Одиннадцатый цикл

Размер шрифта: 13

Kian N. Ardalan

ELEVENTH CYCLE

Перевод Михаила Вострикова

Иллюстрация NinoIs

Предисловие

Внимание!

Ниже упоминаются темы, вызывающие эмоциональный дискомфорт. Их можно счесть спойлерами.

Если вы читаете эти строки, то либо держите книгу в руках, либо перед вами ознакомительный отрывок. Позвольте вставить ремарку, пока вы не окунулись в мир произведения. «Одиннадцатый цикл» повествует о многом и затрагивает весьма неприятные для кого-то темы: физические увечья, психические расстройства, насилие, подробные сцены секса. В тексте они присутствуют неспроста. Отнюдь не для того, чтобы оглушить тупым ударом по лбу. Требовалось вырисовать жестокий мир во всей красе, поскольку книга в сути своей весьма мрачна и не сглаживает острых углов. Она о непримиримой борьбе, даже когда надежда иссякла до капли. О том, как разрывают вуаль и мужественно встречают зло лицом к лицу. О жизни в равнодушном мире, который не прощает слабости, и о поиске своего пути.

Здесь я бы хотел воздать дань уважения покойному Кэнтаро Миуре, создателю «Берсерка». Без него мир бы не узрел франшизы «Dark Souls» и до вас вряд ли дошла бы эта книга.

Не стану указывать, как воспринимать «Одиннадцатый цикл», однако позволю себе совет. Предельно ясных и лаконичных книг на свете исключительно много. Однако жизнь редко бывает ясна и лаконична. Возможно, мое творение покажется бессвязным и непонятным – но, лишь дочитав до конца, вы сложите все кусочки мозаики воедино.

Персонажи и глоссарий

Акары: раса, возникшая на исходе шестого Цикла. Великаны с угольно-черной кожей, наделенные чудовищной силой. Из-за натиска тумана воспылали к Владыкам ненавистью и враждой.

Бэк: друг Далилы.

Болтон: третий по размеру город Бравники и ее промышленное сердце, где собирают и закупоривают Хаар.

Брэдли: лучший друг Норы.

Белый Ястреб: Один из первых зерубов. Имеет человекоподобное тело и голову белоперого ястреба.

Брат Клеменс: слепой член мужского ордена Служителей.

Верховный Владыка: самое могущественное создание в мире и, по преданиям, предтеча всего сущего. Семя всегда рождается от его крови.

Вершительница Фелиция Оберн: судья, выносящая приговоры в Клерии.

Виктор: заместитель Норы. Хладнокровный тактик.

Владыки: причудливые и наиболее могущественные существа, сродни божествам.

Вол’тар: последний дракон, заточенный во чреве утеса Морниар.

Главнокомандующий Орсон: самый высокопоставленный генерал клерианского войска.

Гниль: недуг, при котором тело превращается изнутри в черное месиво.

Говард: правая рука Норы. Сильный и надежный, спокойного нрава.

Госпожа Имри: она же Белая госпожа. Дворянка, вышедшая замуж за Белого Ястреба и за это оделенная плодом Вознесения, который превратил ее в ледяную сущность. Мать Эрефиэля.

Грон: акар из отряда демоноловов.

Далила: деревенская девочка, единственная дочь семьи Рид.

Дева-матерь: провожатая по ходам утеса Морниар.

Дейл: сын Галливакса. Бард, грезящий стать Вдохновенным.

Джаспер: стражник в акарском поселении.

Джеремия: полнощекий мальчик. Брат Норы, выросший в семье Зрящих.

Дункан: дядя Норы, отставной солдат. Ныне работает в Бракене.

Забвенные: те, кого проклятие забвения стерло из мира и памяти.

Зариен: мать Хромы.

Зерубы: первая раса, сотворенная Сэльсидон на исходе первого Цикла. У всех зерубов голова определенного животного и соответствующие повадки.

Ида: слепая, мистик отряда демоноловов.

Иеварус: имя, дарованное одиннадцатому Семени.

Йута: крупный акарский воитель и наставник Хрома.

Кандис: монахиня женского ордена Праведниц.

Клерия: столица и основной военный оплот Бравники, известная как золотой город. Сердце магических изысканий.

Колот: самый выдающийся акар среди друзей Хромы. Обладает низким голосом, покрыт наколками.

Король Астон: король Клерии.

Кузнец: Владыка, кующий реликвии для высших созданий. В наказание лишен нижней половины тела и навеки заточен в своей кузне.

Кэссиди Фемур: сын Джейсона Фемура и дворянин, по прихоти отца делегированный под начало Эрефиэля.

Максин: вдохновенный менестрель-лютнист. Извлекает из инструмента волшебную музыку.

Марта: мать Норы.

Мать Винри: настоятельница монастыря Праведниц.

Мать Люсия: престарелая ведьма, с юных лет служащая в монастыре Праведниц.

Мать Маргарет: ухаживает за больными в акарском лагере. Обучает лекарскому делу сестер.

Музея: город, возведенный исключительно во имя Вдохновенных и искусства.

Мукто: отец Хромы.

Мунасен: настоящее имя – Джеймс. Кулачный боец из «Зубной феи».

Наставник: Владыка с щупальцами вместо лица, общается телепатически. Учитель одиннадцатого семени.

Недалья: возлюбленная Хромы, акарша.

Нора: не выдержав родительской жестокости, сбежала из родного Басксина, чтобы записаться в клерианское войско.

Отец Морис: посредник между людьми и Владыками с утеса Морниар, с которыми общается письмами. Возглавляет мужской монашеский орден Служителей.

Перри: друг и возлюбленный Далилы.

Плитти: виконт, приближенный короля.

Повелитель: загадочное существо в капюшоне с паутиной и живым пауком на месте лица.

Сару: шавину, добровольно прислуживает Эрефиэлю. Третий глаз потерял из-за того, что узрел свою бесславную смерть.

Семя: дитя Верховного Владыки, порожденное носительницей, чтобы завершить Цикл. Бесполое создание, которому только предстоит обрести свою суть.

Симус: главарь отряда демоноловов.

Сирми: Владыка. Наблюдает за одиннадцатым Семенем.

Сиэли: Владыка, долговязое создание в кожаных оплетках.

Стаменс: заместитель Норы. Надежный, но подчас легкомысленный.

Стойя: член отряда демоноловов.

Том: самый юный ребенок в семье Рид, младший брат Далилы.

Трем: добродушный акар, приятель Хромы.

Фредерик: старший брат Далилы. Тощий и высокий.

Фрэнк: отец Норы.

Хаар/Ниф: два названия тумана на границах мира. Второй используют высшие существа.

Хакен: провидец-зеруб с утеса Морниар.

Хитоны: чудовищные насекомые, дремлющие в недрах горы Дюран.

Хрома: акар, рожденный в лагере беженцев Вороньего городка. Мечтает стать достойным сыном своего отца и всего акарского народа.

Эолус: высокий отпрыск юнгблода с розоватым лошадиным телом и шевелящимися рогами. Предположительно, союзник Семени.

Эрефиэль: сын Белого Ястреба и госпожи Имри. Нефилим, то есть наполовину человек, наполовину зеруб. Состоит в высоком чине в клерианском войске.

Эрик Ричардсон: солдат, склонный к азартным играм.

Юнгблоды: отпрыски Владык, произведенные на свет носительницами. Живут в Очаговье и в иерархии стоят сразу после Владык.

Пролог

Изваянная самим Верховным Владыкой, Минитрия возникла из первородной мглы, которую разные народы именуют по-своему. В байрском языке мгла носит название Хаар, в то время как для высших сущностей она – Ниф. Последние заклинают мглу от природы, однако и среди смертных есть одаренные, которым подвластно изваять из нее вооружение или волшебный предмет.
– Обращение с Хааром. Вводное пособие для чародеев Клерии

Над нерожденной землей – белой, словно нетронутый холст, – сеялась мгла. Здесь некуда было ступить, никак не отличить верх от низа. Что могло существовать в этом измерении, то не существовало – и все же этот мир не был пуст.

В нем пребывало яйцо, то ли давным-давно истлевшее в прах, то ли еще не претворенное. Не крупное. Не маленькое. Сравнить его размеры было не с чем.

Его перечертило трещиной, и пустота исполнилась отголоском тонкого хруста. Трещина ширилась, являя не птенца, не младенца, но древесный росток. Шло время, и юное древо мудрости наливалось силой, вгрызаясь корнями в полотнище мглы и раскидывая над собой пышную защитницу-крону.

