое. Главного военного прокурора Империи Российской Павлова В. П.
24 декабря 1906 год Санкт-Петербург.
Василий Александрович Слепцов.
– Графу Бобринскому и сочельник нипочём! – Екатерина Алексеевна всё терзала салфетку. К слову, салфетку эту, хозяйка дома вязала уже год как. Аккурат с прошлой зимы. – И нынче заседательствует на встрече предводителей губернского дворянства. Наденька с Сонечкой будут с минуты на минуту… Вася!
– Да, маман, – Василий Александрович оторвался от письма и удостоил мать взглядом.
– Вася! Сонечка – изумительная девочка! Она давеча читала стихи, ах, Васенька, как жаль, что тебя вызвали прямо перед балом, слышал бы ты те стихи! А то, что точными науками интересуется, то не беда, детки вот как пойдут… там не до физик и алгебр будет, – несчастную салфетку стало жаль. Пусть в святые дни и под запретом рукоделия, но корзинка с ними всегда ждёт Екатерину Алексеевну у камина.
Глядя на красивые, изящные материны руки, что словно живут своей жизнью, Василий отчётливо представил их на себе – так же судорожно поправляющие пуговки сорочки, лацканы пиджака, не забудут и выдернуть белоснежный краешек манжеты… бррр!
Штабс-капитан Василий Александрович Слепцов передёрнул плечами.
Вот бы куда-нибудь… да хоть на ту же войну, а ежели не на войну, так на Кавказ, или же в Персию – там тоже место для него найдётся, а лучше всего… в Арктику! На полярный круг в экспедицию. Так надёжнее – в Арктику Екатерина Алексеевна ни за что не отправится, а вот в Персии, али на Кавказе, может и заиметь охоту побывать.
В залу вплыла дама. Дама эта появлялась всегда, когда дело начинало попахивать скандалом. Четыре года, как Василий приобрёл сие жилище – успел заприметить закономерность.
– Надежда Александровна, мать твоей Сонечки, свои забавы в браке и не подумала бросать. Что навело тебя на мысль, что дочь её окажется смиреннее? – с Сонечкой Бобринской вопрос пора закрыть, иначе маман как-то да изловчится, а Василий и опомниться не успеет, как уже крепко женат будет на дочке Бобринского. И если против самого графа Василий ничего не имел, разве только раздражение в связи с активностью последнего в японском вопросе, то дочка его, завсегдатая всех на свете странных кружков, помимо равнодушия вызывала в Василии лишь недоумение. Более прочего, вольный холостяк, с гордостью носящий сие звание, искренне не понимал, как природа могла так налажать, что Софья Алексеевна уродилась девицей, да ещё и дворянского сословия.
Дама, невидимая для матери, повисла над корзинкой.
– Так ты и приструнишь! – Екатерина Алексеевна всплеснула руками, не думая, о тут же улетевшей салфетке. Аккурат сквозь даму. – Наденька лишь оттого астрономией балуется, что граф в Зимнем бывает чаще, чем дома. Но ты же у меня умный мальчик – молодой жене ты будешь уделять столько времени, сколько потребуется, пока та не поймёт, что в тягости и чтобы думать не думала ни о чём, кроме супруга.
Призрачная дама тонко улыбнулась. От улыбки той, её округлые щёки чуть задрожали. Хозяин поймал её взгляд, сузил глаза, давая понять – далече отлети, чтобы материным возмущением не подпитываться.
– Нет маман. Такую пострелицу детьми не удержишь. И ежели вам то угодно, то сами вы и будете ездить по заграницам, вылавливая собственную невестку, чтобы с внуками встретиться, – бумаги отправились на дубовый столик, коль скоро уж всё одно – по новой перечитывать.
Василий откинул голову, уставился вверх, созерцая деревянные панели потолка. Красивый потолок, а женитьба нынче – всю работу Фуфаевского, в которую архитектор душу вложил, коту под хвост пустить. Зря что ли, он на тот модерн соглашался? Да с призраком за переделку воевал?
Негоже так чужой труд не уважать. Потому как новая хозяйка, как пить дать, заново ремонт под себя начнёт, как у них, замужних женщин водится, а вторую переделку, когда-то неприметный особняк на Большой Конюшенной, может и не сдюжить.
– Я и сама могу… – откуда не возьмись в руках матери оказалась всё та же многострадальная салфетка.
– Ммм? По заграницам? – надо бы Улитину написать. Они, конечно, не сговаривались, но то Василия промах – он, было сам поверил, что порадовать матушку своим присутствием на праздничном ужине – хорошая идея.
– Отчего ж по заграницам? – Екатерина Алексеевна потянулась к колокольчику. – Софья пусть по заграницам, а я здесь, с внуками, на Большой Конюшенной.
Дама удовлетворённо прикрыла глаза. Вот уж, кто в этом доме понимает маменьку.
Удивительное дело, что ни его, Василия, ни Софьи Алексеевны мнение, госпожу Слепцову не интересовало.
Дверь – большая, резная, с растительными узорами, отворилась, ещё не успела Екатерина Алексеевна прозвонить. Тоня – девушка пятнадцати лет от роду, хоть и с хитрыми глазками, но больно уж сноровистая, за что мать её и держит, осталась стоять в пороге, вцепившись в латунную ручку.
– Там записка Василию Александровичу, – по всему видно, что и самой ей не по душе нести дурные вести барыне. Потому как записка – часто неотложные дела у штабс-капитана.
– Вася! Ну Бога ради! Какая записка?! Сочельник ведь! Бобринские будут с минуты на минуту. И… Софья…
Ну, она хотя бы перестала быть Сонечкой, и то хлеб.
– Кто принёс? – он проигнорировал мать, вытянувшуюся по струнке в кресле, сделал жест девушке.
Дама-призрак не постыдилась вытянуть шею, хочет попытаться углядеть, кто написал.
– Мальчик-посыльный, – горничная в мгновенье ока очутилась подле барина и протянула запечатанный конверт.
Василий пренебрёг ножом, так же, как и Тоня подносом, зная, что барин не терпит промедления в делах в угоду порядкам. Распечатав конверт, он быстро пробежал глазами короткую записку от Герасимова.
– Вели коня подать, – расторопная девица, кажется, и сама уже неслась в людскую. – Маман, служба, – штабс-капитан гвардии склонился к руке матери, пока та хватала ртом воздух, – не ждите меня.
вычитала
– Верхом?! Вася…
– Некогда…
Главный, а впрочем, единственный мужчина в доме, покинул своих дам.
Рука, затянутая в перчатку уже скользила по кованым перилам гранитной лестницы, взгляд Василия скользил по лепнине на стенах, а мысли были уже там, в недавно запущенной конторе американцев. Что-то стряслось в Зингере, прямо в сочельник.
“Только дипломатического скандала нынче не хватает. Ещё и американцы…”.
Благо, езды тут, от силы пять минут.
Особняк на Большой Конюшенной всё же согрел светом своего хозяина, заставив того удовлетворённо вздохнуть.
«А начальник охранки почём зря капитана дёргать не стал бы. Как там было… “приставленная охрана доложила о посторонних в здании… ночью, свет жгли”».
Неужто ошибся Василий и все разговоры о германских шпионах, кои только прикрываются торговой деятельностью, правда?
