Штангист: назад в СССР
Глава 1
Курганинск, Краснодарский край. Май 2024 года, Российская Федерация
– Вы не правы, – покачал я головой. – Я сам поговорю с ним.
– Как это не права, Василий Николаевич?! – Молодая учительница по имени Марина Ивановна возмущенно округлила глаза. – Это вы не правы. Вы только физрук, и такие вопросы решать не можете.
Учительница сердито глянула на виновника всего «торжества».
– Скажи, Никита, с кем ты подрался?! – Спросила она строго.
Белобрысый мальчишка двенадцати лет понуро опустил взгляд. На его мордашке фактурно горел свежий фингал. На губах раскрылась маленькая ссадина. Мальчик виновато опустил голову. Он будто бы боялся заглянуть своей классной руководительнице в глаза.
– Ни с кем, – буркнул мальчик. – Я упал.
– Так, – Марина Ивановна подбоченилась. – Драться нельзя! Нельзя, понимаешь? Вы же этими своими разборками и мне, и себе проблем доставите! Вам родителей в школу вызовут, а мне директор выволочку устроит! Ох… – Она устало тронула лоб, – класс сложный, а тут еще и вы…
– Марина Ивановна, – нахмурился я и встал между понурым мальчиком и его разозлившейся классной руководительницей. – И что вы хотите сделать? Отругать обоих мальчишек?
– Ну… Я… Как-нибудь решу этот вопрос. Может… проведу с ними какую-нибудь воспитательную беседу. Скажу, что так вести себя нехорошо…
– Это не поможет. Отойдите. Вы только хуже делаете. Травить мальчика точно никто не перестанет. Сказал же: я поговорю с ним сам.
Марина Ивановна раздраженно уставилась на меня. Я понимал что она переживает. Из-за драки учеников, у нее могут быть проблемы в школе. Правда, сдается мне, еще сильнее она боялась конфликта с родителями.
Да уж… Учительница молоденькая совсем, в дочки мне годится, а еще упирается.
– Слушайте, Василий Николаевич, я знаю, чему вы его научите! Вы что, не понимаете, что драться в школе строго запрещено? Надо скорее…
Я устало вздохнул и перебил девчонку:
– При всем уважении к вам, не мешайте.
– Что? – Удивилась молодая учительница. – В смысле?
– В смысле, – я с ухмылкой глянул на мальчика, мы встретились с ним взглядами. – Что у нас с Никитой сейчас будет настоящий мужской разговор. И уверяю вас, вы со своей стороны не посоветуете ему ничего полезного. Только, напротив, усугубите ситуацию.
– Да что тут можно посоветовать? – Ответила учительница, помолчав пару мгновений. – Это же нарушение школьной дисциплины! Драться нехорошо!
– Нехорошо, – согласился я. – Но иногда приходится. Обстоятельства бывают разные. Все. Подождите в сторонке. Мы недолго.
– Василий Николаевич, вы всего лишь физрук, это…
– Это мальчишки. Если вы вмешаетесь, только все усугубите, – с легким нажимом сказал я и терпеливо повторил: – Подождите в сторонке.
Учительница недовольно засопела, но все же, поддалась моему твердому взгляду. Хмыкнув, она сложила руки на груди, защелкала каблучками прочь. Пройдя вдоль высокой, полной широких окон стены школы, женщина поднялась по ступенькам к ее входу.
– Обиделась, – хмыкнул я. Потом с трудом, преодолевая боль в больной спине и коленях, я опустился к мальчишке.
На улице было прохладно. Первая часть мая выдалась дождливой. Бугристые тучи заполонили небо. Весенний, но зябкий ветер беспокоил стройные кроны высоких тополей, высаженных вдоль всего школьного корпуса.
– Поймался, да? – Спросил я с улыбкой.
Мальчик молчал, потупив взгляд.
– Ну скажи, с кем ты подрался?
– Я упал, – повторил Никита.
– Какой ты ювелир. Упал прямо налицо, причем умудрился приложиться именно скулой. Никит, ну хватит тебе. Обещаю, я ничего никому не расскажу. Все это останется между нами.
Мальчик помялся еще пару мгновений, потом все же ответил:
– Ну… Ну я и правда не подрался.
– Вот как?
Глазки школьника блеснули и помокрели. Он сконфуженно отвернулся и принялся утирать мордашку.
– Меня побили…
– Кто?
Он снова поджал губы, помотал головой.
– Если я расскажу, еще раз побьют.
– Я же сказал, – терпеливо повторил я. – Я никому ни ничего не скажу. Вообще никому. Наш мужской разговор останется только между нами.
Мальчик помолчал еще немного, потом решился:
– Федя Островной. Это он со своими дружками сделал. Они испортили мне пенал. Пинали его по коридору, как мячик. А когда я сказал, что б прекратили, мы поссорились, и они позвали меня за школу, на разборки.
– И там тебя побили, так? – Спросил я.
– Н-нет. Я хотел убежать, но меня караулили, и, когда поймали, отвели за школу, – Там меня Федя и ударил.
– Федя Островной, – я хмыкнул. – Он же на полголовы ниже тебя. Килограмма на три легче. Чего же ты сдачи не дал?
Мальчик снова замялся, стал топтаться на месте, не зная, куда деть руки.
– Мама говорит, что драться нехорошо.
– А что говорит папа?
– А у меня нет папы, – ответил мальчик несмело.
– Понятно, – протянул я, – Ладно. Смотри, что я тебе скажу, Никита. Драться и правда нехорошо. Однако мальчикам и мужчинам иногда приходится. Ничего тут не поделать. И если тебе нужно защитить себя или своих близких, иной раз по-другому никак. Лучше уж подраться один раз, чем самому быть грушей для битья всю жизнь.
Мальчишка молчал в угрюмой задумчивости.
– Я не хочу быть всю жизнь грушей для битья, – проговорил он несмело.
Я улыбнулся его словам. Мальчик кое-кого напоминал мне – меня самого. В детстве я тоже был слабым и робким, но смог воспитать в себе стержень характера. И спорт мне в этом очень помог. Уверен, так сможет и Никита. Только мальчишке нужно немного помочь.
– Скажи, ты спортом занимаешься?
– Ну… Нет…
Я оценивающе осмотрел мальчика.
– А ты неплохо сложен. Когда подрастешь, костяк у тебя будет крепкий. Не думал заняться тяжелой атлетикой? При определенных усилиях ты бы добился хороших результатов. Ну и многому научился бы. Например, не бояться Феди Остравнова. Да вообще никого не бояться.
– Как это? – Заинтересовался мальчишка.
– А так это. Тяжелая штанга на соревнованиях бывает страшнее пяти Федь Островных. А штангист все равно перебарывает себя и подходит к ней, чтобы покорить.
– Лена Селезнева, с которой я сижу, – немного стеснительно сказал мальчик, – говорила мне как-то, что мне не хватает характера.
– Любой спорт воспитывает характер, – кивнул я. – Тяжелая атлетика тоже. Вот смотри. В субботу я везу детей на местные краевые соревнования, в Невинномысск. Если хочешь, поезжай с нами. Только мне нужно письменное разрешение от твоей мамы. Заодно и посмотришь, что это за спорт такой. Ну так что? Хочешь с нами?
– Х-хочу, – несмело решился мальчик.
– Только есть один момент, – я хитровато ухмыльнулся. – Федя Островной тоже едет. Он у меня в группе по тяжелой атлетике тренируется.
Глаза мальчишки наполнились страхом.
– Вот тебе и первое испытание, – поднялся я. – Если не побоишься Феди и придешь, то это будет твоим первым шагом в воспитании характера. Да не абы какого, а мужского. Ну пойдем. Скажем Марине Ивановне, что мы придумали, как тебе помочь.
После разговора с Никитой я вернулся в свой кабинет. Ну как кабинет? Каморка при входе в широкий спортивный зал школы. Заваленная различным спортинвентарем, коморка вмещала, кроме них, стол – мое рабочее место, стеллаж для документов, другой стелаж со школьными наградами, которые завоевали в разных соревнованиях ребята, и еще один, самый важный. Там хранились и мои советские награды по тяжелой атлетике.