Не знали шелеста его листья. Кора была груба, бугриста, а меж корней струилась разноцветная река.

Древо ожидало. Ожидало смиренно, в нерушимом безмолвии, пронзающем тишину сильнее любого крика.

И ожидать оно будет, покуда мир не канет в вечность.

* * *

Глубоко в недрах утеса Морниар источенной сетью запутанных ходов расположилась зала. Стоящие в ней кресла выглядели так, словно внутри кишат змеями – те как будто свернулись кольцами и ждут, кто бы присел. На каменных стенах сверкали золотой филигранью раздвоенные светильники. Портреты под ними бесстрастно взирали на оплодотворенную носительницу – иссушенную и тощую, под стать обожженной иве с опаленной, бугристой корой. Ее раздутый живот отливал в зелень.

В нем таилась жизнь, что вот-вот себя явит.

Из плодного мешка, в котором зрело одиннадцатое Семя, пробилась рука.

Носительница взвыла. О черную кладку стен ударил пронзительный, душераздирающий вопль, но нескончаемые туннели под горой Морниар погребли его в своих беспросветных недрах.

– Взываю к вам, братья и сестры! Придите и узрите рождение нового Семени! – раздался шелестящий потусторонний голос, сшитый из разных тембров, разных ритмов, исторгающий подобие слов.

Рука все вытягивалась из живота, полного зеленой слизи, которая мешала увидеть Семя целиком.

Носительница корчилась в агонии, подгибала звероподобные ноги. Грубая безобразная кожа на них сбегалась морщинами. Ее тонкие и гибкие черные пальцы держались за вскрытый живот. Торчащая из него рука сжала кулак и вытянулась на всю длину. Носительница рухнула на колени.

С руки новорожденного Семени звонко падали зеленые капли, шкворча на полу. Рука вдруг втянулась обратно и стала беззвучно разрывать брюхо изнутри. Носительница завопила с такой силой, что не выдержали голосовые связки – и черная спираль на месте ее лица больше не испускала звуков. Растерзанный зеленый живот обмяк и дымился, испуская тошнотно-сладковатый, будто серный, запах. Тело носительницы натянулось и забилось в конвульсиях, конечности издали почти древесный скрип. Теперь она еще больше напомнила фигуру из дерева.

Под ней лежало странного вида тело: голое с головы до ног, сплошь вымазанное в той же зеленой жиже. Его била дрожь. Оно в отчаянии скрючилось, обнимая плечи долговязыми руками, лишь бы не отпускать от себя остатки тепла. Над ним курился пар.

Залу заполонили нестройные шаги.

– Восстань, о монаршее семя! – громыхнул потусторонний голос, проникнутый божественной величественностью.

Семя подчинилось. Слизь стекала по нему полосами, скрадывая телесные черты. С виду оно напоминало человеческое дитя, но весьма необычное: вытянутое тело с тонкими костями, волосы ниспадают серебряными прядями, стан не то мальчика, не то девочки. Тощие и длинные руки и ноги неуклюже торчат из плеч и таза. Мышцы проступают под кожей сухими тонкими шнурками – их будто забыли нарастить. В промежности, где ожидаешь увидеть половой орган, лишь безволосый бугорок. Длинные и серебряные, как из ниток паутины, волосы достигают поясницы. Высокие скулы на узком продолговатом лице туго обтянуты влажной кожей. Широкие молочные глаза недоуменно всматриваются в силуэты странных созданий, собравшихся в кучу.

– Что… – Дитя осеклось. Должно быть, губы – инородные, непривычные – слушались с трудом. – Где…

– Ты – одиннадцатое Семя, зароненное монаршей кровью. Заступник живых. Спаситель Владык. Одиннадцатое чадо рока. – Слова звучали неровно, необычно и тягуче, перевитые языки надламывали слоги.

Говорившие были в черных одеждах и со множеством конечностей. Тела неразличимых очертаний беспрестанно шевелились, одни лица были искажены, другие спрятаны масками и перекрыты непонятными наростами.

Дитя обвело их растерянным взглядом.

– О монаршее семя, монаршая кровь, избавь Минитрию от гнили Зла, как избавляли предтечи твои! И зародится из тумана земля, и положен будет предел одиннадцатому Циклу!

Глава первая

ДАЛИЛА

Что случилось с тех пор, как Хаар начал надвигаться? На карте мира гнойником разрослась Чаща. Дикий зверь обезумел. Чудеса культуры вроде Нетленной библиотеки Делгата и целые города, как Хеймур, считаются навеки утраченными. Да что города – в тумане утопло целое Асаманское царство со всей пустыней. Долго ли осталось нам?
– Из дневников клерианца

Я никогда не чувствовала себя такой ничтожной, как перед ликом утеса Морниар – отвесной громады, черной волны, что взмыла над горизонтом и, казалось, с минуты на минуту нас захлестнет. Мне чудилось, будто эта невообразимая скала подпирает небосвод.

Не было в Минитрии уголка, где не слышали бы ее колокола. Его раскатистый потусторонний бой пронизывал чистой и звучной нотой, отдаваясь в костях и проникая в недра души.

Занимался рассвет. Небо облепило грузными облаками. Временами редкий луч слегка раскрашивал осеннюю хмарь. В такое утро сам мир как будто пребывает в полудреме, ленясь стряхнуть сон. Отцу пришлось силком вытащить меня на двор и поставить в шеренгу к братьям и маме напротив нашей лысой, без единого колоска, пашни, которая, казалось, замерзла не меньше меня. Пронзительно пахло осенней сыростью.

Фредерик сонно потер глаза и прикрыл зевок длинными пальцами. Одевался он определенно на бегу: одна лямка высоких рабочих штанов болталась на поясе, другая была перекручена, но Фредерик держал рот на замке и не выказывал недовольства. Он все в жизни сносил молча.

Бенджамин был бы и рад посетовать, но где взять сил? Веки поминутно смежались, и он осоловело пошатывался из стороны в сторону, словно тростина на ветру.

Я же молчала нарочно. Отец всегда только и ждет того, чтобы я заныла.

Лишь Том, не тая в себе протеста, безудержно надрывал горло. По счастью, ему всего лишь несколько месяцев.

– Уйми сына, Мириам! – гаркнул отец.

Мама, нахмурившись в ответ, закачала моего грудного братика на руках. Его звонкие всхлипы пронзали утренний сумрак – эфемерный, под стать пленке первого льда на озерной глади. Если плач остро ее раскалывал, то колокольный бой дробил в пыль и каждый удар его отдавался во всем моем теле. Страшно представить, какой этот колокол величины!

Бледный свет отражался от соседских домов ореолами, которые мягкая поволока присыпала морозными блестками, только добавляя пейзажу уныния.

– Роберт, ему ведь и года нет! Пожалей малыша. – Мама качала Тома взад-вперед, утешая шепотом.

– И правда, пап. Сегодня же такой день! – подлизался к отцу Фредерик, за что был награжден его гордой, с довольным прищуром, улыбкой.

– Да, сынок. Великий день.

Отец потрепал его по охряным кудрям, хотя Фредерик был почти на голову выше. Рослый, щуплый, с руками и ногами как оглобли, он напоминал огородное пугало, а от вида его жутких пальцев пробирала дрожь.

– Далила! – выбил отец меня из мыслей. – Хватит ворон считать. При нас рождается новое Семя. Это ведь чудо! – Он остыл так же внезапно, как вспыхнул. Вдруг на его лицо легла тень. – Жалко, дед не дожил, – вздохнул отец. – «А вдруг сегодня, вдруг сегодня появится Семя?» Каждый день это лопотал, все рта не мог закрыть.

Я сквозь тонкое полотно дымки оглядывала голый на много миль пейзаж. Утес Морниар высился на границе обжитых земель обсидиановым стражем, поверх которого простерлись владения высших созданий – еще более темные на его фоне. Оттуда смутно проглядывал черный силуэт твердыни неестественных вытянутых размеров, словно из мира сновидений. Обычно чем дольше я смотрю на утес, тем более косым он чудится, будто передо мной загнутый край мироздания.

Порой там видны башни, устремленные в небо сталагмитами, порой – купола зданий и всполохи магии красок. А как-то раз – всего раз! – оттуда донесся ужасающий утробный рык последнего из драконов по имени Вол’тар. Дети болтают, он размером с гору, но я не верила, пока не услыхала. Отец сказал, что он у Владык на привязи. Можно сказать, сторожевой пес.