Лягнул пятками коня, глянув на конюшенный императорский дом – в здании в четыре этажа кое-где ещё горит свет, словно переговаривается с одиноким газовым фонарём возле дома. Конюшенный комплекс огромен не только размерами, но и историей – точнёхонько на углу штабс-капитан проехал призрака старого конюха. Дед этот, сколько Василий себя помнит, на углу этом и стоит, небось, там душа и покинула тело. Дальше в Шведский переулок, минуя конюшни и дома Шведской церкви… шведы! Даже в Петербурге ухитрились с комфортом разместиться своим городом.
Вот и сейчас несколько неотошедших витает над крыльцом их храма.
Кабы он так не спешил, остановился бы, послушать Божьи песни, ныне же – недосуг. Тем паче, что и в этом доме со стороны Малой Конюшенной, когда-то Конюшенном лазарете, где ныне Придворный музыкальный хор, тоже доносится концерт. Что у них за расписание?
Василий неоднократно хотел полюбопытствовать, мать, быть может, сводить. Только каждый раз, проезжая мимо – не до того было, а пешком же – всё бегом. Полупрозрачный раненый с перебинтованной головой смотрит из окна на капитана гвардии, пытается понять: авось, увидит, поможет.
Василий давно научился прикидываться – ничего не вижу, ничего не знаю.
Выехав на Екатерининскую набережную и напрямик до Невского – утопленники… десятки поди, только на Екатериненском канале, а сколько таких по всему Питеру? – Не счесть.
Василий зарылся поглубже в шинель. Самый короткий путь, он же самый холодный. Будто сама Кривуша, которую люди загнали в гранит, мстит за то людям. Не только холодом, но и зловонием, что сейчас, в скачке, в мороз, почти не чувствуется, но вот летом…
Даже на соседнюю Большую Конюшенную доносится зловоние.
Лучше бы засыпали её, воду эту, право слово. Собирались ведь, только не решились.
Вот он, Итальянский мост, что в нём итальянского, Василий решительно не понимал: деревянный, как и многие другие. Разве только, что бедолага Колпицын, соорудивший мост на собственные средства, ни возмещения, ни разрешения брать по копейке за проходку от властей не получил. И водовоз поныне тут. Ещё мальчиком Василий видал его здесь, тогда еле ноги унёс, не сумев объяснить потерянному, заплутавшему мужику, что тот помер давно…
“Тоже мне… итальянский мост”.
Надобно Италий – езжай в Италии. Тут Русь-матушка, со своими правилами.
То есть без правил.
Отсюда, с переправы этой, как на ладони открывается вид на строящийся собор – Василий обернулся по привычке, мысленно хоть, но всё же осенил себя крестом. Не мог не осенить: храм тот неведомо, когда достроится, пусть хоть век строят, но сколько будут строить, да и потом, когда откроют святое место, каждый русский человек вспоминать должен, что неразумный народ со своим отцом способен сделать. А отец – вовек не забывать, что не все сыновья сыновьи чувства хранить способны, а голодные, тем паче.
На то место Василий и сам ходил. Государь, хоть и мёртвый, да всё же государь. Штабс-капитан его же, Императорской гвардии, царю и после смерти хотел послужить. Только Бог милостив, и не держит боле ничего на этой земле царя, который народ свой освободил.
Далее дом, в котором сам Некрасов комнаты снимал… писателя уже давно там не найти, а он, поди ж ты, всё ещё светится, отбрасывая лучи из окон на наметённые сугробы.
Вот и он, дом американский. Василий спешился недалече, кликнул трактирщика, чей трактир ещё сто лет назад рядом стоял.
– Любезный! – мужик, что сидел под фонарём, даже не дёрнулся. За столько-то лет, поди привык, что всё не его окликают.
Василий повторил зов, остерегаясь выходить на свет. Ежели в здании кто засел – хорошо увидят.
Мужик, наконец, встрепенулся.
– Скажи-ка, мил человек, давно ли кто входил в ту дверь?
– Барин! Да как же это?! Я уж и не чаял! Барин! Отец родной! – трактирщик бухнулся на колени, и штабс-капитану, уже привычно, пришлось объяснять и сулить: сперва дело сделаем, а позже я тебя честь по чести на свет отправлю. – Никого не было! Вот те крест! – толстые, хоть и призрачные пальцы перекрестили тело широко, размашисто – привычно. – Свет только был! Как засветилось всё! Я наперво уразумел: за мной, пора, – пока он говорит, всё время трясёт косматой башкой. – Но нет. Тогда подумал, что всё! Конец настал всему свету Божьему и все теперича полягут… но нет.
– Я сегодня вернусь за тобой, как здесь управлюсь. Вернусь и провожу тебя. Жди.
Мужик, пребываючи в экстазе, забыл, видать, что нет на нём шапки, как и шубы, да и потянул сам себя за волосы, силясь честь оказать.
Василий ушёл, направляясь туда, куда, если узнают, что входил ночью гвардеец – скандала не избежать. В этом уродливом, огромном, кичливом здании квартируется ещё и посольство американцев.
Он потянул на себя ручку – ожидаемо, дверь заперта. От соседнего здания отделилась тень, чиркнула спичка – соглядатый охранки. Василий подошёл и тот без слов, глазами одними, кои только и видно из-под нахлобученной папахи, показал на людскую дверь.
Ну что ж… орёл американский, может здание и хранит, только не от Русских Гвардейцев.
В холл он вошёл с людской, чёрной стороны, аккурат позади лестницы. Впотьмах было бы не столь удобно, если бы не американцы с их большими окнами, через них, думается, сам снег освещает всё внутри.
Неживой строитель – капитан глянул на него в упор, спрашивая: “где?”. Тот оказался понятливым и кивнул за стенку, куда Василий тут же прошагал.
Изумление – самое мягкое слово, что пришло на ум военному.
Василий выругался, когда увидел вжатую в стену девушку. Живую девушку.
Та, кажется, и вовсе не дышала. Смотрела на гвардейца таким странным взглядом… в нём одновременно читался испуг и… счастье?
Девушка дёрнулась, будто хотела не то обнять, не то запрыгнуть на гвардейца, но передумала и ещё сильнее вжалась в стену.
– Что вы здесь делаете? Вы одна? Как вы сюда попали?
Страх из глаз ушёл в миг, стоило только прогрохотать мужскому голосу.
Очень странная реакция.
Очень. Потому как обычно, этим самым басом, штабс-капитан мог и всю свою роту разом усмирить.
– Через дверь? – голос барышни звучит тонко, словно рассеивая искорки радости.
И улыбается. Так улыбается, что Слепцов усилием подавил порыв разулыбаться ей в ответ.
Она протянула руку и кончиками пальцев тронула рукав шинели.
– Это ты… ты… настоящий…
Сюр.
Она не спрашивала, а словно убеждалась.
А ещё радовалась. Так радовалась, словно брата родного увидела.
– Что вы здесь делаете?
Она судорожно огляделась. Взгляд её остановился на золочёной, но в свете ночи кажущейся серебрянной швейной машинке на постаменте.
– За платьем пришла. А здесь закрыто. Представляете? Вот незадача! Но я уже осознала свой промах и как раз собиралась уходить, а тут вы…
Незнакомка явно пыталась заговорить зубы сотруднику охранки.
– Здесь нет платьев. Здесь продают машины, что эти платья шьют, – говорить очевидное, что знала вся столица было неловко даже.
– Тем более! А пойдёмте отсюда, а? Вась…
И он было пошёл. И даже ногу в тяжёлом сапоге от пола оторвал, подразумевая, что барышня за ним проследует, и резко повернулся.
– Вась… вась… Васильевский остров! – и Слепцов выдохнул, прогоняя подозрительность.