Я тяжело уселся за свой письменный стол. Этот мальчишка, Никита, не шел у меня из головы. Я понимал, почему мне так хотелось помочь ему.
Вспомнилось, как мой отец, который был офицером, говорил мне, еще совсем ребенку, что обидчикам нельзя прощать оскорбления. Что всегда надо давать сдачи, что бы ни случилось. Всегда и во всем идти до конца. Если подумать, если бы не его слова, возможно, в юности, я и не добился бы в спорте таких высоких результатов.
Поднявшись, я подошел к своему стеллажу с наградами. Там висела целая стопка старинных, еще советских медалей. Их я заработал еще в школе, пока покорял юношеские спортивные разряды. Однако, были там и другие медали.
Взяв одну из них, я осмотрел ее. На маленьком золотистом кругляшке был изображен мужчина, воздевший над головой штангу. Под фигурой мужчины была надпись: «Первенство ДСО «Ударник». Ее я заработал после школы, практически за две недели до ухода в армию. Вместе с этой медалью я получил и «Кандидата в мастера спорта».
На миг, в душе моей даже зазвучали отголоски того волнения, что я чувствовал на соревнованиях в молодости. В груди потеплело от воспоминаний о моем прошлом, о победах, проигрышах, тяжелой работе и, после нее, новых победах.
Я пробежался взглядом по медалям, заработанным в армии, когда я выступал за сборную части. На глаза сразу попалась весящая на верхнем уголке стеллажа медаль за первое место в соревнованиях первенства Белорусского военного округа. Тогда, служа в армии, я взял первое место и звание мастера спорта. Эх… были времена…
Тогда, в СССР, чтобы покорять вершины, нужны были только желание и трудолюбие. Все остальное даст тебе страна. А сейчас, без денег, даже в нормальную спортшколу не попасть…
Было там и множество других наград: медали, почетные грамоты, кубки первенств края, медали за второе и первое место на первенстве РСФСР. С этих соревнований у меня, молодого двадцатиоднолетнего штангиста начался путь в по-настоящему большом советском спорте.
А потом взгляд упал на памятные фотографии. Я, молодой, крепкий и сильный, с моим тренером по тяжелой атлетике, Николаем Владимировичем. Он готовил меня к первенству СССР. В те времена, будучи горячим, наивным молодым человеком, не раскусил я, что меня вгоняют в перетренированность, что Владимирович тренирует меня не ради моих побед, а ради собственных тренерских амбиций.
– Вернуть бы то время, – прошептал я, погрузившись в собственные мысли. – Уж сегодняшний я бы вывел тебя на чистую воду, Николай Владимирович Черенков…
От этих мыслей заныла левая кисть, пальцы будто бы вспомнили тяжелый разрыв сухожилий, после которого путь в большой спорт стал мне закрыт.
Из мыслей меня вырвал телефонный звонок. Смартфон вибрировал на рабочем столе. Я сел на стул, ответил. Звонила бывшая жена.
– Вася, – раздался в динамике ее голос. – Ты не забыл?
– И тебе привет, Таня, – сказал я. – Если ты звонишь по поводу денег Лене на обучение, я уже перевел их ей.
На том конце провода на секунду повисла тишина.
– Почему ты отправил их ей? Мы договаривались, на мою карточку.
– Если деньги предназначены моей дочери, пусть она их и получает.
– Вася… Мы же договаривались… Ты же знаешь, какое у нас положение сейчас…
– Поэтому я и перевел деньги сразу Лене. Я не собираюсь гасить долги твоего мужа, как получилось в прошлый раз.
– У Коли сейчас проблемы в бизнесе… Но…
– А в девяностые был такой перспективный. «Новый русский», – проговорил я. – Ты сама сделала этот выбор.
– Вася, тогда, на своих трех работах, ты совсем про семью забыл! Мне было тяжело!
– Я работал, чтобы содержать тебя и наших детей, Таня. В девяностые всем было тяжело. Не одной тебе.
– Ну, хватит! – Разозлилась Татьяна, – я уже сто раз слышала и про твои сложности, ты еще про свое больное сердце начни мне рассказывать!
– Больное сердце, которое я посадил, стараясь прокормить вас, – напомнил я. – Я все сказал. Деньги Лена будет получать от меня напрямую. Разговор окончен.
– Вася! У нее семь пятниц на неделе, она…
– Все, пока, – перебил ее я и положил трубку.
Отложив телефон, я тронул прикрытые веки. Обернулся, снова взглянул на свои медали.
«Будь у меня шанс на вторую жизнь, – подумал я, – я не допустил бы всех тех ошибок. Все было бы по-другому».
В субботу стояла привычная уже серая погода. Всю ночь лил обильный весенний дождь. Старенький школьный автобус ПАЗ-4234 немного натужно тарахтел своим поношенным двигателем. У открытой кабины стоял старичок-водитель Степаныч. Вместе с молодой классной руководительницей Мариной Ивановной они наблюдали, как дети грузятся в машину, готовятся ехать в Невинномысск.
В то утро сердце у меня шалило с самого утра. Наевшись таблеток и решив, что мне все же полегче, я собрался и поехал в школу на велосипеде.
– Василий Николаевич, – позвала меня Марина Ивановна, когда я подошел к автобусу, – у меня тут недобор по ученикам. Пятерых нету.
– Не пришли? – Спросил я.
– Да нет, бегали тут где-то, – пожала она плечами. – Да только в автобус не сели. Вы их нигде не видели?
Я глянул на свои старенькие часы «Луч», которые ходили у меня еще с советских времен. До отправки оставалось минут двадцать.
– А кого нет? – Спросил я.
– Так, – учительница заглянула в свой смартфон, в котором, видимо, хранила список учеников, – Нет Никиты Трофимова, Сергея Барышникова, Артема Сиренко, Вадима Мельникова и Федя Островного. Я пробовала звонить мальчика, но не берут. Наверное, телефоны на беззвучный поставили.
Понятно. Значит, у ребят очередные разборки. Ну ладно. Щас уладим.
– Постойте здесь, – сказал я. – Я их поищу. Наверняка где-то тут, на территории школы балуются.
– Я с вами, Василий Николаевич, – выступила вперед классная руководительница.
– Будьте здесь, – возразил я.
– Я догадалась, в чем тут дело, – не унималась девушка. – У этих пятерых снова драка! Я наблюдала за Никитой и Федей. Они явно не дружат.
– Надеюсь, вы не вмешивались? Не читали им нотации и не воспитывали? – Нахмурился я.
Девушка хотела что-то сказать, даже открыла рот, но замолчала. Опустила взгляд.
– Будьте здесь. Я все улажу сам, – сказал я.
Ребят было найти несложно. Я почти сразу наткнулся на них у приземистого здания старого уличного туалета, которым никто не пользовался уже много лет. Пацаны собрались в кучку за ним, и галдели, выясняя отношения.
Я аккуратно подкрался со стороны задней, дальней от мальчишек стены, стал слушать их звонкие голоса. Хоть и не совсем разборчиво, но кое-что уловить я мог.
– И что ты сделаешь, сопля? – Надменно проговорил Федя Островной, – Опять заплачешь?
Окруженный четверыми мальчишками Никита, опустив голову, стоял у стенки.
– Что вы стоите? – Прошептала мне неизвестно откуда взявшаяся у меня за спиной Марина Ивановна. – Вы же видите, они его щас побьют! Что, боитесь вмешаться?! Тогда я сама!
Девушка попыталась было выйти из-за стены, но я остановил ее.
– Я велел вам оставаться у автобуса.
– Но я…
– Не вздумай ходить туда, девочка, – покачал я головой строго. – Если ты вмешаешься, то Никите не будет жизни в этой школе. Он должен разобраться сам.
– Я… да вы что?…
– Все будет хорошо, – заверил я. – Если что-то пойдет не так, я вмешаюсь.
– Да его же щас побьют… – пискнула девушка.
– Я много лет работаю с мальчишками. Своим вмешательством ты только навредишь Никите. Навредишь так, что всю оставшуюся жизнь он будет трусом. Будет самой жизни бояться.
Удивившаяся девушка молчала.
– Просто доверься мне, – добавил я.