Но даже Вол’тару ни за что не влезть по отвесной стене утеса – придется простереть крылья и взлететь. Вертикальный лик Морниара вздымался к самым облакам, взирая на нас сверху вниз, а на самой вершине, грезилось мне, наблюдает за своими подданными Верховный Владыка.

Бен стряхнул с себя дремоту и вслушался в раскатистый гул колокольных ударов. Казалось, это бьется сердце лежащего в покое великана.

– Пап, а зачем вообще этот колокол нужен? – полюбопытствовал брат.

Ох и вскинется сейчас отец, думала я, – но нет. Душу он отвел иначе, заведя рассказ о Верховном Владыке и его Семени.

– Давным-давно, когда Владыка только пришел в наш мир, все было окутано туманом Хаара.

У соседей и в Вороньем городе поодаль зажигались тусклые огоньки. Народ смело высыпáл в тягостную осеннюю прохладу, чтобы поприветствовать рождение Семени.

– Он создал страны, города, создал саму жизнь из Хаара и отогнал туман туда, где он сейчас.

– А где он сейчас? – поинтересовался Бен.

– Роберт, он совсем маленький, – встряла мама, предчувствуя отцовскую вспышку.

Отец вздохнул. Колокол усмирил его очередным мерным ударом.

– Хаар – это туман, который окружает все земли Минитрии. – Он для наглядности раскинул руки. – В нем кроется огромная мощь, но не всякий ее обуздает. У Владык Хаар зовется по-своему.

Он распалялся – так, что даже плешивая коричневая борода затряслась. Темно-карие глаза выразительно расширились и загорелись упоенным огнем; Бен увлеченно ловил каждое слово из его кривозубого рта. Отец резво размахивал загрубелыми руками, вдыхая в легенду еще больше пыла и надежды.

– Затем Верховный Владыка сотворил подданных, тоже Владык. Это высшие бессмертные создания, до того могущественные, что горы расколют и осушат моря! А глаза свои монарх превратил в луну и солнце!

Завороженный Бен охнул. То ли колокол виной, то ли всеобщее оживление в столь ранний час, но теперь обычное отцовское предание захватило его на порядок сильнее.

– Но не знал он, что в наших сердцах поселится зло. Мы породили тлен, жестокость, пренебрегли его бесценным даром. И тогда он создал время.

Отец указал на парящий в небе далекий остров с золотым минаретом, вершащий свой путь вокруг Минитрии. Его незапятнанный шпиль сверкал в лучах чистого света.

– И породил Верховный Владыка первого из ангелов, что властвуют над временем, – Великого Архонта. Только гнусное Зло все равно пустило корни.

– А откуда оно вообще взялось? – спросил Бен.

Огромное око Верховного Владыки уже вынырнуло из-за горизонта и вздымалось по небу. Том утих, присосавшись к маминой груди. Мама же с нежной улыбкой смотрела на Бена, чей пыл и вправду одновременно заражал и умилял.

– Из нас! – воскликнул отец. – Каждую тысячу лет ростки Зла всходят вдали от человеческого мира и растут, напитываются нашими грехами. Из-за этого монарх породил первое Семя. Вначале бесполое, оно со временем стало женщиной по имени Сэльсидон – чадом первого Цикла, отпрыском королевской крови. Она созвала союзников и сразила Зло, а сердце его принесла в жертву, чтобы создатель сотворил нам землю, где мы теперь живем, растим еду, трудимся. И грехи людям были отпущены, потому что срезали их с Минитрии, как гнойный нарост.

Отец указал на утес Морниар за полосой широкого луга, несущий свой грозный неусыпный караул.

– А колокол, сын, называется Утренним. Он возвещает, что с рождением Семени, одиннадцатого в своем роду, пришла и новая эпоха. Теперь Архонт, хвала его безграничной мудрости, добавит к году один месяц, и станет их одиннадцать.

Я терла одной голой ступней о другую, слушая вполуха.

– У Владыки Эймира уже было одиннадцатое Семя. – Слова сами прогрызлись из моего подсознания, застали меня, полусонную, врасплох. Я тут же прикусила язык.

Мама вздрогнула, и Том опять захныкал. Фредерик, вмиг побелев, убрал руки за спину и отшатнулся. Один Бен ничего не понял.

Побагровевший отец пронзил меня бешеными глазами навыкате.

– Как ты смеешь звать Верховного Владыку по имени?!

Колокол теперь как будто звонил по мне. Казалось, он расколет повисшую тишину на куски.

– Извини, отец!

– Не было никакого одиннадцатого Семени! – Он за руку потащил меня в дом.

– Прости, прости!

– Не было его! О нем не вспоминают! Не вспоминают! – громом повторял он – скорее себе, чем мне, – и с каждым разом в голосе добавлялось надрыва.

– Отец, пусти! – По моим горящим щекам катились слезы. Дремота в один миг развеялась. – Извини, молю, извини! – Я едва не срывалась на визг.

– Ничего, больше не вспомнишь! Отучу!

Колокол продолжал ронять удары, пока мир затапливало светом. Отец перегнул меня через колено, уж держа наготове ремень с железной пряжкой.

Едва ли за колокольным боем кто-то слышал, как меня наказывают.

Глава вторая

ДАЛИЛА

В нашем мире две самые страшные чумы. Первая зовется гнилью и, не различая ни племен, ни сословий, заживо выедает зараженных изнутри. Эта хворь столь черна, будто стекла с ночного небосвода. Вторая чума – забвение. Преданный забвению бесследно вычеркнут из жизни и памяти – но откуда известно, что он был? Ответ прост: оставшуюся после него пустоту ни с чем не спутать.
– Из высшего учения школы для Праведниц

Не помню, когда колокол умолк. Я сидела на деревянном крыльце нашего дома и вытирала слезы. Мягкое место горело огнем. Вся семья зашла внутрь, а я отдалась в плен осенней прохладе, не вытерпев общего неловкого молчания.

Бдительное око Верховного Владыки, это величественное светило, вздымалось вдали над низинами, взгорьями и городами, за которыми раскинулся морской простор. Угрюмый серый мир обрастал оттенками посветлее.

Шмыгнув носом, я приобняла себя за плечи. Зябко. Унять бы дрожь…

За спиной раздались шаги, и знакомо скрипнула дверь. С момента отцовской порки я ни словом не удостоила родных. Рядом со мной на крыльцо присел Фредерик, нескладно подломив ноги-оглобли.

– Чего пришел? – буркнула я.

Он пожал плечами.

– Мама проведать велела. Она бы и сама пришла, да Том после сегодняшнего не в духе.

Лямки у него теперь были надеты как надо, вылинявшая белая рубаха заправлена в штаны.

– Зря ты, конечно, ляпнула.

– Спасибо.

Он улыбнулся. Не смог удержаться – как всегда.

– Как думаешь, это все правда?

– Что правда?

Я показала на сияющее солнце.

– Правда – это глаз Верховного Владыки?

– Тише ты! – испуганно шикнул брат.

– Что такого? Услышать он нас не услышит!

– Да не Владыку твоего я боюсь! – Фредерик оглянулся через плечо на незакрытую дверь, будто оттуда сейчас выскочит, как демон, взбешенный отец. Пронесло… однако теперь брат перешел на полушепот.

– В сказки, сестренка, я, может, и не верю, а вот что отец спустит с нас шкуру – еще как.

– Так, значит, не веришь в око?

– Верю, не верю – неважно. Важно, во что верит отец, и мне этого предостаточно. Лучше мотай на ус, да поскорее.

Он похлопал меня по коленке и встал.

Фредерик, конечно, прав. У меня перед глазами встало бешеное отцовское лицо, когда он завелся утром. Глаза не просто пылали огнем – в них был страх. Я всего раз видела его таким, застав как-то в хлеву среди коз. Он хлестал себя плетью, и между ударами я разобрала слова «забудь Семя» – их он повторял надсадным стоном. Кожаные плетки стегали его исполосованную спину, раз за разом мучительно впиваясь в плоть алеющими кончиками. Он как будто нарочно забивал ненавистное имя себе под кожу – так мне казалось.

В душе я жалела, что напомнила ему о забытом Семени. О том, кого не называют. Даже думать о нем грешно – но как можно не думать?

За спиной опять скрипнула дверь, и я обернулась. Теперь ко мне вышел Бен. Я насухо вытерла лицо и шмыгнула носом в последний раз.