– Вам на Васильевский надобно?
– А, нет, не надо, говорят, там красиво, – они двинулись к выходу, в ту самую дверь, через которую прошёл капитан. – Кунсткамера там, эрарта… – она взмахнула в воздухе тонкой ручкой, а Василий засмотрелся – он ждал, что с кончиков её пальцев должны посыпаться искорки.
Особенно здесь, на улице, в свете редких фонарей сверху, и будто подсвеченная снегом с земли.
И вновь тень отделилась от стены. Он медленно кивнул, давая понять, что всё хорошо.
Искорок не было, вместо них из приоткрытых губ незнакомки вырывались облачка пара. Её белоснежная шубка сразу заиндевела у ворота и она то и дело поглядывала на штабс-капитана, а затем ненадолго глядела под ноги и снова на него.
Они миновали часовой магазин Мозера. В окнах-витринах поблёскивали часы всех красот и мастей, нарядно уложенные помеж веток хвои.
Петербург с приходом Рождества совсем другим становится, словно сходит с картинок детских книжек писателей-немцев. Чудно, как раньше Василий этого не замечал.
– Эрарта? – на незнакомку хотелось смотреть. Даже не так: ею хотелось любоваться. Только невозможно себе представить, как это, любоваться вот так открыто девицей. Она оскорбится, и будет права.
И на город хотелось смотреть. Единственное, на что не могла повлиять эта диковинная барышня, так это на то, что как и ранее, так и теперь, человек, что видит призраков, не хотел смотреть на людей.
Когда живые смешиваются с мёртвыми… разглядывать, силясь понять, кто из них кто – недолго и ума лишиться.
Но слово необычное Василия заинтересовало. Небось, ресторация новая на Васильевском? Или каток?
– Эрарта, – она так сильно радостно кивнула, что тяжёлая её шапка съехала набок, открывая светлые, золотые словно, волосы. Завитые, явно уложенные, только то ли барышня прытка без меры, то ли горничная её работу свою спустя рукава делает. Причёска растрепалась, оттого выглядела девица растрёпанной, а у Василия возникли мысли, по какой другой приятной причине могла бы женщина такой сделаться. И за мысли те стало стыдно, неловко. Особенно, когда вновь окинул взглядом явно дорогой мех шубы, у столичного мастера пошитый, шапку в цвет, да белоснежные сапожки, из-под юбки мелькающие.
Снегурочка.
Он вновь так залюбовался, что и не заметил смены настроения своей спутницы. Радостная только мгновение назад, теперь она стала озабоченной, словно испуганной.
– Слово такое, впрочем, вы не слушайте меня, я болтаю всякий вздор. Мне так говорят…
Она говорила, как есть, болтала вздор, а Василий заставлял себя не улыбаться, глядя, как пар орошает розовые губки.
– … ? – тишина. Девушка замолчала, ожидая ответа на свой вопрос. Сделалось неловко. Снова.
Да и дом, цвета топлёного молока, около которого они проходили, хотелось миновать поскорее. Лет тридцать назад, когда лже-пророки и экстрасенцы уже вовсю орудовали в столице, в доме этом первом устраивали сеансы спиритизма.
– Я… эмм… я вынужден представиться, – нашёлся он, не находя возможности выйти из сложившейся неловкости. И пусть, итак все возможные приличия нарушены, где искать того, кто сможет свести такое знакомство без урона девичьей чести. И чуть ускорил шаг.
Она рассмеялась звонко, заливисто, запрокинула голову, вновь теряя шапку, отчего захохотала ещё громче.
– Я уже подумала, что вы этого никогда не скажете! – в смехе она взялась за предплечье Василия, словно только опора может помочь ей не повалиться со смеху. – Но ты… вы, вы меня не слушали совсем!
Он скупо улыбнулся, признавая её правоту, вместе с тем словно в страхе спугнуть этот момент.
– Вы странно говорите… откуда вы?
Смех прекратился. И снова в голубых глазах мелькнул страх. Быстро – вспыхнул и потух.
– Я родилась в Австрии, – иностранная подданная, значит католичка, вернее всего, – но с детских лет живу в Петербурге, я говорить выучилась здесь.
Всё ладно, только сотрудник охранки не мог не отметить, что теперь она стала слова выговаривать медленнее, подбирая, больше не лепеча быстро и странно. Вновь испугалась чего-то? И пусть он пока не знает ни кто она, ни откуда, но точно знает, что не должно быть у неё страха. Не подле него.
Дорога кончилась удивительно быстро. Василий и опомниться не успел, как стоял на Гороховой, у дома в четыре этажа песочного цвета, что главным фасадом глядит ровнёхонько на Адмиралтейский проспект. Дом немцев-мебельщиков Гамбсов.
– Что же… кхм, как понимаю, здесь ваш дом? – он кивнул на сам дом, отчего-то не глядя на неё.
Капитана пробрало зло на самого себя: отчего не спросил у неё адрес заранее? Повёл бы её дальней дорогой.
Перевёл взгляд на заснеженный сад подле сияющего адмиралтейства – да этот же сад занял бы целых пять минут.
– Ну что ж… – стоять и мяться возле входа, пусть и со стороны Гороховой – не самая радужная картина. Барышне, очевидно, и самой неловко, а ну как ещё и торопится?
Преодолевая не пойми откуда взявшуюся робость, он всё же поглядел на свою спутницу – и снова она улыбается! Где делаются такие барышни? – лёгкие и хрупкие, невесомые словно. Словно сам ангел с небес спустился к нему, к Василию.
– Позвольте представиться… – штабс-капитан не успел договорить: из-за угла показался человек. Ничем непримечательный с виду мещанин: серое пальто, чёрная шляпа – конторский служащий обыкновенный, если бы не неживой, шедший за его спиной след в след. Именно последний заставил Василия думать быстро и решительно, потому как одет он был в матросскую форму.
Не станет просто так призрак матроса за живым ходить.
Ещё ярки в памяти картины из Кронштадта – минёры, роющие себе могилы, и генерал Адлерберг, насмехающийся над несчастными. Тот, который руководил судом, и видел, к чему приводит пропаганда и брожение среди людей, должен был убояться, или хотя бы задуматься, но вместо того лишь убедил сам себя и царя в невозможности переворота и всесилии самодержавия.
Василий был там, и, словно, помнил лицо этого солдата, хоть и не может быть такого.
Нерешительность и скованность как рукой сняло и уже не было здесь кавалера, не знавшего, как подступиться к понравившейся барышне. Одной рукой он обхватил девушку за талию, другой придержал за спину, подразумевая, что барышня и растеряться может от такого поворота, и прильнул к ней в поцелуе, разворачиваясь спиной к прохожему, закрывая и свою даму от него.
Тяжело отворилась дверь и, без сомнений, человек в сером пальто проник в дом.
Можно было окончить поцелуй и извиниться, Василий так бы и сделал, если бы как только схлынул азарт не понял вдруг, что она отвечает.
Поцелуй, что был прикрытием, неким механическим действом, вдруг стал пылким и бесконечно нежным. Она целовала его так, как могла бы целовать только любимого: с пылом, до последнего выдоха отдавая всю себя…
Он не смог противиться. Невозможно себе представить, чтобы прерваться, и не дай Бог, ещё и извиняться начать, объяснять ей, что поцелуй этот, прикрытие только.
Когда миллион лет прошло на земле, остались лишь они. Василий всё так же прижимал её к себе, касаясь губами её лба, чувствуя, как девушка тяжело дышит ему в шею.