Отвернувшись, Марина Ивановна кивнула.
– Хорошо, – кивнул я в ответ. И глянул на ребят, которые, занятые своими делами, даже и не замечали нас.
– Отойди от меня, – решился сказать обидчику Никита.
Слова мальчика заставили меня улыбнуться. Сам факт, что он пришел, не побоялся Островного, многое говорил об этом пацаненке.
– А то что? – Хмыкнул Федор.
– А то я тебя ударю.
– Что?! – Рассмеялся он, и его дружки поддержали своего лидера мерзковатыми смешками. – Ты? Меня?
Он толкнул Никиту в грудь.
– Ну, давай. Бей. Чего ты?
Толкнул второй раз.
– Чего не бьешь?
– Василий Николаевич… – Обеспокоенно шепнула мне на ухо учительница.
– Тихо, – Шикнул я на нее.
– Ну?! Чего ж не бьешь?! – Распалялся Островной, в очередной раз, пихая Никиту. – Че? Трусишь?
– Отвали от меня, – проговорил холодным тоном Никита.
– А то че? – Он заглянул в глаза Никите, стал пихать его грудью в грудь. – Че ты сделаешь, сопля?
Внезапно Никита сам оттолкнул Остравнова. Опешивший от этого хулиган уставился на мальчишку дурными глазами.
– Ну, – проговорил я себе под нос. – Давай, Никита.
Никита смело шагнул к обидчику и дал ему кулачком прямо в глаз. Островной бухнулся на попу, уставился на Никиту, а потом искривился, стараясь не заплакать. Дружки Остравнова удивленно и даже изумленно смотрели на вставшего над Федей Никиту.
– Не лезь ко мне больше, понял?! Ни то получишь! – Зло крикнул Никита.
Остальные ребята даже отступили, попятились от мальчишки и не зная, что делать.
– Ты… Да я тебя… – Всхлипывая, встал Островной. – Я тебе сейчас врежу!
– Только попробуй, будешь тогда знать!
– Федя, да пошли, – сказал один из мальчишек. – Мы на автобус опоздаем. Ехать надо.
– Подождите! – Крикнул Островной. – Я его так не оставлю!
– Да харе, Остров, – поддакнул второй. – Ты че, Николаича не знаешь? Он щас возьмет да и без нас уедет. А я эту поездку ждал.
– Ну, – добавил третий. – А че ты вообще до Никиты докопался? Он же нормальный пацан вроде.
Мальчишки поддержали третьего и один за одним потоптали из-за туалета. Островной, в бессильной обиде еще пару мгновений смотрел на Никиту, а потом встал и ушел. Последним, с улыбкой на лице, отправился к автобусу и Никита.
– Вот видишь? – сказал я, оборачиваясь к Марине, – он справился сам.
– Василий Николаевич? – Учительница нахмурилась. – Вам плохо? Вы какой-то бледный.
– Все хорошо. Сердце с утра пошаливает, – отмахнулся я. – Возвращайся к автобусу. Я сейчас приму таблетки и подойду.
– Ну че? – Спросил я у белого, как смерть мальчишки. – Полегчало?
– Ага, Василий Николаевич, – покивал мальчик, только что вернувшийся в автобус.
Ребенку стало плохо, и пришлось остановиться, чтобы его не вырвало прямо в салон.
– Витя, – Выпрямился я и глянул назад, на заполненные детьми места. – Тебя как, укачивает в автобусе?
– Нет, Василий Николаевич!
– Поменяйся с Вадимом местами. Ему нельзя над колесом сидеть. Плохо становится.
Отправив мальчишек меняться местами, я занял свое.
Автобус остановился в полях, на обочине узкой трассы, пролегающей между морем зреющей пшеницы и редколесиной посадкой.
– Двигай, Степаныч! – Крикнул я шоферу.
Водитель хрустнул передней передачей, дал газу. Автобус было натужно двинулся, но вдруг забуксовал, мы услышали, как грязь грохочет в коленных арках. Степаныч еще несколько раз попытался тронуть автобус, потом выбрался из кабины. Пошел к заднему мосту, посмотреть, в чем же дело.
Вернувшись в салон, он заявил:
– Обочину размыло дождями. Мы застряли.
– Сильно? – поднялся я с трудом.
– Порядком. Задний мост завяз. Мы там нихилую такую колею выкопали.
– И что делать? – Растерянно заозиралась вокруг Марина Ивановна. – Нам до Новиномысска еще сорок минут дороги. А соревнования начнутся через час!
– Я, конечно, могу еще погазовать, – пожал плечами старый шофер. – Но мы можем так завязнуть, что только трактором вытянешь. А если обочина поедет, так вообще, в кювет скатимся.
– Не надо газовать, мы пихнем, – сказал я. Обернулся на ребят, кто был постарше: девятые, десятые классы. – Ну что, мужики? Подтолкнем нашу ласточку? Мне надо человек пять добровольцев.
Вызвались несколько парней, все крепкие, из моей группы тяжелоатлетов.
– Может, нам всем выйти? – Спросила Марина Ивановна.
– Нет, оставайтесь. Вы своим весом утяжеляете автобус, – сказал я. – Сцепление с грунтом будет крепче.
Выбравшись наружу, мы пошли к заднему мосту и налегли. Степаныч поддал газу, и колеса стали бешено вращаться, разбрасывая грязь.
Ребята упирались как надо, я тоже толкал изо всех сил. Даже почувствовал, как больно кольнуло сердце. Больнее, чем раньше. Автобус же, даже и не думал сходить с места.
– Не, так не выйдет, – отступил я. – А ну давай его в раскачку! И раз!
Мы налегли снова, и Степаныч вдавил педаль. Автобус немного качнулся вперед, и когда мы ослабили напор, откатился. Показывая своим примером, как надо, я налег снова. Сердце стрельнуло так, что я с трудом сдержал стон. Только крикнул вместо этого:
– И раз!
С каждым движением, с каждым толчком, боль в груди разгоралась только сильнее. Я старался ее не замечать.
– И раз! – Крикнул я снова, и снова нажал изо всех сил.
Автобус, секунду назад откатившийся чуть ни на полметра, газанул и, под нашим общим напором, выбрался из глубокой колеи.
– Пошел! Пошел! – Закричал кто-то из мальчишек.
– Вытолкали!
– Вытолкали, – устало сказал я, а потом скривился от сильной боли в груди. Схватился за сердце.
– Василий Николаевич! – подскочил ко мне рослый десятиклассник по имени Витя. – Вы чего?
– Хорошо все, – отмахнулся я. – Просто…
Я недоговорил. Новый удар сердца принес такую боль, что подкосились ноги. Я упал на колени.
– Василий Николаевич! – Кинулись ко мне ребята. – Что с вами?!
«Все хорошо, – спокойно крутилось в голове. – Сейчас я приду в себя. Все хорошо».
Я уже не почувствовал, как упал на землю. Несколько мгновений для меня существовала только боль в груди. Потом прошла и она. Наступило небывалое спокойствие, а за ним темнота.
***
Город Усть-Кубанск, Краснодарский край. Май 1973 года. СССР
Сначала я почувствовал яркое солнце, пробивавшееся к глазам сквозь закрытые веки. Что-то мягкое, устилавшие землю, кололо пальцы, щекотало затылок. Кажется, это была трава. Потом появился и звук: детский хохот, доносившийся со всех сторон.
– А че ж ты падаешь, а? Медведи вон как хорошо по деревьям лазят, а ты чего?!
– Так все ж правильно! Медведи, может быть, и лазят, а где ты видал, чтобы по веткам лазили батоны?!
Снова раздался тот же дружный хохот.
Я распахнул глаза. Солнце, зависшее на ясном небе, у кроны большой абрикосы, распростёршейся в поле моего зрения, неприятно защипало глаза. Потом пришла боль, но не в сердце, как секунду назад, а в голове и спине. Создавалось впечатление, будто я упал и сильно ударился о землю.
Когда я сощурился, увидел еще кое-что: коричневый школьный портфель, болтавшийся прямо над головой. Лямкой его зацепили за небольшой сучек, росший из толстой, оттопыренной от ствола дерева ветки. Самое интересное, портфель был старинным, но не выглядел старым. Сейчас дети таких не носят. Простоя сумка из кожзама напоминала мне ту… с которой я сам ходил в школьные годы. В советские годы.