– Досталось тебе из-за меня? – трогательно посочувствовал он.

– Нет-нет, ты что. Я сама ляпнула глупость. Ты не виноват.

Бен кивнул и оперся спиной о дверь. Он еще ласковее сказал:

– Отец велел тебе сходить за водой.

Что ж, раз велено, надо идти. Собравшись с духом, я заставила себя как можно теплее улыбнуться.

– Спасибо.

* * *

Солнце вернуло миру краски. Птицы с щебетом слетали с крон, передо мной пожужжали дружным дуэтом и устремились прочь стрекозы.

Путь к колодцу вел по косогору, где почти никто, кроме нас, не ходил. Мы жили на отшибе, в стороне от трактов. Над землей до сих пор висел запах позавчерашнего ночного дождя, и раскисшая тропа еще не успела высохнуть. Оставалось лишь подобрать заляпанный подол коричневого платья и шагать по грязи боком.

Я подняла глаза к солнцу. Вот бы отец сегодня отпустил погулять с друзьями – но как к нему подступиться? С извинениями или вообще улизнуть наудачу?

Хватятся меня нескоро: все самые изнурительные хлопоты по хозяйству обычно брал на себя Фредерик, любимый первенец, которому отец уделял почти все внимание, – даром что и в Бене тоже понемногу просыпался труженик. Я с досадой пнула с тропы несчастный камушек.

Как чудесно было, когда он не отсылал меня, выпоротую на коленке, за водой, а потчевал преданиями из Каселуды. Из отпрысков Верховного Владыки я больше всех любила Сэльсидон, на которую всей душой мечтала походить. Светоносная госпожа, первое Семя монаршей крови. Воительница, что вершит подвиги в блещущих доспехах, с мечом из чистого солнечного света в руке. Та, чьими стараниями впервые удалось оттеснить Хаар.

Поначалу отец умилялся при виде меня в плаще и с палкой вместо меча, но с годами мои причуды все больше его злили. «Знай свое место! Святых боготворят, им ревностно служат, а ты!..»

Дойдя до колодца, я поставила на кладку бадью и отогнала мух.

– Ну, Фредерик! – зло фыркнула я.

Веревка не лежала как надо, на кладке, а болталась в колодезном зеве. Не оставалось ничего, кроме как перегнуться за ней через край.

– Глядите все, я Фредерик! Папулечка во мне души не чает! – ерничала я, вытягиваясь все дальше. – Ну же, еще чуть-чуть!

Пальцы уже коснулись веревки…

И тут нога соскользнула по грязи.

Я перегнулась через кладку колодца навстречу бездне. Сердце замерло.

В последний миг я ухватилась за деревянную перекладину для веревки. Перед глазами все застлала чернота пропасти, в груди и в ушах мощно заколотилось. Мое пыхтение гулко отдавалось от стенок колодезной утробы.

И вдруг я поняла, что на меня оттуда смотрят.

Верно, чудится? Я прищурилась и, честное слово, в глуби мне блеснули зеленым изумрудные глаза, по три с каждой стороны, расположенные клиновидным узором.

– Далила! – послышалось сзади.

Вцепившись в веревку, я оглянулась. Ко мне по склону спешил Фредерик. Когда я вновь посмотрела вниз, изумрудных глаз уже как не бывало.

* * *

Отпрашиваться у отца к друзьям – задача не из приятных. Из раза в раз нужно напустить на себя сокрушенный, как можно более жалобный вид – жалобный, но ни в коем случае не жалкий – и в меру приправить его правдоподобными извинениями.

– Иди. Но к ужину – домой.

Сдержать облегченную улыбку было сродни подвигу. Я заторопилась из хлева, где отец кормил коз, но он вдруг подозвал меня:

– Далила.

Я подошла с опущенной головой и разгладила платье. Сама невинность!

Он испустил вздох. Знакомый вздох, который не давал забыть, что мой отец вообще-то достойный человек с любящим сердцем – чересчур любящим, как казалось порой. Он подступил. Я непроизвольно вздрогнула: утренняя порка была еще свежа в памяти.

– Я не обижу. – Отец хотел было сжать мне плечо, но только слабо взял за локоть. – Прости, что наказал. – В его глазах читалась боль. – Я люблю тебя, но пойми, ты… осквернила святое. – Последние слова он уронил с губ так, будто излагал непреложную горькую истину.

Отец хмуро свел брови. Мы оба сейчас думали об одном и том же: об утре – и косвенно о забытом Семени. Да, все-таки отцу не позавидуешь. Как объяснить родной крови то, о чем и заговаривать грешно?

В конце концов он избрал простые слова, зато от чистого сердца.

– Я правда очень, очень тебя люблю, дочь. Тебе всего тринадцать зим, а я желаю тебе долгой и счастливой жизни. Больше никогда не называй Верховного Владыку по имени. Не должно нам его произносить.

Я кротко кивнула, в душе радуясь, что отец меня простил. Ни к чему нам держать обиду, ведь нужно жить дальше.

– Славно. – Он с улыбкой погладил меня пальцем по щеке и отвернулся к козам. – Возвращайся до захода ока.

Я кивнула и вышла.

* * *

Я спускалась к реке, где сидели на корточках Перри, Бэк и Джеремия, швыряясь в воду галькой. Недоставало только Дейла.

– Простите, что так поздно!

– Где пропадала? – заговорил Бэк.

Меня бросило в краску.

– С отцом не поладила.

Мальчики повели бровями.

– А из-за чего? – подал голос Джеремия – пухлощекий, но такой милый мальчишка, на два года младше нас всех. Глаза у него были голубые, а сердце – золотое.

Ответ пришлось взвесить, ведь на ум пришел тот, кого нельзя вспоминать, и я внутренне одернула себя, отчаянно силясь задушить эту мысль. Сказала в итоге уклончиво:

– Я назвала Верховного Владыку по имени.

Все охнули.

– Мне бы отец язык вырвал! – воскликнул Перри.

Один лишь Джеремия равнодушно передернул плечами.

– Мне бы не попало.

– Ой, а вы слушали колокол? – оживилась я, меняя тему.

Джеремия помотал головой.

– Я хотел выйти послушать, но мама с папой запретили. Сказали, мы Зрящие, так что лучше спать или помолиться, а Владыкам мы не поклоняемся.

Я не уставала поражаться их вере. Как объяснила мама, ее зародили те, кто оберегал память о забвенных душах. «Кого узрели, тот существует, а значит, не исчезнет из мира без следа», – говорила она. Недаром семья Джеремии так чтила ангелов, чьи крылья обсыпаны глазами.

Отец же на вопрос о том, кто такие Зрящие, проворчал только:

– Сборище еретиков.

Бэк вздернул нос.

– Да твои родители верх от низа не отличат.

Джеремия угрюмо потупился.

Я подскочила к Бэку и шлепнула по голове. Он с растерянным видом схватился за макушку.

– Ты что?!

– Они пусть верят во что угодно, а ты не смей обижать друга!

– Больно! – только и выдавил он в ответ.

Перри хихикнул, и вдруг мы встретились глазами. Я первой отвела взгляд.

– На всю жизнь запомню это утро. От колокола исходила такая… дрожь. Такой бас, что гудела сама земля, и меня пронзало насквозь, сотрясало душу. Казалось, что…

– Мир трескается, – довершил Перри.

Бэк завороженно кивнул. В нем еще был силен утренний трепет. Им владело ощущение высшего чуда.

– А… а у меня сестра приедет! – ввернул Джеремия, лишь бы хоть как-то влиться в разговор.

– Как она? – полюбопытствовала я.

Он опять весь радостно засиял.

– Они отбили акар к самой границе!

– Везет же некоторым, – насупился Перри. – Все бы отдал, лишь бы вместе с ней оборонять наш дом!

Он с улыбкой замахал по сторонам воображаемым мечом. Я и сама сгорала от зависти.

– Ее разве не должны отослать в гарнизон на заставу? – Бэк нахмурился.

Джеремия замотал головой.

– Она обещала заглянуть, когда закончит дела.

– А мама с папой одобряют, что она солдат? – спросила я.

Он щекасто, по-дурацки осклабился, качаясь взад-вперед на перекрещенных ногах.

– Не-а! Дуются, что не замуж за Зрящего вышла, а в клерианское войско подалась. Да она их будто слушает!

Джеремия рассказывал о Норе с такой пьянящей братской любовью, что даже его вечно выгнутые брови распрямлялись, а лицо озаряло блаженной улыбкой.