– Снег пошёл… – зачем-то сказала она. А если бы не сказала, то он бы и не заметил. – Мне пора, да и вот здесь, вот так… – он опустил руки, переставая её удерживать. – До свидания, – последний взгляд уже не смеющихся голубых глаз, мокрая капля от снежинки на кончике маленького носа, и она сорвалась с места, скрываясь за дверью.
“До скорого свидания”, – сказал он про себя, ничуть не сомневаясь, скоро они вновь увидятся. Обязательно увидятся, и когда она станет смотреть на него без страха, он обязательно узнает, что делал этот ангел сегодня в потьмах, в доме, где квартируется американское посольство. Но не теперь, теперь нужно подождать, приручить, дать привыкнуть к себе.
Такими рождественскими подарками разбрасываться он не привык.
Перебежал дорогу, устраиваясь подальше от газового фонаря, но так, чтобы видеть сразу два входа – парадный и с Гороховой.
Ждать штабс-капитан Российской Императорской армии умел. Другим, в прежние дни, погоны не давали.
Он чертыхнулся, вылез из сугроба, в который угодил, задумавшись.
Сейчас, как никогда, Василий очень хотел ошибиться. Редкие прохожие торопились скорей попасть домой в Рождественский сочельник, или же привычно ускоряли шаг подле второго дома на Гороховой, где размещается градоначальство и арестное отделение. Народ русский сам не знает, кого больше боится – лихого человека, или жандарма. Но если он, Василий, окажется прав, то что же вынудило подпольщика не побояться, заявиться прямо к дому градоначальника, откуда только съехала охранка?
Что ж, посмотрим-поглядим.
Он даже не успел позу принять, как та же дверь распахнулась и из неё… выпорхнула его белокурая чаровница.
“Час от часу не легче” – сплюнул в сердцах.
И словно тело с разумом разделились: вбитые в подкорку инстинкты отказали и он, который должен был нынче стать тише того снега, что валит большими хлопьями, пошёл к девушке. Только когда она увидела его и заозиралась, он понял, как лопухнулся. Наблюдать требовалось! Мало ль, что она такая ладная и вся из себя… волшебная? Террористы и провокаторы и не такими умеют прикидываться.
– А что ты здесь… – начала она, как Василий схватил её с места и приставил к стене дома.
– Что за игры?
Ни одна здравомыслящая, и даже не очень барышня, в такой час одна гулять не отправится.
– Я… мне… у отца гость поздний, а мне в спальню мимо кабинета, а там дверь открыта, вот я и…
– Забоялась.
– Забоялась, – вздохнула она и, наконец, подняла на него глаза. – Пустите же.
И он только хотел послушаться, как дверь приокрылась и недавно вошедший, так заинтересовавший Василия человек, вышел вон.
Тревожно оглянулся, взгляд его задержался на втором доме и пошёл прочь, поправив воротник.
Призрак матроса проследовал за ним.
– Позже. Возвращайтесь в дом, – отдал распоряжение штабс-капитан и последовал за подозрительным субъектом, держась в некотором отдалении.
– Что вы задумали? – шуршащий шёпот, перекрывающий, впрочем, шум набирающейся вьюги, раздался сзади, когда мужчина сделал первые шаги.
Он развернулся слишком резко, но то от неожиданности лишь. Хоть это и было лишним: Василий прекрасно понял, кто именно увязался за ним.
Следовало вернуться, всыпать, явно непоротой в детстве девице, и всё же загнать её в дом, да дверь подпереть. И план хороший, и действенный, особенно по части “всыпать”, но… время!
– Вернитесь домой!
– А вы? Вы, явно, следите за тем человеком. Зачем?
Он задержался лишь чуть, давая ей настигнуть его, поровняться. Господи, что же он делает?…
– Возвращайтесь домой…
– Нет.
Вот уж такой решительности он от неё не ожидал. Посмотрел внимательнее на посерьёзневшую красавицу.
– Вернитесь домой, я позже…
– Одна? – её глаза открылись широко-широко, ресницы затрепетали. – Далеко ведь… как же я одна…
Чёрт побери! Ведь правда!
– В таком случае, – он взял её руку и просунул под свой локоть, – поможете мне с маскировкой, парочку будем изображать, – и вновь она удивила: вместо того, чтобы запротестовать, оскорбиться, да или просто, наконец, удивиться! Она прильнула к нему ещё ближе, да так естественно, будто сотни раз так делала.
Нехорошие мысли, что гуляла она вот так, и не раз, штабс-капитан погнал прочь. Не бывает таких глаз у распущенных девиц.
– Кто этот человек?
– Я не знаю.
– Почему мы его преследуем?
– Наблюдаем, – поправил он её.
– Почему мы за ним наблюдаем?
Он подавил вздох:
– Я не знаю. Моя очередь спрашивать: как вы очутились в доме американцев?
– В книж… в Зингере?
– В нём, в нём…
Она немного помолчала, Василий очень надеялся, что не подыскивала ложь.
– Я не могу вам рассказать, – точно. По-другому и быть не могло. Не могла такая барышня оказаться по одну с ним сторону. – Не сейчас, я обязательно расскажу, но потом.
Ну уж спасибо! Не нужно мне никаких “потом”! Только как бы лучше о ней доложить… жалко дурочку. В кабинетах Гороховой 2 церемониться с ней не будут, ни за красоту, ни за обаяние…
– Если вы пообещаете мне, что отречётесь от ваших идей, от того, что привело вас туда, что отныне вы забудете о всех ваших идеалах и станете верноподданной Русского Государя, – Василий опустил, что в таком случае он просто не доложит о ней, но проследит, чтобы девица больше не якшалась с подпольщиками и говорунами.
– Сдурел? – он сам то же и подумал, когда услышал. Уж подобных слов от такого ангела он никак не ожидал. Опешил. – Простите! – смутилась она и снова схватила его за локоть, который было бросила. Продолжила шёпотом: – я не имею никакого отношения к политике! Чем угодно могу покляться! Я была там исключительно из личной… глупости. Это случайность.
– Журналистка? – даже если и так, даже если она и не из компании студентов, говорунов, террористов. Не обязательно напрямую играть в политику, чтобы оказывать участие.
– Никогда! – он поглядел на неё, не в силах боле игнорировать её пекущий взгляд. – Поверьте мне. Я обещаю, вы обязательно всё узнаете, – ладошка её, в белоснежной варежке, принялась гладить рукав его шинели, – я не интересуюсь политикой, только историей, немножко, – улыбнулась чуть грустно. Странная, непонятная Василию мольба была в её голосе. Словно от веры его зависит её судьба.
Он кивнул. Борясь с желанием вновь коснуться губами губ. И вовремя!
Объект слежки чуть замедлил шаг и вытянул голову, видно, вглядываясь в дом напротив. Пятидесятый номер по Невскому, Василий силился вспомнить, что за жильцы здесь, какие конторы…
– Стойте, – он остановился, притянув к себе несопротивляющуюся барышню. – Делаем вид, что милуемся, а мне нужно подумать.
Издательства… проверенные и более чем надёжные, газета и журнал, проверенные по сто раз… не то… музыкальный магазин какого-то немца, книжная лавка юридической литературы – тоже нет… люди… вспоминай!
И вспомнил, когда человек медленно пошёл по проспекту, наперерез, к этому самому дому.
– Павлов…
– А?