С трудом поднявшись, я принял сидячее положение. Удивленно уставился на свои руки. Мои пальцы были пухлыми белыми и… детскими?..
– Смотри! Видать, мозги отшиб! Себя не узнает!
– А-ха-ха-ха-ха-ха!
Я поднял взгляд. Передо мной стояли трое ребят. Первым, что бросилось мне в глаза, были пионерские галстуки. Они красными пятнами светились на шеях мальчишек. Правда, только двоих. Третий, стоявший посередине, был без галстука.
Все как один, пацаны носили школьную форму. Советскую форму. Их синие курточки блестели большими белыми пуговицами на груди, плечах, манжетах. На левом плече у всех троих виднелись нашивки из козжама, на которых должна была изображаться вроде раскрытая книга. Однако книжек на их эмблемах не было. На стертых добела нашивках были от руки накаляканы какие-то непонятные закорюки.
А ведь… Ведь в детстве мы тоже рисовали на эмблемах старой школьной формы, что в голову придет…
Ошарашенный, я осмотрел свои рукава. Белая рубашка, синяя курточка, нашивка с открытой книгой… Я одет в советскую школьную форму… И я ребенок.
– Ну так че, Батон? – Обратился ко мне парень, что был посередине. – полезешь доставать свою сумку? У тебя две попытки осталось!
Светловолосый и немного всклокоченный, он нахально смотрел на меня своими голубыми глазами. Щерился немного кривозубой улыбкой.
– Ага, – со смешком добавил второй, пониже и покоренастее, темный и с маленьким носом, – Или Денис щас твой портфель повыше перевесит! Он-то, не как ты, он как обезьяна! Везде залетит!
Третий, названный Денисом, и правда был худой и рыжий. Он притворно запрыгал на месте, изображая, то ли мартышку, то ли макаку. Скривился и показал мне язык.
Вся троица расхохоталась.
Я же, все еще не мог понять, что вообще происходит. Вот, только что я – физрук средней школы номер четырнадцать, умирал себе у задних колес автобуса, а тут возьми да и очнись… ребенком… Да и где я вообще?.. И… Я ли это?
В теле совсем не чувствовалось старческой тяжести: колени не ломило, не болела спина, движения, даже сквозь боль, были легки словно… словно в детском теле…
Не отвечая на их ужимки, я осмотрелся. Я сидел на большой зеленой поляне под деревом – старой раскидистой абрикосной. У края поляны, за спинами ребят, пробегала неширокая грунтовка. Дальше раскинулось озеро. Справа, вдали, за пригорком я заметил монументальное строение какого-то предприятия. Его высокие трубы царапали синее, покрытое редкими облаками небо.
А передо мною, за озером, раскрылся белостенный низкоэтажный город.
– Гля, да он свалился и, видать, свихнулся, – с интересом посмотрел на меня парень, что изображал обезьяну пару мгновений назад. – Э, Батон, ты чего?
– Вставай, рохля. У тебя две попытки, – напомнил и еще нахальнее посмотрел на меня белобрысый.
– Чего? – Хмуро спросил я и даже удивился своему высокому мальчишечьему голосу. Это что, какой-то предсмертный сон?
– Две попытки снять свой портфель! Иначе будешь нам должен три рубля! Хоть что-то же ты должен же вернуть!
– Фигу с маслом, – с трудом поднялся я на ноги.
– Чего? У Батона прорезался голосок? – Притворно задумался белобрысый. – А че ты не мямлишь как всегда?
Я решительно не понимал, что происходит, но кое-что стало до меня доходить… Пионерские галстуки, коричневый портфель, школьная форма… Что-то тут не так… Неужели? Да не, бред какой-то.
Тем не менее что бы ни случилось, характер не давал мне отступить в такой явно несправедливой ситуации.
– Кто закинул портфель, ты? – Глянул я на рыжего обезьяну.
Он удивленно переглянулся с остальными.
– Чего глаза вылупил? Лезай обратно и снимай. – Сказал я.
Парни удивились и снова переглянулись. Белобрысый выступил вперед, начал угрожающе:
– Батон, да ты никак головой бухнулся. Мы тут доброе дело делаем. По деревьям тебя лазать учим. А ты этого ну совершенно не ценишь.
– Хочешь, чтобы я залез? – Я заглянул белобрысому прямо в глаза. – Ну тогда давай, заставь меня.
Глава 2
Удивившись моему напору, он даже отступил на шаг. Остальные двое тоже, кажется, опешили.
– Так твой портфель, ты и лезай.
– Без сопливых разберусь, – нахмурил я брови. – А ну, давайте отсюда, мелюзга.
– Чего? – Белобрысый изумился еще сильнее. – Ты кого мелюзгой назвал?!
– Уши давно чистил? – Дерзко кивнул я.
– Ах ты… Вот получишь сейчас по шее, будешь знать…
Белобрысый не выдержал, вцепился мне в одежду. Я не отступил, схватил его в ответ. Мы повалились на землю.
Кое-что я успел заметить. Хоть был я и ниже белобрысого, но крупнее, тяжелея него. А потому… В борьбе у меня будет преимущество.
– Давай! Давай, Гриша! – Закричали мальчишки.
– Батон расхрабрился! Покажи ему, кто тут главный!
– Да!
Мы стали бороться на траве. В руках мальчишки, которым я очутился, было немного силы. Слабенький он совсем. Зато в теле было немало веса. Потому я просто пересилил белобрысого, которого звали Гришей, и, к изумлению окружающих, оказался сверху.
– Ты че, Батон?! – закричал он. – Совсем осмелел?! Я ж тебя по всей дороге раскатаю!
– А раскатывалка-то отросла уже? – Сквозь зубы протянул я.
– Атас! – Крикнул вдруг рыжий, – кто-то идет! Кто-то из взрослых!
Двое пацанов кинулись ко мне, стянули с Гриши. Тот с трудом поднялся. Пытаясь отдышаться, торопливо полез в карман, достал свой галстук и абы как повязал на шею.
– Мы с тобой еще поговорим, Батон, – зло сказал он.
– Милости просим, – проговорил я, поднимаясь на ноги.
– Идет! Это дед Фомка идет! – Крикнул рыжий.
Ребята, все как один, метнулись к абрикосе, похватали сваленные там портфели и дали деру через лужайку, к рощице, что росла неподалеку.
– Эх вы, шалопаи! – Услышал я старческий прокуренный голос.
Обратив взгляд к озеру, откуда кричали, я увидел старика. Мужчина, одетый в поношенные брюки, высокие резиновые сапоги и стары й пиджак, бежал вверх, к дороге. Торопливо и неуклюже поднявшись, он вышел на грунтовку, отдышался.
– Ты посмотри! – Крикнул он вслед умчавшейся троице, – а еще пионеры! Уши бы вам пооборвать!
Потом дедок направился под абрикосу.
– Здорова, Володя. Опять ты тут? – Спросил он. – Я ж тебе еще после прошлого раза говорил, что б ты этой дорогой со школы домой ни ходил. Ты городом, городом топай.
Володя? Значит, зовут меня теперь Владимиром, эко чудо… Я умер и перенесся… Куда?
– Здрасте, – поздоровался я
– А чего ж ты городом не пошел? – Нахмурился старик.
У него была красное, рябое лицо и большой нос. За ухом, под кепкой-пирожком, старик держал сигарету-самокрутку.
Не ответив, я поднял взгляд на свой портфель. А то, что это был именно мой школьный портфель, у меня не было сомнений. Вернее… портфель этого мальчишки. А значит, именно в нем я смогу найти ответы, куда я попал.
Старик тоже задрал голову.
– Это твой, что ли?
– Мой, – ответил я.
– От засранцы. Ты погляди на них…
– Надо достать, – буркнул я.
– Так, – старик задумался. – По веткам мы с тобой плохие верхолазы. Мне возраст не позволяет, а ты…
Он глянул на меня. Я тоже осмотрел свое тельце. М-да… Оказался я в пухлом, совсем неспортивном теле мальчишки, который явно любит уплетать блинчики и всякие прочие оладушки…
– Лады. Пойдем, Володя. До меня домой сходим, принесем лестницу. Ну и достанем твое добро. Только удочки смотаю, что б наживка за зря ни пропала.