– Скажите-ка лучше, куда сегодня пойдем? – сменил тему Перри.

Бэк предложил в лес, но он отмахнулся.

– Может, в Вороний город? Сегодня как раз приедет Галливакс! И Дейла повидаем!

Все были за.

– Только мимо акарских трущоб не пойдем. – Его слова были пронизаны страхом.

Бэк кивнул.

– Как этих акарских беженцев только в войско берут? Я б им пол мыть не доверил! – Он сплюнул.

– От воинственных сородичей они отреклись, – возразил Перри.

– Акар – он и есть акар. Шестнадцать лет живут на нашей земле! Как их только другие лорды терпят?!

– Хватит, – одернула я. Разговор принял такое русло, что добром бы не закончился. – Идем в Вороний город. К трущобам – ни шагу. Все довольны?

Глава третья

НОРА

Средний взрослый акар имеет черную, с пепельным оттенком кожу. При росте в семь-восемь футов он вдвое шире рядового клерианского солдата и, строго говоря, куда опаснее любого противника-человека. В то же время обыкновение бездумно бросаться в бой и малочисленность среднего отряда вкупе с посредственными познаниями в тактике позволяют без труда заманить врага на наши фаланги и с минимальными потерями устранить поодиночке.
– Из офицерского рапорта о битве с акарами. 7 ц. 653 г.

Путь от форта Треба до Седого холма дался нелегко – а уж возвращаться с рубежей после победоносной битвы было просто невыносимо.

Смутно припоминаю наш путь на передовую. Устало, с тяжкой солдатской бранью волочила ноги пехота; в строю ныли, что под гамбезоном все взопрело, хотя утро стояло прохладное. Сердце, конечно, сжималось, однако я бы в жизни не показала жалости. Нет, я просто молча устремила взгляд туда, куда нас вел Эрефиэль.

На обратном пути уже не было брани, не звучало жалоб – напротив, шеренги маршировали в удушливом безмолвии. Лишь шлепали по слякоти сапоги да порой стонали раненые. Виной этому не потери: в наших рядах убили немногих, чего не скажешь о враге.

Все дело в том, что многие впервые сошлись лицом к лицу с противником – этой ходячей смертью, горой мускулов, окрашенной несмываемым углем. Темные бусины их глаз сверкали, как выуженные из бездны жемчужины, из-под нижней губы чуть-чуть выступали клыки, по телам вились выбитые узоры. Несчастье сводило меня с ними в бою уже четырежды, и биться не становилось легче. Джеремия, должно быть, при виде акара тут же бы сжался в комок. Я с сестринским ехидством представила эту картину.

Лениво вздымалось над горизонтом солнце, и в памяти воскресали образы моего первого сражения. Как я в порыве чисто детского героизма ринулась из строя в самую сечу. Заметь тот акар, что у меня в руках копье, я бы давно лежала в земле. Он рухнул на меня, напоролся сердцем прямо на острие, и по древку зазмеилась склизкая кровь.

Тот миг вспышкой молнии выжгло у меня в памяти. Угольная кожа, белый блеск клыков, тугие мясистые мышцы на теле вдвое шире моего и выше на три головы.

Убитый акар погреб меня под собой. Одновременно и утешало, и пугало, что за звуками бушующей битвы никто не слышал моих криков. Война тенями плясала перед взором.

В этот раз я не сглупила. Тело рвалось в рубку, на месте ему было тяжко, но все же я не бросила товарищей в строю и помогла уложить трех громил.

Медленный марш нашей колонны остановился. Эрефиэль выехал на пригорок, по которому вилась наша дорога, и снял шлем в форме головы своего отца – Белого Ястреба. В его убранных назад белых волосах торчали не менее белоснежные перья.

– Почти дома. – Он одарил нас воодушевляющей улыбкой, и та передалась первым рядам, поползла по строю в самый хвост. Все сто пятьдесят изнуренных дорогой воинов просияли. Мы салютовали командиру оружием. Тяготы битвы не подорвали его непоколебимости. Доспех придавал ему царственного великолепия, роняя во все стороны отблески восходящего солнца. Пятнышки высохшего пота присыпали его полузерубскую кожу бляшками.

Вдруг наш клич сокрушило мощным ударом Утреннего Колокола. Звон разливался от утеса Морниар, что высился вдалеке за изящными очертаниями Клерии. Он тянулся как бы черной бесконечной стеной на восток от побережья на западе. На строй обрушилось молчание – и лишь порыв промозглого ветра выл меж рядов, словно сама природа затянула серенаду.

* * *

Перед нами вырос форт Треб – неказистая каменная громадина, стерегущая тракт на Клерию. Твердыня не услаждала взора, но ее и возвели не для красоты. На стенах караулили солдаты, высматривая вдали подозрительное, рядом несли неусыпный дозор баллисты.

Перед нами подняли решетку, и рота втекла в крепость. Внутри располагалась конюшня, казарма на двести человек и учебный плац с мишенями и песчаной площадкой.

Я завалилась на тюк сена, скученный в углу стойла, что очень возмутило чьего-то коня. Гнедой рысак на меня всхрапнул, а я оттолкнула его морду рукой в перчатке.

В двери вошел последний из отряда, а за ним – я поморщилась – и приписанные к нам акарские новобранцы, которые кучкой плелись в самом хвосте. Вначале их было семеро, теперь осталось трое. Они от природы награждены силой и преотлично таскают тяжести – но едва ли этим громилам кто-то в наших рядах доверит спину.

Плевать на них. Я утопла в сене и прикрыла веки, даруя глазам заслуженный отдых.

– Зря ты. Не давай коню повода тебя невзлюбить.

Я приоткрыла глаз и выдохнула облачком пара. Надо мной высился Брэдли с привычной тупой ухмылкой.

– Он твоей рожи испугался и сам отошел.

Солдат хмыкнул и только покачал головой. Не придумал ответной шпильки.

– Будешь дальше ерничать – из мужиков на тебя только акары и позарятся. – Он плюхнулся на сено рядом.

– Не начинай, – усмехнулась я. – Лучше под коня лечь, чем под акара.

Брэдли пожал плечами и на мгновение задумался.

– Ты чего? – спросила я.

Он повернул голову к коню, который пожевывал сено из свободного снопа в сторонке. Рядом гарнизонные солдаты разгружали обоз.

– Что думаешь? – намекнул он. В глазах был шаловливый блеск.

– Ты про… – Его приступ любопытства заражал. Я тоже перевела взгляд на коня. – Какой у акар?

Брэдли кивнул.

Я хлопнула в ладоши и стала их медленно разводить.

– Скажи, когда хватит.

– Гм-м…

Мои руки были уже на ширине плеч. Я охнула с детской озорной улыбкой.

– Надеюсь, меряетесь, кто сколько убил?

Мы с Брэдли подпрыгнули на месте, разметая сено по сторонам. Над нами стоял Эрефиэль с понимающей ухмылкой на устах. Мы встали навытяжку.

– Вольно.

Вблизи он еще сильнее походил на принца. Не на чванливого высокородного сосунка из Музеи, а на идеального рыцаря из сказок. Нос – тонкий шедевр неземного искусства, линия челюсти так остра, что хоть сталь о нее точи, выразительные белые глаза – точно два нимба от зимнего солнца. Кожа – чиста и безупречна. Короткие белые волосы были зачесаны назад, и на макушке проглядывают редкие перья. Пусть до чудовищно высоких акар он недотягивал, отнюдь нет, но ростом все же мог похвастаться: я была ему только по шею.

Мы с Брэдли выдохнули.

– Давай за дело, – приказал ему Эрефиэль. Брэдли кивнул и пошел разгружать провиант.

Командир приблизился ко мне.

– Ты отлично себя проявила.

– Благодарю.

– Да, надежно держала строй и действовала, как учили… Не то что в первый раз.

От жгучего стыда хотелось провалиться под землю. Намек был недвусмысленным.

– Не красней, – с усмешкой отмахнулся Эрефиэль. – Ты молодец. Мне нравится твой запал. – Он скрепил слова теплой улыбкой.

– Ваши приказания, командир? – Я вновь вытянулась в струнку.

Он развернулся.

– Закончишь с обозами и загляни ко мне. Есть разговор.

Тотчас он вновь принял обыкновенный свой вид сурового, но справедливого полководца и зашагал вглубь форта, на ходу раздавая распоряжения рабочим.