Он проигнорировал, страшась упустить мысль: года три назад в этом доме поселился Владимир Петрович Павлов, в прошлом году занявший пост главного военного прокурора Империи. Но не то главное, а другое: на Павлова открыта откровенная травля газетчиками и чиновниками, которых главный прокурор не мешкая снимал пачками, стоило им только хоть единожды себя скомпрометировать. А по его, Василия, сведениям, Павлов всё чаще и чаще получает письма с угрозами смерти, но ничего не делает – в доме как не было, так и нет охраны, а живёт семья главного военного прокурор Империи жизнью мещан, имея только горничную и кухарку.
И вот всяких сомнительных объектов, кружащих у его дома…
– Вы сказали Павлов?
Василий кивнул.
– Он живёт здесь, – она кивнула на дом, – и сейчас внутри должен быть маленький дворик для семьи, там он выгуливает трёх своих пуделей.
– Что ещё вы знаете? – внезапно сильно он потряс её за плечи.
Девушка замялась на миг.
– На днях его убьют.
– Сведения точные? Кто ваш источник? Организатор?
Барышня чуть пискнула, Василий сразу одёрнул руки.
Ещё один теракт. И каким-то образом она оказалась в это втянута. Сей же час под замок! Неважно куда, на Гороховую, или сразу на Мойку… или к себе, на Большую Конюшенную… пусть посидит. Чуть припугнуть, а там она всё расскажет, как миленькая…
Хлопья снега летят медленно, издеваясь будто – тянут, дают время найтись ей с ответом.
Какая же мерзость и дрянь творится вокруг, если даже вот такое чистое, невинное создание, и то не верит в его страну, в его царя.
Если даже она, рождённая в далёкой Австро-Венгрии, взращённая, чтобы давать жизнь, даже она задействована в отбирании этой самой жизни. И что хуже – и она туда же, мир менять, порядки новые заводить…
– Я не участвую ни в каких кружках, – она сняла рукавичку и голой рукой обхватила его руку в кожаной перчатке. Ладошка утопла в коже и засияла. Два противоборствующих желания: обхватить эту тонкую ладошку, зацеловать каждый пальчик и укутать, спрятать вновь в тепло рукавицы… и второе: сжать до хруста, до боли, чтобы бросила игры и созналась во всём! – Я знаю будущее, – она сама сильно сжала его пальцы, как в капкане, словно страшась, что сейчас он вырвет руку, перебьёт, рассмеётся, не поверит, – знаю, что это нелепо и звучит как чушь, но поверьте мне: его убьют до нового года, это я точно знаю, – штабс-капитан не шевелился, и она продолжила быстро, сбивчиво: – утром, он выйдет выгуливать собак и его застрелят. Матрос, он беглый, не помню, как зовут, потом его схватят, но прокурор умрёт. Ему нужна охрана…
– Что ещё вы знаете?
– Конкретно, немного. В целом – страна падёт. Будет война с Германией, следом за ней гражданская, царя, многих приближённых убьют, вся власть перейдёт к народу…
– Это чушь! – он вырвал руку, – мужик и дня страну не удержит!
– Верно, поначалу. Царя сместит интеллигенция: профессора, адвокаты, богачи, многие дворяне поддержат их… что-то вроде парламента, но потом приедут другие, они сейчас, по-моему, по заграницам: Троцкий, Ленин, они сместят правительство и сделают власть народа, сами останутся де-факто теми же царями.
– Чушь! Невозможно! Пусть сейчас кто-то из дворян и не верит в царя, но чтобы какие-то мещане…
– Будет гражданская война. Красные – народ и белые – дворяне. Вы будете воевать за белых, белые хотели восстановить монархию с Романовым ли, с Колчаком…
– Колчак – географ!
– Это сейчас! – она тоже прикрикнула, словно копируя его тон: – Всех убьют, ты понимаешь? Всех наследников! Брата царя, сына… Колчак, Врангель – они будут управлять белыми. Колчак ненадолго станет правителем, но красные и его арестуют. Ты умрёшь где-то в эмиграции, за границей. Ничего не будет! Не будет твоей России! Все ваши, – она взмахнула руками, показывая, словно, всё вокруг: – дома, дворцы, роскошь, ваша эта честь, и остальная лабуда! Ничего не станет! Сожгут и усадьбы, разграбят, а вы – дворяне, будете бежать в чём мать родила и работать таксистами и швеями…
– А вы?
– И я… – она опустила руки, будто выдохлась. – Если ничего не изменим, мы все умрём. Моего батюшку скоро первого растерзают, потому что немец – так они будут нас называть… Война начнётся.
Такое нельзя выдумать!
Так невозможно врать!
Голубые огромные глаза сияют ярче звёзд.
Василий пялился на жирного, золотистого поросёнка в витрине лавки гостинного, у которого они стояли, из пасти животины торчал пучок зелени, а по кругу от него яблоки. Свет в лавке давно выключен, но ночью в граде Петра он и не нужен.
– Не будет ни балов, ни приёмов, ни гвардий. Сейчас уже всё идёт, они… пока их давят, пока не удаётся, но они научатся хорошо планировать свои акции, будут готовиться, и когда вся армия будет на фронтах, а люди устанут от войны, они взорвут страну изнутри. Мы подпишем позорный мир, поезд императора остановят, он будет ехать из ставки к себе, царевны заболеют корью, ему сообщат о беспорядках, город станет Петроградом, а английская династия возьмёт фамилию Виндзоры, весь мир будет против немцев и всего немецкого, поезд царя остановят, кто-то из генералов, как же его… Русский? Есть такой? Он, кажется, или нет… Алексеев? Блиииин! Не помню, кто, они убедят Николая, что для всей страны лучше будет, если он отречётся, и он подпишет отречение. За себя и сына. А потом и Михаил тоже…
– Хватит!
– Карандашом.
– Что карандашом?
– Почему он мог подписать отречение карандашом? – она так быстро говорила, что Василий не знал уже за какое слово цепляться слуху, – историки спорят: то ли хотел потом вернуться, и чтобы бумагу признали недействительной, или наоборот, грифель на бумаге остаётся навечно…
– Пожалуйста! Хватит! – голова разболелась нещадно. Василий стянул перчатки, сунул в карман шинели.
– Поросят этих тоже не будет, вот я к чему. Вы – знать, будете голодать на чужбине, а крестьяне ваши здесь. Мало чем лучше, но свобода нам, то есть им, важнее… сильно болит? – она обхватила его голову руками, поверх его ладоней, заглянула в глаза. – Я хочу помочь. Вам не всё равно, мне не всё равно. В конечном итоге, мы умрём и скоро. Давай просто попробуем? Попробуй мне поверить…
Он попробовал. Не из-за запальчивых речей, или красивых глаз, хоть и стоит признать: в таких красивых глазах подобного запала он ещё не видал. Матрос… беглый матрос, как и призрак, увязавшийся за тем человеком. Может статься, товарищ по партии.
Рождество, два дня после, и ныне, двадцать седьмое декабря, третий день, как Василий боялся отлучиться от дома пятьдесят на Невском. Хоть Алиса и сказала, что убийство произойдёт утром, он не мог отлучаться… Хотелось разорваться, но за первым домом на Гороховой пришлось приставить слежку. А ну как беспокойная девица Кос, вторая по старшинству дочь подданного Австро-Венгрии, Иоганна Коса, основателя фирмы “Кос и Дюр”, занимающихся отделочными работами по всему Петербургу. Даже дом Фаберже, на Большой Морской, они отделывали. А ну как девица эта ещё чего удумала?
Протестанты, как и думал Василий.