– Нет, деда… – Замялся я, не зная, как назвать этого старика.
Белобрысый с дружками назвали его дедом Фомкой. Совершенно ясно, что было это прозвище, а не настоящее имя. И почему он Фомка? Да черт его знает…
А по поводу лестницы… была у меня другая идея, получше. Очень уж мне хотелось мой портфель вернуть. Вернуть и понять где… или даже… Когда я оказался.
То, что это прошлое, советское время, сомнений у меня уже вызывало. Спросить у старика напрямую было странно, а в портфеле точно есть тетрадки и школьный дневник.
– Чего… Нет?..
– Давай мы без лестницы, деда, – начал я. – Она, пади, тяжелая. Тащить долго. А мы с тобой такие себе носильщики. У тебя возраст, а я…
Я многозначительно развел руки. Дед Фомка хмыкнул.
– И как же ты его хочешь достать? Уж не взобраться ли на такую верхотуру?
– Не, у меня другая идея.
С этими словами я, как ни в чем не бывало, направился к рощице.
– Это какая же? – Дед Фомка неловким шагом последовал за мной. – Слышь, Володя, ты чего задумал-то? А то у меня ж там удочки…
М-да… Ситуация была интересная. Старик, очевидно, меня знал. Я же его нет. Да и, чего говорить, все сейчас было странно. Сложно понять: это какой-то предсмертный сон или явь? Как я оказался в теле пухлого мальца? А может та, моя прошлая жизнь штангиста была одним сплошным сном ребенка? Да ну… Глупости какие-то. Слишком уж я хорошо помню себя настоящего. В общем, ладно. Будем разбираться.
– Ничего, деда, – обернулся я. – Ты иди, если надо. Только скажи, а ножика у тебя с собой случайно нету?
– Ножика? – Дед Фомка нахмурился, – а зачем тебе ножик?
– Ну, ни топора, ни пилки ты с собой, очевидно, не носишь. Так может, у тебя ножик где по карманам валяется?
– Странный ты какой-то, Володя, – дед Фомка пригнулся, пристальнее посмотрел на меня. – Вроде бы как ты, а вроде бы как и не ты.
На эти его слова я только пожал плечами. Еще раз спросил про ножик.
Дед Фомка кивнул.
– Есть, но перочинный только.
– Давай какой есть.
Дед Фомка вынул из кармана коричневую пластиковую рукоять складного ножа. Сунул мне. Рукоять была очень красивая, выполненная в форме прыгающей белочки. С одной ее стороны, под беличьей мордочкой я прочитал: «Ц 1Р 60К». То есть «цена один рубль шестьдесят копеек».
Нож, очевидно, был советский. Точно такой, какой был у одного моего одноклассника, имя которого уже давно вымылось из памяти. К двадцать четвертому году, если такие и найдешь, то точеные-переточенные. А этот был почти новый, как вчера из магазина.
Я вынул лезвие за когтевой шлиц на клинке, оно щелкнуло и зафиксировалось под прямым углом от рукояти. В памяти тут же всплыли воспоминания о том, за что мы в детстве ценили такие ножи. Ими, открытыми вот так, наполовину, очень удобно было играть в ножички.
Я хмыкнул, раскрыл лезвие до конца.
– Чего такое? Да острый-острый. Только вчера наточил, – сказал дед Фомка.
– Да вижу, – попробовав на палец наточенное острие, сказал я. – Ладно, пойду. Ты, дедушка, если надо, иди к своим удочкам. Дальше я сам.
– Сам? – Нахмурился дед Фомка. – Точно?
– Точно. А что тут такого? – Я улыбнулся.
Дед Фомка не ответил, только удивленно заморгал.
– Ты что, никогда не видел, как пацан ходит с ножиком в лес? – Спросил я с улыбкой.
– Нет, Володя, – поторопился он покачать головой. – Я никогда не видел, чтобы в лес с ножиком ходил ты.
– Все когда-то бывает в первый раз, – пожал я плечами и потоптал по подросшей почти по щиколотку зелененькой травке.
Дед Фомка потащился за мной, я, впрочем, был и не против. Рощица вымахала совсем недалеко и от дороги, и от одинокой абрикосы.
– А чего ты хочешь тут сделать, Володя? – Спросил дед Фомка, пробираясь за мной по зарослям.
– Сейчас дедушка. Подожди минутку, – сказал я, примеряясь к молоденькой и тонкой, но уже высокой акации. – Вот, эта подойдет.
– Рагатину вырезать. Чтобы снять рюкзак, – догадался дед Фомка. – Ну ножиком ты будешь долго возиться.
– За неимением других инструментов будем исходить из того, что есть.
– Давай я, – подошел дед Фомка – Вдруг форму попортишь. Мамка ж тебя тогда заругает.
– Да не, я разберусь, дедушка, – улыбнулся я, обернувшись к Фомке. – Но если хочешь помочь, то подержи деревце. Что б сподручней было резать.
Я опустился где потолще, чтобы ровная часть стволика получилась подлиннее, а потом принялся резать мягкую сочную кору, делая выемки по обе стороны ветки. Надо сказать, физическое состояние Вовы оставляло желать лучшего. Уже минуты через две работы, я покрылся испаренной и почувствовал, как майка под рубашкой липнет к телу. Мышцы на слабых руках мальчика просто горели огнем.
Когда акация поддалась, мы с дедом Фомкой, остерегаясь молодых иголок, сняли деревце с аккуратного пенечка. Стали очищать от лишних веток и игл. Срезав шарообразную, едва-едва отросшую крону, оставили самые крепкие палочки рогаткой.
Так, вооружившись своим кустарным инструментом, я и пошел под абрикос.
– Давай помогу, Володя, – дед Фомка тоже взялся за стволик, когда я потянулся им к лямке портфеля.
Мы стали пытаться поддеть лямку, чтобы отцепить мою сумку от сучка. Не сразу, но это у нас получилось.
– Лови! Лови, Володя! Щас рухнет! – Крикнул задравший голову дед Фомка.
Потревоженный портфель зашатался, а потом соскользнул с сучка и упал прямо мне в руки.
– Сняли, – улыбнулся старик, откладывая рогатину. – Ну ты молодчина, Володя. Вон как придумал.
Потом дед недоуменно посмотрел на то, как я тут же опустился на корточки, открыл золотистый нажимной замок сумки, стал рыться в учебниках. Тут же достал учебник русского языка за пятый класс. Так, ясно. Значит, я заканчиваю пятый класс. Выходит, мне одиннадцать или двенадцать лет.
Торопливо раскрыв учебник, я извлек хранящуюся в нем зеленую тетрадку. Стал читать. Лицевая ее сторона гласила: «тетрадь по русскому языку. Ученика пятого "Д" класса Медведя Владимира Сергеевича.
– Медведя, – произнес я задумчиво. – Вот так фамилия мне досталась.
– Володя, а ты чего? – Услышав, как я бормочу себе под нос, спросил дед Фомка.
– Да ничего-ничего. Проверяю, не потерялось ли чего.
Торопливо развернув тетрадь, я дошел до первого пустого листа. Прочитал: «Двенадцатого мая. Классная работа».
Значит, сегодня двенадцатое мая. Пятница. Закрыв тетрадку, я обратил ее задней стороной. Там меня встретили Законы Пионеров Советского союза. Что ж, ситуация обрисовывалась все яснее и яснее. Я умер и очнулся в теле мальчика Вовы Медведя из пятого «Д» класса. Мне двенадцать лет, и живу я в… А какой это город? На мой родной Курганинск совсем не похоже.
Я вернул тетрадь в учебник, сунул книжку обратно в сумку. Потом достал дневник.
– Слышь, Вов, – опустился рядом дед Фомка. – Так, может, все-таки расскажешь, чего у тебя такого в школе твориться?
– В каком это смысле, дедушка? – Спросил я, не отрываясь от поисков.