* * *

– Так зачем он позвал, как думаешь? – ломал голову Брэдли. Мы вытаскивали из обоза последние ящики с припасами.

Я пожала плечами

– Может, повысит? – предположил он.

– За то, что валяюсь и болтаю об акарских членах?

– Я знаю, зачем позвал! – раздался до боли знакомый тошнотворный голос.

Я повернулась и увидела спину Кэссиди, приобнявшего себя за плечо ухоженной рукой. Казалось, он лобызается с кем-то своим ядовитым языком. Ходячий слизень. Сорняк, который давно пора выкорчевать. Грязно-русые локоны обрамляли изнеженную физиономию со вздернутым носом и змеиными, глубоко сидящими глазами. Все знали, что в гарнизон под началом Эрефиэля его пристроил папаша – высокопоставленный клерианский аристократ.

– Нора, сладость моя! Давай по-птичьи спаримся!

Прыснуло вялым смешком – исключительно от подхалимов вокруг Кэссиди.

– О да, генерал Эрефиэль, залейте меня своим птичьим семенем! – пискляво, противно дразнился он.

– Ну-ка, продолжай. Вспомни, как еще тебя растлили. Тебе бы не хватило фантазии это выдумать.

Он резко крутанулся. Теперь вокруг посмеялись в голос, а не вяло, как прежде. Даже шайка Кэссиди еле сдержалась, закусив губы. Как приятно, что подонок тут же покраснел.

– Сама-то много повидала? – Он злобно ткнул в меня пальцем. – Ты тут одна девка. У кого за щеку взяла, чтобы отрядили к сыну Белого Ястреба?

Кругом звучно заулюлюкали, заводясь: назревала жаркая перебранка. Одни лишь акары опасались обращать внимание.

Я прикусила язык. Не для того я надрывалась на тренировках, пока из пор не брызнет кровь, а по венам не побежит пот, чтобы поддаваться на пикировки сопляка.

– Пошли отсюда, – шепнула я Брэдли и развернулась, однако Кэссиди не унимался.

– Слушай, а не обслужишь нас всех? После такой бойни грех не порезвиться. Я вот убил с десяток акарских мерзавцев. А ты? За нами сидела, тряслась, пока мы делали дело?

Меня взорвало. То ли из-за его настырности, то ли потому, что в бою он съежился в комок, пока весь строй проливал кровь. Перед глазами мелькнули павшие товарищи – и как Кэссиди от страха жмется к земле. Или, может, мне просто надоела его тупая рожа. Не знаю, что виной, но я крутанулась и пошла на него в атаку.

– Тише-тише! Какая страсть! Я же никуда не убегу.

Кэссиди, слизняк, спустил штаны и потряс холодным квелым членом в сморщенной коже.

Я со всего размаха ударила ему лодыжкой между ног – с такой силой, что у него закатились глаза. Публика болезненно поморщилась, завздыхала, заойкала.

Кэссиди со стоном рухнул на колени. Четверо его дружков отшатнулись под моим взглядом – не столько в испуге, сколько в немом потрясении. Я подошла и за волосы вздернула на себя его повисшую голову.

– Значит так, – процедила я сквозь зубы. Весь форт застигла такая тишина, что меня слышали все. – Еще раз увижу твой член, рохля несчастный, срежу с трупа и скормлю Вол’тару.

Его губы дрожали, от глаз остались одни белки.

– Усек? – тряхнула я его.

Молчание.

– Если понял, кивни.

Я рванула его за волосы, но в ответ – ничего.

– Кивай! – Мой крик резко рассек осеннюю безмятежность плаца.

Тут я натянула ему руку под неправильным углом и, вдавив его лицом в грязь, уперлась коленом в спину. До всех слишком поздно дошло, что я задумала.

– Нора! – только и успел вскрикнуть Брэдли.

– Усек или нет?!

Грянул финальным аккордом оглушительный хруст, что отдался от стен крепости. Рука неестественно выгнулась. Кэссиди взвыл от муки – почти осязаемой, – перекошенный рот ронял слюни, из покрасневших глаз полились слезы.

– Усек! – нечленораздельно выхаркнул он в промежутках между воплями и плаксивыми всхлипами.

Злоба утихала. Я перевела дух, и тут до меня стало доходить, что случилось, – сначала по чуть-чуть, а затем плотину прорвало. Что же я натворила? От ужаса все внутри оборвалось и ухнуло куда-то вниз. Меня прошиб холодный пот.

Я оскорбила и искалечила не просто однополчанина, а Кэссиди Фемура, сына Джейсона Фемура.

– Нора! – раздалось сверху.

Весь двор вздернул головы. Из окна своего кабинета на нас смотрел Эрефиэль. Он жестом велел мне тотчас подняться.

Глава четвертая

ЭРЕФИЭЛЬ

Первую после людей расу породила Сэльсидон, привнеся в мир зерубов – сущностей с человеческим телом и звериной головой. Им, как детям первого Семени, было даровано право жить близ богов на утесе. Зерубы довольно редко удостаивают визитом мир смертных. От союза благословенного зеруба и человека рождается нефилим: наполовину зверь, наполовину смертный.
– «Постичь Минитрию. Бесконечное начинание», Калгаци Ленчин

Я привалился на подоконник, потирая переносицу.

– Ты же сказал, что от нее не будет проблем!

Как мне на этот раз целовать Джейсона Фемура в зад, чтобы выкрутиться? Мать бы разразилась очередной тирадой о том, что удивляться нечему, раз принимаю на службу «безродных дворняг».

Мой кабинет кипами заваливали документы, неподписанные предложения об обмене ресурсами и просьбы отрядить солдат. Под слоем развернутых свитков лежала карта Седого холма, над которой я просидел не одну бессонную ночь. В кабинете с трудом развернешься, но он служит мне добром: по правой и левой стене высились шкафы для бумаг, а посередине стоял простой письменный стол.

Лейтенант Хендрикс с досадой в глазах свел брови.

– Она отличный солдат! Надежная, верная, сильная – и с запалом. Ты сам видел ее в бою! Какой огонь, Эрефиэль!

Его густая щетка усов оживленно, пылко шевелилась, как и все лицо в мелких морщинках. На почти пятом десятке лейтенант обладал исключительно острым и проницательным умом, не имеющим равных, пусть и уступал молодым в быстроте и свирепости – из-за брюшка.

– В ее запале и проблема. Джейсону Фемуру наплевать, какая она в бою! Надо же было не поладить именно с его сыном… Папаша потребует суровой кары.

Хендрикс взвешивал возможности.

– Гм, но ведь это не первенец, а четвертый…

– Пятый.

Он кивнул.

– Пятый сын. Может, отец проявит снисхождение.

Я с горькой усмешкой помотал головой: Джейсон Фемур – и проявит снисхождение! Для него простить такую пощечину – все равно что открыто расписаться в своей немощи.

– Ты не понимаешь. До сына ему и дела нет. А вот до своего имени, которое Нора попрала, – напротив. Она, можно сказать, подняла руку на самого отца.

Тут нас прервал стук в дверь.

– Войдите, – отозвался я, опираясь о деревянный стол пальцами.

На пороге возникла вооруженная девушка с забранными в пучок темными волосами. Ее приятные скромные черты искажало возмущение. Нора поникла и не смотрела нам в глаза – точь-в‑точь малое дитя перед отповедью.

– Оставьте нас, – приказал я Хендриксу.

На выходе он рукой в перчатке сжал Норе плечо и что-то шепнул на ухо.

– Лейтенант!

Хлопнул ее напоследок по спине, закрыл дверь.

Я устремил на Нору протяжный взгляд. Все тянулись, тянулись секунды. Было видно, как стыд в ней борется с гордыней – и пока не ясно, кто кого теснит.

Висело молчание, и лишь гомон солдатских голосов со двора его разгонял. Нетрудно догадаться, из-за чего шумиха. Нора мялась, не решаясь заговорить первой.

– Что скажешь в свое оправдание? – подтолкнул я разговор.

– Он сказал, чтобы я перед ними всеми ноги раздвинула!

Слова слетели с ее языка так, будто их заранее готовили к залпу. Едва она открыла рот, я уже поднял ладонь.

– Ты унизила и покалечила отпрыска одного из самых влиятельных дворян Клерии. Того, кто приходится ближайшим советником королю Астону. Самосуд я не потерплю, даже если Кэссиди к тебе лез.

Нора напряглась и с суровой миной вздернула подбородок. Если прежде ее стыд выдавали красноречивые морщинки на лице, то теперь они полностью разгладились.