Пригляд нужен за такой барышней. Потому как барышня, а особливо, потому как такая барышня – приманка для неприятностей. А ежели окажется, что наврала она – как есть выпорет. Задерёт юбки и как…
Отчего-то процесс воспитания великовозрастной смутьянки в виде порки, воображение никак не рисовало, а вот то, что рисовало… Такого лучше бы не представлять, особенно, когда сидишь в засаде.
Чувство такое, что он уже примёрз к этой лавке, подле гостинного двора, напротив дома прокурора. Василий перевернул очередную страницу “Освобождения”, номер, хоть и прошлогодний, но вдруг, удастся поймать ещё одного либерала на живца… Ох не зря закрыли такую паршивую газетёнку! Какие речи, какая бравада!
Павлов вышел как всегда, в девять часов. Василий огляделся – четверо из тайной охраны поблизости, по периметру ещё девять, отсюда не видать. Всё как всегда: за кованой оградой видно, как прокурор, уже немолодой мужчина с зачёсанной кверху пышной шевелюрой, густыми усами и бакенбардами, присел, чтобы спустить с поводка своих пуделей.
Писарь, по форме своего ведомства, вывернул с Садовой и приближается к воротам, цель держит мимо, в руках разносная книга… матрос! Есть! Плывёт, голубчик, следом!
Дальше мешкать нельзя, Василий скинул шапку, подавая знак охране и те сорвались с мест. Вынул наган. Плевать на обывателей, плевать, на прохожих! Злодей не увидел, или наоборот, решился на последний шаг и бросился прямо на Павлова, что прохаживался, заложив руки за спину. Выстрел, следом за ним стреляет и Василий, видя, как раненый в руку Павлов выхватывает свой револьвер. Штабс-капитан попадает в ряженого, выбивая оружие из его руки.
Люди вокруг бегут, кричат, но Василий их не слышит. Живой! Прокурор стреляет, но оружие даёт осечку, а люди охранки уже скрутили злодея. Павлов в недоумении смотрит на собственный револьвер, не понимая, или наоборот понимая, что только что произошло.
Револьвер дал осечку!
Кабы не Алиса! Если б не её рассказ, было б кончено сегодня!
Прокурор бросает оружие в сугроб, резко скидывает шинель и бросается на неподвижного преступника. Рычит в исступении.
– Ваше высокоблагородие! Он не опасен! – Василий заслоняет собой дорогу Павлову. – Нельзя, ваше благородие, его нужно взять живым…
Из дома к барину бегут швейцар и дворник. Через миг – жена прокурора, с воплем в одном капоре. Не пойми кому она кричит:
– Коля! Папу убивают! Коля! Папу убивают! Коля!…
Женщина не видит, что она, почитай, раздета, челядь, прохожие, лающие собаки…
– Коля! Папу убивают!
Не замолкает ни на миг, кричит, все слова её, беспрерывно повторяясь, слились в один животный крик.
– Успокойтесь! Ради Бога! Опасность миновала, – попытался капитан, но она, словно, и не слышала.
– Елена! Уймись немедленно! Всё обошлось! – гаркнул Владимир Петрович и её как обрубило вопить, она бросилась к нему на грудь и громко зарыдала.
– Тьфу ты… – ругательство от призрака матроса прозвучало очень нецензурно.
Василий не подал виду, что услышал. Он не сомневался, призрак проследует на допрос за товарищем, а когда тот расскажет всё, то можно будет и с неживым поговорить.
Террористы, хоть живые, хоть мёртвые, всё одно – идейные. И этот оказался идейным, уже потом, после приговора и казни Николая Егорова, одного из организаторов Кронштадтского восстания и неудавшегося убийства Павлова, товарищ этот так и не заговорил.
– Нам нужно серьёзно поговорить! – провозгласила Алиса, глядя вниз, на базар на льду Фонтанки, стоя у Аничкового моста.
Кто бы объяснил Василию, отчего при этих словах ему сделалось так нехорошо? Сразу как-то неприятно сжалось в животе, в дурном предчувствии.
– Чинят-чинят, никак не починят, – пробухтел Василий, понимая, что просто оттягивает неизбежное. Сейчас она скажет, что знать его не хочет, что дела у него опасные…
– Мы должны сотрудничать, – бревно, которое рабочие передавали из рук в руки на переправу по льду выскользнуло у строителя с рябым лицом и скатилось через призрак молодой девушки, бродящей туда-сюда по льду. Не иначе, как под его, Василия, взглядом. – Мы совершили невозможное! Вместе! – тут же принялась пояснять она, – вы только представьте, сколько всего мы сможем сделать! Как много изменить! Мы спасём вас, в смысле, всех…
Она снова болтала. Болтала свои глупости, то срываясь на крик, то едва шепча, а он, штабс-капитан гвардии Василий Александрович Слепцов, ничего не мог разобрать, кроме того, что теперь вместе они дела какие-то делать будут… и такое редкое для Петербурга солнце сегодня светит так, как светило, когда он бывал зимой в Брянской губернии, и так… живо становилось на душе, и он улыбался, улыбался…
Дело второе. Лишённого гражданских прав, ссыльного без сроку в Сибирь Л. Д. Бронштейна.
6 января, 2027 года, Санкт-Петербург.
Алина Петровна Слепцова.
– Ты точно дойдёшь? Уверена? – я рассмеялась на один и тот же, третий раз звучавший вопрос мужа.
– Уверена, – чмокнула Васю в щёку. – Тут идти-то, пройдёмся, пиши водителю.
Вася набрал сообщение Сергею, под моё мурлыканье ему на ухо: Вася-Вася-Василёк… собственного сочинения песня, между прочим!
– Алин, на каблуках, – поцокал он языком, резко останавливаясь у книжного, – постой, детка, что-то мне нехорошо…
Муж принялся яростно тереть под грудью, там, где сердце. Я ничего не успела! Совершенно ничего! Уже через несколько секунд, он побледнел, бухнулся на колени, смотря на меня с ужасом и немым вопросом – отражением моего взгляда.
– Вася, Вась… Боже мой! – заорала я, вынимая из кармана телефон. – Господи, как позвонить в скорую? Вася? Вася!
Телефон выпал из рук.
Ничего не вижу из-за слёз, а реальность ходит ходуном.
– Позвоните в скорую! – проревела, хватая Васю за плечи, падая на колени возле него. – Вася? Что? Милый, родной, что болит…
– …
Ничего не сказал! Пытался, но не смог.
Упал! Закрыл глаза и упал! Прямо на тротуар. Мимо шли люди, кто-то подходил, что-то говорил, как сквозь тяжёлый вакуум до меня долетали звуки…
– Отпусти его, – мужской, очень звонкий голос раздался рядом и я увидела молодого парня, блондина, присевшего рядом со мной на корточки. – Ты не даёшь ему уйти, отпусти, я помогу, – он попытался взять меня за руку, но я резко дёрнула ладонь на себя.
– Мне не нужна помощь! Мне нужен мой муж!
Я вопила, но как ни странно, на нас никто не реагировал, скорая давно уехала, оставила после себя бумажку в моих руках.
– Его время кончилось, – такой же брюнет, с идеально-красивым, добрым лицом, присел по другую сторону от меня, – ты должна отпустить, пожелай ему покоя, захоти этого всем сердцем и мы проводим душу…
– Нет! – я покачнулась, резко вскочив на каблуках, – где мой телефон? Водитель. Я сейчас поеду туда, я никогда его не отпущу, слышите?