– Да в таком. Этих троих ребят я знаю. Они вполне нормальные, не раздолбаи. Гриша вообще отличник, первый спортсмен в твоем классе. А они так с тобой поступают.
Я извлек дневник. Бледно-малиновая книжица несла на себе своей шершавой обложке надпись с моим именем, фамилией и номером школы. Школа, к слову, была девятая. Но главное я увидел отметку об учебном году: тысяча девятьсот семьдесят второй – семьдесят третий учебный год… Значит… Я в СССР в семьдесят третьем году.
До чемпионата мира по тяжелой атлетике два года… До олимпиады восемьдесят – семь лет. Черт… Может быть, даже… успею.
– Ты мне, Вова, расскажи. Что ты такого сделал, что на тебя эти мальчишка взъелись? Просто так они бы не стали тебя так шпынять. А тут… Какой это раз? Третий? Пятый?
– Я не знаю, – отвлекшись от дневника, сказал я.
– Не знаешь, какой раз?
– Нет, дедушка. Не знаю, за что.
Дед Фомка нахмурил кустистые брови, но промолчал. Я же вернулся к дневнику. На обложке я прочитал и город, в котором нахожусь: Усть-Кубанск. Что ж. Город, на Кубани. Я в нем не бывал, но это Краснодарский край. Все же, как ни крути, а места знакомые, даже родные. Вот только неплохо было бы теперь отыскать, где я живу. Очевидным способом было попросить деда Фомку. Раз уж он так хорошо со мной знаком, просто не может не знать, где я живу.
– Странно как, – старик нахмурил брови глубже к переносице.
– Слушай, деда, – сказал я, вернув дневник на место, – проводи меня домой, пожалуйста.
– А. Боишься, что эти ребята к тебе опять пристанут?
Конечно же, я не боялся. Я еще в детстве привык стоять за себя. Папа мой был офицером, и мы часто переезжали туда, куда пошлет его Родина. Мне же, всякий раз приходилось менять круг знакомств. И не все пацаны в новом кругу бывали ко мне дружелюбны. Часто случалось все совсем наоборот. Однако на вопрос старика я промолчал. Пусть думает, как ему удобно.
– Конечно, Володя, – согласился старик. – Путь, правда, неблизкий. Но я тебя провожу. Удочки только смотаю.
Как только старик сложил свои удочки-бамбуки и убрал их в чехол от охотничьего ружья, мы отправились в путь. Обойдя озеро, пошли к городу. Быстро попали в низкоэтажный пригород, состоящий в основном из низеньких хат, да небольших кирпичных домов с приусадебными участками.
Потом мы вышли на проезжую улицу. Потопали вдоль нее по свежеуложенному бетонному тротуару. Автомобильный поток был, хоть и не чета тому, к которому я привык к две тысячи двадцать четвертому году, но все же оставался отнюдь не скромным.
Мимо нас проносились москвичи, жигули, большие груженые самосвалы ГАЗ и новенькие КаМАЗ.
Вот, мимо проехал белый ИЖ-412. А тут и вовсе важно едет белая Волга. Видимо, везет она серьезного человека из горсовета или начальника какого-нибудь завода.
Город Усть-Кубанск был, как я потом узнал, небольшим. Старый центр его, низкоэтажный и состоящий в основном из маленьких многоквартирных домов-жактов, соседствовал с «новым», построенным преимущественно из пятиэтажных хрущевок. Дальше, ближе к Кубани, возводили новые, высотные «брежневки».
Я, следуя по городу вместе с дедом Фомкой, то и дело наблюдал, как вдали, машут своими стрелами высокие строительные краны.
Город кипел, разрастался, полнился новыми советскими людьми. Все вокруг, с высоты детских глазок, казалось мне большим, просто монументальным.
Даже «Продовольственный магазин номер пять», который мы с дедом Фомкой миновали, показался мне огромным и даже каким-то величественным.
Большое белоснежное здание красовалось своими декоративными колоннами. У входа, в его тени, улыбчивые мужики пили за круглыми стоячими столиками пиво, болтали и шутили.
Все тут было наполнено какой-то давно забытой мною жизнью. Советские люди, которых я встречал на пути к дому, виделись мне улыбчивыми, веселыми, или, напротив, серьезными и уверенно смотрящими в будущее.
Как же это контрастировало с отстраненными, холодными людьми из двадцать четвертого. С людьми, погрязшими в своих кредитах и проблемах, не знающими, что будет завтра и боящимися этого будущего. Не чувствовалось в их взглядах и позах того, что я видел в советских гражданах – спокойствия и уверенности, что завтра будет лучше, чем вчера.
Эта их уверенность вдохновляла, будоражила меня. На миг мне показалось, что я… счастлив.
Это ж выходит что? Я снова ребенок, снова все у меня впереди. Целая жизнь впереди, и я могу прожить ее так, чтобы не совершить печальных ошибок прошлого. Могу снова сделать то, чего желаю больше всего – добраться до большого спорта, до большой тяжелой атлетики.
Я могу снова пройти этот путь, но быстрее, увереннее, лучше. Теперь-то все не закончится на злосчастном тренере-шкурнике. Вот только есть пару моментов…
Мое теперешнее тело – слабее некуда. Толстый мальчишка, в котором я очутился, совсем не был готов к началу тренировок, к появлению в его жизни хоть каких-то непривычных ему физических нагрузок. Это первое. Второе же – нужно понять, где тут, в Устрь-Кубанске секция тяжелой атлетики? А то, что она тут есть, я не сомневался. Это же Советский Союз!
От мысли, что я снова могу вернуться к снарядам, к весам, к тренировкам, меня будоражило. Я чувствовал, как в душе прямо сейчас зарождается спортивный азарт.
– Ну вот, почти пришли, – сказал дед Фомка, когда мы завернули на широкую гравийную улицу, полнящуюся небольшими домиками.
Всюду тут, перед зелеными, синими, желтыми деревянными заборами, росли у дороги высокие орехи, приземистые вишни, стройные, хвастающие своей бугристой корой сливы. Улица буквально тонула в зелени и тени, которая была такой приятной под полуденным солнцем.
Старик, решивший поздороваться с моей, как я понял, бабушкой, повел меня до самой калитки. В каком именно из домов проживал я – Владимир Медведь, сказать я, конечно, не мог. Потому просто последовал за дедом Фомкой.
– О! Смотри, Вовка, – улыбнулся старик, глядя на худенького мальчонку, заворачивающего из-за угла. – А вот и Глеб идет.
Невысокий и тоненький, словно палочка, он топал нам на встречу в расхлябанной синей курточке от школьной формы. Красный галстук весело играл с ветром на его шее. Темно-русый мальчишка со смешным, приплюснутым носом и веснушками, лихо забросил портфель за плечо, и нес его, держа за лямку.
Увидев меня, Глеб изменился в лице. Секунду назад он щурился от солнца, а тут вдруг посмурнел.
– Здорова, Глебушка! – Крикнул ему дед Фомка.
– Здравствуйте, Фома Никитич! А вы чего тут?
Значит, Фомка – все же имя. Вон оно как получается.
– Да вот, с Вовкой домой идем. Я… хм… К бабушке его в гости хочу зайти. Поздороваться.
– А! Ну до свидания!
Мальчик торопливо сошел с дороги, направился к своей калитке.
А мне стала интересна одна вещь – Глебова реакция на меня. Выходит, Вову Медведя одноклассники обижают не просто так. Видимо, чем-то Вова Медведь их первым обидел. Ну или сделал еще что-нибудь неприличное. М-да… Это была проблема. И ее надо было решать. Вот только чтобы решить, надо сначала разобраться в ее сути. Поэтому я и захотел поговорить с соседом Глебом. Наверняка мы учились с ним в одной школе, если не в одном классе.
– Деда Фома, – начал я. – Ты иди. Я с Глебом поздороваюсь!
Глеб, услышав это, зыркнул на меня странно. Потом ускорил шаг.
– Чего, в школе не нагулялись? – Хмыкнул старик.
– Ага! – Только и ответил я, поспешив к Глебу.
Перехватил мальчишку у самой калитки, когда он уже вошел к себе во двор. Недолго думая, я подставил носок туфли, чтобы Глеб не смог закрыть передо мной дверь.