– А вдруг он бы попытался меня изнасиловать?

– Тогда следовало бы доложить мне, – вздохнул я.

Сам не верю, что говорю и что подразумевают мои слова. Но это будет меньшее из двух зол.

– В прошлый раз, когда я пожаловалась, вы его только отчитали. Он не унялся.

Нора права. Будь по-моему, Кэссиди бы ни за что не получил места в гарнизоне. Тошно было наблюдать, как в битве он прячется за спинами гибнущих товарищей. Даже вспоминать мерзко.

– С обычным солдатом я бы не церемонился, но сейчас у меня связаны руки. Его направили ко мне приказом свыше.

– Выходит, пусть он и дальше ко мне пристает? Дальше тычет в меня отростком? Дальше измывается, а мне ничего не делать? – Она говорила твердо, с холодной сталью в голосе.

Я испустил тяжкий, полный сожаления вздох. Нора и вправду доблестный воин: она с нечеловеческим рвением стремглав ныряет в битву, увлекая за собой всех остальных. Такие солдаты мне очень нужны, но, если к делу примешивается политика, я бессилен.

– Нора Дэмиель Роусом, я перевожу тебя к другому командиру. А до тех пор поезжай домой. За тобой пришлют.

На этих словах ее самообладание дало трещину. Глаза расширились, в голос вплелся страх:

– Нет!

По моему пристальному взгляду она явно поняла, что не совладала с чувствами, и обуздала себя.

– Умоляю, не надо. Я приношу извинения. Можно ведь как-то иначе.

– Извини, Нора. – Я помотал головой. – Это лучший выход. Фемуры захотят тебя распять, и нужно бить на упреждение. Если переведу тебя, возможно, они успокоятся. И больше не придется терпеть выходки Кэссиди.

– А дальше-то что?! – вспылила она. Терять ей уже было нечего. – Вещи таскать? Доблестная тягловая единица – так, что ли? Или караулить поселение акар? – Нора сплюнула. Каким ядом было проникнуто это «акар».

Я посмотрел на плевок под ногами и с прохладцей перевел взгляд на нее.

– С акарами сражаются и в других ротах.

– Но вы командуете только этой, – парировала Нора, на этот раз непоколебимо. Перевод был для нее сродни разжалованию. Вполне понятно.

– Как, по-твоему, если останешься, Кэссиди будет еще приставать?

Она на минуту задумалась.

– После сегодняшнего? Вряд ли.

Я хмыкнул. И впрямь, поразительный душевный огонь – пусть и доставляет мне головную боль…

– Возможно. А вот его отец точно не успокоится.

Она помялась.

– А как же ваш отец? – Ее голос дрогнул. – Белого Ястреба знают и чтут все. Может быть, он…

– Давай-ка проясним. – Я прижег ее взглядом и приблизился, вбивая каблуки в пол. – Ты, безвестная девица из глуши, не вытерпела укол от молодого дворянина и сломала ему руку. Теперь я, Эрефиэль Нумьяна, отпрыск Белого Ястреба и госпожи Имри, сломя голову понесусь к отцу на утес Морниар, чтобы он махнул волшебной палочкой и ты дальше играла в войнушку?!

Я смотрел на нее сверху вниз, тяжко дыша. Мой голос с каждым словом возрастал, распалялся; от ярости я утратил привычную лаконичность фраз.

Ее веки чуть дрогнули – от испуга. Я вдруг понял, что надвинулся слишком близко и своим резким дыханием обжигаю ей щеки.

Нельзя командиру позволять себе такие выходки. До чего безобразная сцена… Я взял себя в руки и отошел к столу.

– Вы… в конюшне вы велели мне зайти, – мягко напомнила Нора.

Я повернулся. Она опять смотрела в пол.

– Забудь. Мне доложили, что в Роще грез замечены акары. Я хотел, чтобы ты это проверила, раз твой дом все равно в той стороне.

– Я готова!

– Нет, я отряжу других. Отправляйся к родным.

Мой гнев иссяк, слова больше не обжигали. Я вновь оперся о стол лицом к окну, слыша за спиной, как униженная Нора выходит и закрывает за собой дверь.

С «безродными дворнягами» и правда пора кончать.

Глава пятая

ХРОМА

Когда акарские беженцы пришли сдаваться на нашу милость, Клерия закрыла перед ними врата. Лишь глава Вороньего города – человек своеобразных взглядов и редкого упорства – распорядился дать им кров. К несчастью, всего через год лорд Оллисьер скончается из-за гнили. Сын, хотя и не разделял отцовских убеждений, все же позволил беженцам остаться. Их численность ограничивают, урезая паек для многодетных семей и насильно вербуя жителей в клерианское войско. Остальных уносят ежегодные вспышки Бурра.
– Офицерский рапорт об акарском лагере спустя пять лет с его основания. 11 ц. 1954 г.

Сегодня я впервые пришел за утренним пайком самым первым. Всему виной звон колокола. Его бой застал меня еще в безмятежной дреме, пронзил гулом все тело и кости, заставляя сердце быстро зайтись и сотрясая мысли. Он возвещал всей Минитрии, что родилось одиннадцатое Семя и одиннадцатый Цикл на исходе. Но, что важнее, давал понять высшему Злу, где бы оно ни таилось: век его на исходе.

На-пле-вать. Пока все соображали, что к чему, я уже схватил наши с мамой миски. Мама крепко спала, ворочаясь под тонким слоем соломы. Еще бы: вчера она вернулась от приятелей за полночь. Приятно же ей будет проснуться от запаха не мерзлой слякоти, а теплого завтрака!

Я бросился через наше поселение – лагерь, разбитый на скорую руку из палок, соломы и грязи целых шестнадцать лет назад. Жить тут тесно, особенно мне: я ведь только-только встретил шестнадцатую осень.

Из-за рождения детей лагерь с годами уплотнился. Жилище приходилось часто латать – благо грязи, соломы и палок было в изобилии. Те, у кого водились средства, жили в юртах. Грязевые хижины грудились уже вплотную одна к другой. Под нашим боком неусыпно бдел Вороний город – вернее, его крепостная стена, за которую было не заглянуть. Всплески беззаботного смеха оттуда – это все, чем людской быт соприкасался с нашим подневольным миром, очерченным с трех других сторон высоким, даже по акарским меркам, частоколом.

С лагеря еще не сошли следы позавчерашнего урагана, под ногами хлюпала грязь. В ту ночь мы с мамой не сомкнули глаз. В вышине то и дело щелкал гром, будто небосвод дробило трещинами.

Я встал у стола в ожидании, пока все кругом отомрут. Что стражники, что акары, все как один устремили взгляд на зловещие очертания утеса Морниар – бесконечной черной гряды, что подпирает небосвод. Не противься я ощущениям, тоже бы, вернее всего, оцепенел. Было в этом бое нечто магическое – не только мощь, несшая его до самых окраин Хаара. Он точно голод, точно позыв вздохнуть, что не позволяет от себя отмахнуться, упорно перетягивая внимание.

Я попробовал занять себя мыслями о завтраке. Что там сегодня? Перед нами томился пузатый котел, из которого вкусно пахнуло… картошкой и вроде бы травами – кажется, розмарином? Землистая нотка грибов, морковка, тонкий аромат свинины, пастернак. Но рано радоваться. Котел наверняка доверху разбавлен водой. Врагам, пусть даже мирным беженцам, жалуют только самую дешевую кормежку.

Колокол вновь грянул. Я против воли глянул на утес Морниар – туда, где простирались угодья Владык. Громовой рокот воскресил в памяти позапрошлую ночь и нашу с мамой беседу.

– Мама, они еще бьются? – заговорил я, поняв, что не усну.

Ее звали Зариен. Мы лежали на земле в нашей тесной хижине, слушая капель. Соломенная крыша протекала, но не настолько, чтобы это беспокоило. Мамин облик был одушевлен красотой могучего тела: черты лица четко выточены, бусины-глаза источают первородное тепло. Она лежала затылком на согнутой руке. Сдавленный бицепс под заплетенными волосами как будто надулся.

– Да, Хрома. Наш народ сражается с людьми на границе Мууч’кана. Для людей это Седой холм.

– А почему мы не с ними?

– Сам знаешь. Акарам эта война ни к чему.

– Лучше терпеть унижения? Для людей мы хуже собак!

Тысячу раз мы возвращались к этому разговору. Ничего нового не скажем, лишь облечем избитые доводы в другие слова.