– Мы можем помочь тебе, облегчить тяжесть потери…
– Пошёл ты на хрен со своей помощью! Не смей меня трогать! – он опять тянет свои руки, улыбаясь, как блаженный. Почему-то самым важным сейчас мне видится не дать ему меня коснуться, словно он может забрать не только боль, но и память, желание бороться.
– Алина, – блондин тоже встал, показывая мне голые ладони, жестом: “не трогаю”, – Василий умер, пришло его время, ты не можешь его вернуть, никак, твоя эгоистичность держит его душу здесь, не даёт ему уйти.
– Нет.
– Вот же шь! – без огонька ругнулся брюнет. – Просто смирись. Всё, теперь ты вдова, жизнь не заканчивается…
– Пошёл на хрен!
Они просто не понимают, что говорят.
Они, другие, никто… никто не знал такой любви, какую знала я. Ни одну женщину так не любили и не боготворили, как меня мой муж. Без него…
– Мне нечего здесь делать без него, заберите и меня, – я глянула на Невский, по которому даже ночью неслись машины и уже знала решение: если они сейчас отказываются…
– Есть… один… вариант… – очень несмело начал блондин, боязно глядя на брюнета.
– Валяй! – он махнул рукой и скрестил руки на груди. – Ну и упрямая же ты баба, Алинка.
– Если ты его так любишь, мы можем отправить тебя к нему в другое время, ровно в это же время… интервал сто двадцать лет. Так: сто двадцать лет назад, двести сорок… Он будет другим, немного, но душа его. Это будет он.
– Стоп! Сто двадцать лет? У него… есть жена? Как это вообще…
– Алина! Человек умирает, потом душа перерождается, что непонятного… О! Кстати, – блондин листает телефон и не смотрит на меня, ищет там что-то, – а они родственники с твоим мужем, и зовут его там Василий… твой Александрович? – я кивнула, – и он, Слепцов. Дед его, хотя нет, прадед, или…
– Отправляйте!
– И да, он там не женат, – да мне без разницы уже! Будь у него там хоть семь жён, полюбит он меня! – Тридцать лет, служит в гвардии, монархист, работает на охранку.
– Отправляйте!
– Ты понимаешь, в какое время попадёшь? Даже если вы там и будете вместе, скоро революция, война, вы и там недолго проживёте.
Плевать!
– Условия? – не может их не быть.
– Куда ж без них, – усмехнулся брюнет, разблокировав свой телефон, принялся читать: – вы меняетесь жизнями с Алисой Кос – лютеранка, подданная Австро-Венгерской Империи, девятнадцати лет от роду, лютеранка, – он повторил, поигрывая бровями, – обратишь её в православие, – погрозил указательным пальцем. – Если появятся дети: воспитывать их в православной вере. У тебя останутся воспоминания Алисы, а эта девица прекрасно устроится в твоей жизни, в этом времени, – он обратился к брюнету: – Мих, кажись, это идеальный вариант: Алиска там точно скоро дел наворотит, что её в Сибири сгноят, а это время для неё. Алина, вместо того, чтобы под машину броситься, направит свою энергию в… другое русло. Да и Слепцов – глядишь, и по-другому жизнь повернётся…
– Оукей! Я-то не спорю, – брюнет сунул телефон в карман и хлопнул в ладоши: – готов? Имей ввиду, что будет, если начнёшь там рассказывать, что пришла из будущего…
– Нельзя? – то-то я подумала: маловато правил.
– Да говори, что хочешь, – открестился Миха, – тогда тебя быстренько закроют в больничке, а там точно уж, благодарная публика. – Он чуть нервно провёл рукой по волосам: – вроде ничего не забыл. Алина, запомнила? Вера, помалкивай про скачок из будущего, – я кивнула, – давай, Гавр.
– Готова? – Гавр, в смысле, брюнет. – Меняем! – кивнул сам себе и начал пальцами хватать воздух, развёл широко руки, промеж которых водоворотом закружился сизый туман. – В этом же месте, не забудь, – круговорот всё ширится, – время: двадцать ноль девять, дата: двадцать четвёртое декабря, тысяча девятьсот шестой год, – воздух клубится всё быстрее и быстрее, – Миха, я готов, Алина, теперь ты Алиса, на счёт три: один… два… три! Пошла!
И я пошла!
Сделала маленький шаг и меня просто затянуло в этот круг. Только и успела, что увидеть, как Гавр мне беззлобно подмигнул, Миха улыбнулся.
– Задай-ка левее на шесть метров! – услышала крик блондина. – Про детей не забудь! За тобой должок! И кольцо обручальное сними, попаданка…
Меня выплюнуло в здании, не на улице.
Несколько мгновений потребовалось, чтобы зрение привыкло к полутьме, а дальше… я хотела отдышаться. Просто собраться силами, прежде чем идти в дом Алисы. Осознать, принять.
Господи, что же я наделала!
Что бы ни было, что бы не случилось здесь – это шанс. Тысяча девятьсот шестой год… вот сейчас мне очень сильно не хватает Васи, хотя бы его назидательно-поучительной историко-политической сводки с жутко умным и слегка заносчивым видом.
Мамочки… вот, кто грезил о том, чтобы попасть в это время. Не я.
Нужно собраться. Даже пара лет здесь, с ним, стоит целой жизни без него там.
Нужно найти его… узнать, где он живёт. Алиса Кос никогда не слышала о Василии Слепцове.
Гулкий звук неспешных, осторожных шагов, и, когда я увидела его, чуть не бросилась ему на шею. В следующий миг хотелось разреветься от ужаса, от той картины, ставшей перед глазами, где он умирает, а я ничего не могу сделать.
После, когда шли по Невскому, страх – это ведь не он. Похож и очень, но другой. Этот робеет и отводит глаза, смущается, отмалчивается. Мой муж не стеснялся никогда, с самого знакомства он знал, что я стану его и не скрывал этого… устоять перед его напором, харизмой, у меня не было никаких шансов. Этот же Василий… он смотрит на меня, как на… китайскую вазу.
Он и не он одновременно.
Кольцо, которое я чудом ухитрилась снять, поцелуй…
Потом посетитель этот в отцовском кабинете…
Я просто хотела пойти на Большую Конюшенную, посмотреть на наш дом.
Дом, ставший нашим семь месяцев назад. Вася, любивший историю со всем пылом своей огромной души, грезил о том, чтобы выкупить дом, который до революции принадлежал его предку. Младший брат его прадеда, герой всех войн, в которые успел пожить, эмигрировал, когда белые проиграли. Он умер заграницей, не оставив наследников. Васю и назвали в честь него, полный тёзка…
Василий Александрович Слепцов.
Он не просто тёзка. Он – человек, который жил для меня, любил меня, показал простой девчонке из обычной неблагополучной семьи, как это, когда тебя любят так, словно ты лучшая из женщин. Где тебе не нужно выстрадать своё счастье, бояться ошибиться, сделать что-то не так, чтобы тебя не заменили другой.
Он просто любил меня, а я любила его.
Это не было удобством, приспособленчеством, выгодой. Единение душ – вот что это было. Он не смог бы без меня, а я не хочу жить в мире, где нет его.
Мы шли в полной тишине, слыша только хруст снега под ногами. Если мой Вася здесь, если это он, я готова на что угодно, чтобы прожить с ним хотя бы день, даже если это будет только один, последний день.
Особенно сейчас. Пусть он меня не знает, пусть и не подозревает, как может меня любить, я смогу показать – моя рука на его локте, широкий шаг, что стал сейчас чуть уже для моего удобства, кроткие взгляды, полные ничем неприкрытого любования.