– Э! – Возмутился он. – Пусти! Ты чего, Батон?!
– Разговор есть, – сказал я серьезным тоном.
– Да какой разговор? Нельзя мне с тобой разговаривать! Ты ж знаешь!
– Почему это нельзя? – Схватился я за железную ручку деревянной калитки. – А?
Я потянул, налег всеем весом, и худенький против меня Глеб, сдался.
– Ну чего?! – Вышел он за двор.
– Что за дела, сосед? – спросил я тут же. – Чего это ты от меня убегаешь?
– Ты че, Батон? – Удивился Глеб. – ты же…
– Еще раз батоном назовешь, я на тебя сяду. Понял? – Нахмурил я брови.
Глеб, напротив, удивленно вскинул свои.
– Э-э-э-э… ну…
– Не нукай. Скажи лучше, чего ты убегаешь?
– Мне нельзя с тобой разговаривать, ба… Вова. Если кто из наших увидит, хана мне.
– Почему? – Спросил я. – Че я, прокаженный, что ли?
– Как это почему?! – Удивился Глеб. – Ты что, не помнишь?!
– А ты представь, что не помню.
Глеб недовольно поджал губы, выпрямился как по струнке и выдал:
– Медведю бойкот!
Глава 3
– Бойкот? Это за что же? – Спросил я задумчиво.
– Да не притворяйся ты, Вова, – Глеб скрестил ручонки на груди. – За предательство, конечно! Ну, хватит. А то я уже и себе на бойкот наговорил.
– А чего ж, выходит, со мной разговаривать никому нельзя?
– Конечно, никому! Если кто заговорит с предателем, сам станет предателем. И ему тоже бойкот!
– А чего ж тогда эти трое со мной разговаривали? – Спросил я с ухмылкой.
– Кто? – Удивился Глеб.
– Гриша, например. И Денис, – припомнил я известные имена тех мальчишек.
– Этого быть не может, – покачал головой Глеб. – Врешь ты все. Наговариваешь. Это ж Денис тебе бойкот и придумал объявить. И чтобы он сам, так просто заговорил? Не верю я.
– А ты у деда Фомки спроси. Мы там, с Денисом подрались немного. А перед этим разговаривали. Так что, выходит, и он тоже теперь предатель.
Глеб задумчиво помрачнел. Потом сказал:
– После того, что ты, Вова, сделал, нет тебе больше веры. Мы все из-за тебя пострадали. Весь класс. А теперь ты просто хочешь на других наговорить, чтобы оправдаться.
– Так, – решил спросить я напрямую. – Что я сделал? В чем заключалось мое предательство?
Глеб было раскрыл рот, чтобы заговорить, но вдруг глянул куда-то поверх моего плеча, и глаза мальчишки наполнились страхом. Я тоже обернулся, чтобы посмотреть: чего ж он там такого увидел?
По улице шли три девчонки. Одетые в такую уже не привычную, но теплую сердцу черно-белую форму, они, видимо, провожали до дома одну из подружек.
Невысокая красивенькая девчонка с каре темно-русых волос, помахала двум другим: высокой и худенькой блондиночке и брюнетке, что была пополнее. Потом она весело помахивая портфелем, побежала до калитки.
Оставшаяся пара дружно посмотрела на нас, остановилась.
– Привет, Глеб, – сказала та, что повыше, – ты что же, с предателем разговариваешь?
– Я? Да нет! Предателю бойкот!
– Разговаривает-разговаривает! – Поддакнула вторая, полненькая и щекастенькая с двумя темными косичками, украшенными белыми форменными бантами. – Они же с Батончиком у нас самые-присамые друзья! Я так и знала, что Глеб первый сломается!
– Как дела, девчонки? – Насмешливо спросил я, чтобы избавиться от их ехидных мордашек. – Как вам нынче погодка?
Девчонки удивленно переглянулись.
– Мы не будем тебе отвечать, Батончик, – сказала высокая. – У нас бойкот. Нам с тобой говорить нельзя.
– Да! – снова поддакнула пухлощекая. – У нас бойкот!
– Так вы же уже разговариваете, – рассмеялся я. – Выходит, вы и сами теперь предатели!
Девчонки испугались и быстро-быстро, взявшись за руки, побежали прочь.
– Друг значит, – обернулся я к Глебу, провожавшему школьниц взглядом. – Да что же я такого сделал, что даже друг от меня так легко отвернулся?
Смесь обиды и какой-то досады отразилась на лице Глеба. Такое выражение бывает у людей, кто чувствует несправедливость, но боится с ней что-то сделать.
– Прости, Вова. Мне домой пара. Уроки делать надо.
Не ответив, я кивнул, и Глеб, погрустневший, захлопнул передо мной калитку.
– Нюра! Нюрочка! – Дед Фомка постучался в окно деревянной веранды нашего дома. – Нюра, ты дома?
Я вошел в неширокий, поросший низенькой травой двор. Дом мой оказался небольшим, но сложенным из кирпича. У него был синий конек и шиферная, посеревшая от времени крыша. Небольшие окошки с такими же, как конек, синими обналичниками, смотрели на меня, распахнув ставни.
Во дворе, под фасадными окнами, раскинулся маленький палисадник, полный кустистых рос, шиповника и цветов-однолеток. Справа, у деревянного забора, сгорбился дровник.
За домом, в проходе между стеной и сараем, приглядывался тенистый и какой-то загадочный, сад, полный плодовых деревьев.
– Нету дома, – развел руки дед Фомка. – Убежала куда-то, видать. Ну, ничего. Главное задание я исполнил. Тебя до дома довел. Пойду теперь тоже домой. Рыбачить уже поздно. Жарко стало.
Я забежал на деревянные сходни, осмотрел навесной замочек.
– А как я внутрь-то попаду? – Спросил я.
Дед Фомка удивленно поднял брови.
– А ты что, не помнишь, где у тебя тут ключи висят? Вова, ты чего?
– Да я упал с ветки, когда пытался за портфелем влезть, – пожал я плечами. – Головой ударился, вот память и отбило.
– Правда, что ли? – Старик испуганно расширил глаза, кинулся ко мне, стал осматривать голову. – И ты только сейчас мне такое сказал? А мож, у тебя черепушка где рассажена? А? Так, тебе в поликлинику надо! А чего мы сюда пошли?!
– Не надо, – отстранился я вежливо. – Не надо мне в поликлинику. Хорошо все. Чуть-чуть память отшибло. Лоскутами. Вот, про ключи я забыл.
Дед Фомка засопел.
– Точно все хорошо? Не врешь?
– Точно все хорошо.
Старик хмыкнул.
– Ну, пойдем. Даже я знаю, где у тебя тут ключи.
Старик повел меня за собой, и мы прошли в сад. Тут я заметил большие деревянные клетки, в которых держат кроликов или нутрий. Правда, клетки были пусты и выглядели совершенно заброшенными. Подгнившие, они явно очень давно пустовали.
Дед Фомка снял с гвоздика, вбитого в заднюю стенку сарая, маленький ключик на веревочке, протянул мне.
– На вот. Не забывай больше.
Вместе мы вернулись к входу, и я снял замок. Вошел внутрь. Из веранды мы сразу попали в узенький коридор-кухоньку. Была тут небольшой обеденный стол, кухонный пенал, умывальник с бочком. Рядом, на табурете, стояло железное ведро, полное воды. У дальней стены красовалась когда-то белая, но уже подкопченная кухонная печь на дровах. На дальней стене, у печки, весели кухонные ящики. Словно царь всего помещения, у самой двери стоял холодильник «Ока III».
Заглянув в зеркальце, висевшее у умывальника, я, наконец, смог рассмотреть себя. В ответ на меня глядел пухлощекий, голубоглазый мальчишка. Его светло-русые волосы растрепались. Маленький нос успел загореть и выделялся на фоне румяных, немного веснушчатых щек. Ямочка на подбородке говорила о том, что в будущем, лицо мальчика станет волевым и мужественным, особенно если избавить его тельце от излишней полноты.
– Воды напьюсь, – сказал дед Фомка и взялся за ковшик, плавающий в ведре.
Оставив Фому на кухне, я прошел дальше, в дом. Было тут еще три комнаты – большая гостиная и две поменьше. Между ними, в стене, ютилась печь для отопления. Ее черная топка красовалась на свежевыбеленной стене.
Первая из маленьких комнат оказалась, как это ни странно, моей. Я узнал ее по письменному столу и полке, что висела над ним. Были тут еще небольшая койка и красный, налаченный шкаф для одежды.
– А Вова у нас – прилежный ученик, – сказал я себе под нос, осматривая, как аккуратно убрано его рабочее место.
Учебники и тетрадки лежали стопокй в уголке стола. Полка полнилась детскими журналами и разными книгами.
Приблизившись к ней, я с интересом взял один из журналов. Это оказался «Юный натуралист». У Вовы был целый набор таких. Мальчик, кажется, интересовался животными да и живой природой в целом.
На столе лежала другая солидная книга. Вернув журнал на полку, я взял ее. Это было третье издание «Большой советской энциклопедии». Мальчик почитывал первый том. Причем усердно. Полистав книгу, я заметил многочисленные загнутые Вовой уголки страничек.
Однако, в середине книги, сквозь страницы, я почувствовал какой-то маленький предмет. Перевернул сразу стопку страничек, чтобы добраться до него.
– Ну что, я пойду? – Раздался за спиной голос деда Фомки.
Я обернулся. Краем глаза увидел, как пестрая мелочь выпала из книжки. Он щелкнул о деревянные полы и улетел под кровать.
– Да, спасибо, деда Фома, – улыбнулся я старику.
– Да не за что, – старик тоже улыбнулся в ответ. Потом посерьезнел. – Знаешь, Вова, это ведь совсем не дело.
– Что не дело?
– Ну, когда в классе у тебя такие вещи творятся. Вы ж все пионеры. Должны друг за друга горой стоять. Помогать друг другу, а не вот так враждовать. Как у нас говорят – если плюнуть в коллектив – он утрется. А если коллектив плюнет в тебя – ты утонешь.
– Знаю. Слышал. Да вот только я не уверен еще, кто в кого первый плюнул.
– Это как? – Удивился старик.
– Не знаю. Но ты, дедушка, не переживай. Я справлюсь.
Дед Фомка нахмурил брови. Потемнел лицом.
– Ну… Ты ж знаешь, что если что, я всегда тебе приду на помощь. Ты, если надо, не стесняйся. Мы с твоей бабушкой, как никак, кумовья. И с тобой мы тоже не чужие друг другу люди.
Кумовья? Вон, значит, как получается.
– Раньше ты мне много что рассказывал. Только сейчас все молчишь да молчишь, – продолжал старик. – Вот я и беспокоюсь.
Я приблизился к деду Фомке, задрав ручку, положил ладонь ему на плечо. Тот хмыкнул.
– Ты, деда, не переживай, – повторил я. – Если что, я у тебя обязательно спрошу совета.
– Это хорошо, Вова, – улыбнулся он.
Когда мы распрощались, и старик ушел, я полез под кровать, чтобы достать безделицу, что выпала из книжки.
Заглянув в полное пыли пространство под койкой, я быстро нашел значок. А это был именно значок. Значок победителя спортивных соревнований. Но, кроме него, я нашел и еще кое-что интересное – жестяную коробку.
Кругленькая, похожая на ведерко с ручкой, она была красная, но выцветшая. С нее на меня глянул Дед Мороз в синей шубе. На крышке красовалась потертая надпись: «С Новым годом! 1962»
Первым делом я осмотрел значок. Медно-желтый, он смотрел на меня золотой на красном надписью «Победитель». Под ней в алом кружке нарисовали букву «Ю», а в самом низу полукруглого значка написали «Соревнований!
– Победителю соревнований, – прочел я. – Это чье? Вовы, что ли?
Потом пришел черед жестянки. Когда я открыл крышку, увидел внутри чье-то, заработанное потом сокровище. Это были многочисленные значки и медальки. Ими полнилась вся жестянка чуть не до половины. Я зачерпнул сразу несколько.
– Районные соревнования, призер, – прочитал я на одном из значков.
Была тут их целая россыпь. И большинство…
– По тяжелой атлетике, – сказал себе я.
Их было, правда, много: медали за различные места в городских и межрайонных соревнованиях, значки призеров в состязаниях между предприятиями и спортивными обществами. В особенности меня привлек один из значков. Серебристый, украшенный красной звездой и пшеничными колосьями, он нес на себе надписи «СССР» и «Мастер спорта». В прошлой жизни у меня был такой же.
Порывшись в банке, я нашел не менее примечательную медаль. Золотая, она несла на себе изображение атлета, одной рукой воздевшего штангу над головой. На ней, выделенная синим, была надпись «ДСО Буревестник».
Выходит, в этой семье был или есть какой-то спортсмен. Не просто спортсмен, а тяжелоатлет.
– Отцовские, что ли? – Прошептал себе под нос я.
– Володя, ты дома? – Раздался женский голос из прихожей.
– Дома. – Откликнулся я, недолго думая.
Собрав значки в жестянку, я поставил ее на стол. В комнату заглянули. Это была женщина под шестьдесят. Полненькая, она носила светлую блузку, цветастую юбку и покрыла голову белым платком от солнца. Значит, вернулась бабушка.
К моему удивлению, отреагировала она странно:
– Володя, ты опять папкино добро умыкнул? – Строго спросила она. – Ну ты же знаешь, что нельзя! Зачем лезешь-то?
– Почему нельзя?
Признаюсь, я удивился, но своих чувств не выдал.
– Ну что ты как маленький?! Дай сюда!
Бабушка вошла в комнату, отобрала жестяное ведерце.
– Мамка узнает – будет ругаться. Не лезь ты уже сюда. Чего ты там не видал?
– Это папино? – переспросил я спокойно.
Бабушка, которая хотела было уже выйти, обернулась, удивленно приподняла белесые брови.
– Вова. Ты что? Шутишь? Чего ты опять такой непослушный стал. Так. Садись делать уроки, – с этими словами бабушка унесла жестянку. Крикнула откуда-то из большой комнаты: – Ты голодный? Я на рынке была. Купила муки и яиц с молоком. Щас тебе напеку блинчиков, только печку растоплю. Хочешь? С сахаром.
Я пошел вслед за старушкой, успел заметить, как она спрятала жестянку в антресоли большого шкафа.
Что тут вообще происходит? Это ведь награды! Отцовские награды! Ими гордиться надо, а не прятать от ребенка!
Услышав про блинчики, я почувствовал большое желание наесться их до отвала. Тельце мальчишки буквально-таки требовало насытить себя мучной едой. Даже живот заурчал. Однако, я понимал, что на такой еде далеко не уедешь.
– Нет, ба, – ответил я.
– Чего? – не расслышала бабушка
– Не хочу я блины. Есть у тебя гречка? Я бы яиц вареных с гречкой поел.
Бабушка нахмурила брови. Приблизилась, пощупала меня за лоб.
– Вова, ты не заболел?
– Нет, – покачал я головой.
– Ну тогда не говори глупости. Сейчас я растоплю печку и будем кушать блинчики с чаем. Ну, иди. Делай уроки.
– Я не хочу блины, ба.
– Как это не хочешь? Ну все, хватит уже шутить.
Так, ладно. Я хмыкнул. Есть-то мне и правда хотелось. На с блинчиками да оладушками о спортивной карьере думать не стоит. Придется взять все в свои руки.
– Давай я тебе помогу растопить. Только переоденусь.
– Вова, да чего ты? Я сама. Тебе перенапрягаться нельзя. Иди давай, учись. А я…
– Сейчас я, быстро, – проговорил я, вернувшись в комнату.
Сняв и сложив форму, я порылся в шкафу и надел Вовины вещи: брючки, да рубашонку, рукава которой подкатил, чтобы не мешались. Затем я тут же отправился на двор, к дровнику. Нашел там топор, который оказался тупым, как валенок.
Пришлось поискать в сарае точило, к счастью, нашлась почти свежая долька точильного круга. О него я и стал править топор.
– Вова, ты чего?! – Вышла на сходни бабушка. – Да хватит тебе! Давай я сама!
Бабушка кинулась �