Однажды он уже меня полюбил. Полюбит вновь.
У меня не было времени и возможности думать об этике и морали. Только на днях он водил меня по Невскому и так рассказывал об убийстве, случившемся сто двадцать лет назад, что я будто видела и прокурора, чья честность многим стояла поперёк горла, трёх его пуделей, резвящихся в снегу, его смерть. И обезумевшую женщину, на руках которой умирает её муж…
Вася любил историю. Мы смеялись, что, как только закончим ремонт, заработанных денег нам уже хватит на спокойную старость, а он пойдёт преподавать. Он рассказывал об этих людях так, что я видела их перед глазами: их жизни, их судьбы оживали, переставая быть безликими статьями из википедии. Даже я, технарь до мозга и костей, инженер, видящий уродство его Петербурга, даже я заразилась его любовью к старым зданиям, но больше к их истории.
Я просто не смогла смолчать, когда услышала, что эта женщина ещё не рыдала над телом расстрелянного мужа, что всё можно исправить. Что Павлов будет жить и работать дальше…
А уж когда там, на мосту, он, такой счастливый, всё с той же, чуть одержимой улыбкой рассказывал, что убийства не случилось, я чётко поняла, что все положенные принципы о людях, которые не родятся, законах, которые не примут… всё это идёт на хрен, потому что он может жить. И я в лепёшку расшибусь, чтобы не случилось той войны, из-за которой ему придётся бросить дом и умирать в одиночестве.
Что бы ни случилось, на этот раз мы умрём вместе.
Но прежде, чем умереть, я из кожи вон вылезу, но с хрена-с-два опущу руки.
А так как сутки напролёт нарезать круги у дома этого Слепцова невозможно физически, я занялась делом.
А самое первое из дел у Алисы Кос – добиться учёбы.
За то, как она устроится в моём мире я перестала волноваться почти сразу: эта девушка и здесь чем только не успевала заниматься. Самой главной её проблемой было письмо в моей сумочке, которое, попадись её папеньке, свело бы старика в могилу.
Писало ей руководство бестужевских курсов (1), сообщало, что прошение девицы Кос рассмотрено и они готовы проэкзаменовать её для поступления на историко-филологический факультет.
Надо же: готовы они. Убедились, что девица благородная и платежеспособная. Можно и экзамен устроить. Диковато, что в любое время года можно сдать экзамен и начать учиться, не дожидаясь сентября.
Проблема даже не в высшем образовании, хоть в этом времени, наличие такового у женщины, это скорее и есть больше проблема, чем предмет гордости. Сложность в том, что ни в истории, ни в филологии я ни черта не смыслю. Память Алисы не в счёт. И если уж тратить здесь снова годы на учёбу, то учиться я буду тому, что люблю.
Договориться об экзаменах на физико-математический труда не составило, теперь же предстоит задачка посложнее, и это не экзамен по астрономии и биологии.
Чтобы женщина получила образование, муж или отец должны ей это позволить. Лично.
“Лучше я буду оплакивать твою смерть и ходить к надгробию, чем вынесу позор, что ты сидишь за университетской скамьёй!” – слова Иоганна Кос пространства для манёвра мне не оставляют. Он ни за что не изменит своё мнение.
Но вот фиктивный брак…
Попросить можно какого угодно из тех рабочих крестьян, которых Алиса тайком учит читать и писать. Знать бы законодательство, насколько сложно будет получить развод? О том, чтобы попросить сейчас жениться на мне Василия, и речи не идёт. Если в нём осталось хоть что-то от моего мужа, то плыть к нему в руки нельзя никак. Как и показывать заинтересованность.
У Алисы плана не было. Она и не верила до конца, что осилит поступление.
Пошёл снег и мне только и осталось, что припустить поскорее. Метро здесь пока не придумали, да и мужа и личным водителем пока у меня нет. Собственно, если бы и был, водить ему тут… если только хороводы.
Путь с Васильевского на Гороховую неблизкий.
А вот то, что много времени на раздумья – это минус.
Мысли, мысли, мысли.
В этом мире мне слишком не хватает фонового шума: музыки, сериала, ютуба, в конце-концов. Вот и думается разное, наедине с собой. Мысли о доме, правильно ли я сделала, что вообще сюда отправилась? Или стоило смириться?
Подставила лицо к небу, ловя крупные хлопья кожей – избавиться от надоедливых мыслей. Ничего не изменить. Это мой мир, моя жизнь. Независимо от того, настанет ли революция, образование мне нужно получить. Положиться на волю случая – авось, повезёт, и меня удачно выдадут замуж… ну нет!
Домой я не пошла. В конце концов, хоть память Алисы и осталась при мне, родственных чувств к её семье во мне не вспыхнуло, а вникнув в их отношения, и подавно…
Миновав конногвардейский манеж, я отправилась прямо, на Исаакиевскую площадь, вместо того, чтобы свернуть к Адмиралтейству.
Метель разыгрывается и словно заволакивает собор серой завесой.
Так странно понимать, что вот он – стоит, а пройдёт сто двадцать лет, сменится страна и не одна, всё поменяется, а он всё так же как сейчас, будет стоять. Феноменально то, что я там, в далёком будущем, в другом совершенно мире так же ходила вдоль него. Хожу и сейчас. В прошлом. Уму непостижимо!
По привычке подняла взгляд, любуясь на своё любимое: попытку увековечить себя в людской памяти. Фронтон над центральным, сейчас, входом в собор, украшает барельеф. И, вроде как, ничего такого нет в том, что какой-то, даже не знаю, какой святой, благословляет очередного римского императора, толпа вокруг кланяется святому, кроме одного – чувачка, который полулежит на чили, а в руке держит миниатюрную модель Исаакиевского собора. Что тут сказать – как строитель – строителю: браво, господин Монферран. Сотни лет пройдут, а обыватели, если случайно задерут голову, вдруг, и озадачатся: что это за хозяин жизни? Ни бог, ни царь над ним не властен!
Любованье – любованьем, но погода ждать меня не будет. Поторопилась дальше, по Малой Морской, на Гороховую, так, чтобы мимо своего дома не проходить.
Вырулила как раз к пятому дому. Он-то мне и нужен!
Анастасия Николаевна, директриса “Невского ангела” (2) как всегда на своём месте: за столом при входе, кутается в пуховый платок:
– Алиса Ивановна! Голубушка!
Обмен реверансами и я уже бегу во двор в маленькую дворницкую, где меня ждут ученики.
Вошла в маленькое, светлое помещение, раздеваться не стала. Этот Питер не отличается теплом домов. Лишь расстегнула верхнюю пуговку шубы.
Ученики мои, только я вошла, как испуганные воробьи, бросились врассыпную от газеты, над которой нависали.
– Ну и шустрая же наша барышня! Сейчас помереть! – сиплый, надсадный голос Прокофия.
– Как не шустрить? – ответила себе под нос, уже смахивая крошки со стола, морщась от запаха, теперь-то я знаю: малороссийской чесночной колбасы. – Жена гостинец передала? – Прокофий, молодой и крепкий мужчина, лет тридцати, довольно кивнул. – А что у вас там за чтение такое? – немного покоробило, что, стоило мне войти, они попытались спрятать газету. С Алисой они читали и обсуждали их вместе.
– Так это… барышня, – замялся второй, Алексей. – Как-то недовольная ты стала, молчаливая… или стало что?
– Да нет, – я присела за стол, достала из ящика букварь, бумагу, стальные перья, чернильницу и карандаши. П