– Не вини людей.

– Да не о людях речь. – Мои слова подкрепило очередной молнией. – О них всех! Зерубы, ангелы, проклятые Владыки с их Верховным властелином! Они, а не люди, отняли у нас землю, против них мы и воюем. Люди просто стоят на пути.

– Нет у нас земли, Хрома. Мы кочевники.

– У нас нет ничего, – исправил я. – Мы никто.

Мы с мамой переглянулись в сумраке нашего «дома» – в сущности, кривобокого грязевого шалаша с соломенной подстилкой.

Молчание угнетало. Вскоре я попросил рассказать об отце, что всегда помогало отвести душу.

– Опять? – Молния выхватила из тьмы ее мимолетную улыбку. Тускло блеснули клыки.

– Все равно не усну, – хмыкнул я.

Мама со вздохом уступила.

– Твой отец Мукто – самый сильный и отважный из акар.

Я улыбнулся и опустил глаза, теребя пальцами соломину. Люблю слушать о нем, о его силе, о неукротимой воле. Он бился не просто так, ведь его вела благородная цель. Воевал он за жизнь нашего народа.

Вился мамин рассказ, все дальше уходя в прошлое – давние годы, задолго до того как пришлось бежать из Бравники. Отец любил ее без памяти, но стеснялся чувств. Он поднял кланы на борьбу, вдыхая в нас надежду, – и, я точно знаю, до сих пор не сложил оружия, несмотря на раскол войска. Да, не сложил.

Вскоре мама умолкла и сразу уснула, а я же так и пролежал, теша себя мечтой когда-нибудь с ним встретиться.

* * *

Безмолвием колокол оглушал даже сильнее, чем боем. Утес Морниар умолк, но воздух после этого еще долго сотрясало, и у меня покалывало в пальцах.

Первым из стражи к нам вышел Джаспер, по обыкновению с кругами под глазами после бессонной ночи.

– Так, становись в шеренгу! Концерт окончен! Живей, а то на всех не хватит!

Измученные сонные акары с ворчанием построились.

Стражник влез на ящик, чтобы проще было разливать еду по мискам, но все равно до многих недотягивал ростом. Лишь на меня злорадно глядел сверху вниз: я оказался ему по нос.

Я охотно подставил миску под половник теплой жижи и поискал в бульоне то, что унюхал. К завтраку дали буханку хлеба.

– Еще миску. Прошу. Можно? – проворочал я языком человеческие слова.

От звуков байрского стражник на мгновение растерялся.

– По… по миске на одного.

– Для матери.

– Пусть сама подходит. – Он глянул сердито: я задерживал очередь. – Следующий!

Я отнес еду маме. Она сладко зевала и потягивалась, как видно только что проснувшись.

– А твое где? – Мама какое-то время держала миску, грея о нее ладони.

– Уже съел, – солгал я. Она заглотила полную ложку. Вот бы и мне так. – Выспалась? – Я спрятал голодную зависть за улыбкой.

– Ага. – Голос еще заспанный. – Ой, кстати, совсем забыла.

Мама повернулась и достала из-за спины неказистую бурую плитку. До меня не сразу дошло, что это.

– Шоколад! – Моя улыбка расползлась до ушей.

– Тише ты! На весь лагерь не хватит.

Я жадно схватил плитку и, отломив маме, почти целиком затолкал свой кусок в рот.

– Хрома, ну что ты! Оставил бы Недалье. Я только хотела предложить!

У меня щеки вспыхнули. Повезло, что акарская кожа не краснеет.

– Так ведь это секрет.

– Ну, с любимой можно и поделиться, – подмигнула она. Я закатил глаза. – А вообще странно это. Говоришь, ел, а сам такой голодный. – Они хитро прищурилась.

– Я пошел, меня человеческая лекарша ждет.

– Погоди! – только и донеслось вслед. Догонять мама не стала.

Лагерь мало-помалу возвращался к жизни, стряхивая сонную дряблость. Вдруг я услышал:

– Не умеешь ты врать!

Я крутанулся и увидел, как мне лукаво улыбается мать Маргарет – та самая лекарша из монастыря Праведниц, к которой я спешил. Если бы не грязная бахрома в самом низу белой рясы, она бы практически лучилась сверхъестественной чистотой.

– Держи. – Она протянула мне миску горячей похлебки и еще две буханки хлеба.

У меня слюнки потекли.

– Н‑нет, не могу… Как же вы?

Праведница мягко улыбнулась. Из всех людей я больше никому не был так рад.

– Я уже поела, – ответила она с дружеской усмешкой.

– А вот вы врать умеете.

По ней и вправду не скажешь, правду говорит или лжет. Я какое-то время мялся, пока брюхо не сдалось и не высказало утробным пронзительным урчанием все, что думает.

Мать Маргарет от души рассмеялась.

– Бери и ешь. Вижу, что тебе это куда нужнее.

Я без лишних слов ее поблагодарил.

* * *

Мы сидели на старой косой лавке. Воздержанная и аскетичная, монахиня внешне напоминала вяленую сливу: бока имела округлые, щеки – полные, однако в силу возраста мышцы лица одрябли и кожа висела мешком. Так, что, казалось, скоро брови сползут на глаза.

– Даже не верится, что тебе уже шестнадцать, – заговорила она. Я расправлялся с похлебкой.

– Пафыбо.

Она увернулась от моих слюней и покривилась.

– Акар, сколько тебя учить! Не разговаривай с набитым ртом!

Мать Маргарет наслюнявила палец и принялась счищать крошки с рясы. Ко мне она привязана с малых лет: все-таки была повитухой при моем рождении. Широтой знаний, воспитанностью – порой кажется, слишком человеческими – я обязан ее наставлениям.

Я насилу сглотнул.

– Извините.

– Жуй! – потрясала она пальцем, глядя хмуро. – Неужели так трудно запомнить?

– Не трудно.

Я не показывал раздражения, лишь стыд. При желании я бы сокрушил ее в одно мгновение, пусть пока что не догнал в росте старших сородичей. Останавливало хотя бы то, что я по-своему с ней породнился.

– Позор. Не учишься и учиться не хочешь. – Она выставила на меня узловатый палец.

Бесстрашная женщина: так отчитывать акара… Будь я из воителей-налетчиков, что в Чаще, уже бы готовился к боевому крещению – но я глотаю упреки от человека в лагере для беженцев. И как ей только хватает смелости?

– Простите, – сумрачно повторил я.

– Хотя бы достает ума извиниться! – Она говорила с любовью и теплой улыбкой. – И байрский, я слышу, подтягиваешь. Если бы не внешность и не бас, приняла бы тебя за человека!

Я хмыкнул и вдруг поймал на себе косой взгляд двух акар. Они тут же отвернулись.

– Не обращай на них внимания.

Она не знала, отчего стаяла моя улыбка, но лицо наверняка все выдало. Многим не нравилась наша дружба с матерью Маргарет. Мне есть за что презирать людей, но только не ее.

– Как вы все успеваете? – переменил я русло разговора.

Она этого явно не ожидала и озадаченно нахмурилась.

– Что «все»?

– Мне помогаете, больных лечите.

Монахиня пожала плечами.

– Раньше казалось, что я столько всего не выдержу, но поживи моей жизнью день-деньской – и уже не бросишь ее: совесть не позволит. – Мать Маргарет выгнула спину и, болезненно морщась, подперла поясницу обеими руками. – Хотя тело уже понемногу сдает.

– Вы пришли из-за Бурра? – спросил я. Все-таки близилась его пора.

– Сначала осмотрим Йуту, – кивнула мать Маргарет. – Зукин уже не знает, как еще мне намекнуть.

* * *

Йута был боевым наставником для всех лагерных подростков. Неудивительно, что жил он в личной юрте из чистой кожи. Над ним – великаном даже по меркам акар – заботливо склонилась мать Маргарет. Снаружи кто-то сетовал на тяжкий день, а внутри раздавалось лишь надсадное дыхание силача и полушепот Зукин, его утешавшей. Она приникла губами ко лбу возлюбленного.

Год от года с приходом осени в лагерь вползал Бурр – хворь, которой, считалось, болеют лишь акары. Сваленные Бурром мужчины и женщины лежали по хижинам и юртам, и всех навещала самоотверженная мать Маргарет.

Йута весь был покрыт испариной. Его клыки влажно поблескивали, а брови свело на переносице: сражение с заразой протекало тяжко. Это чудище, этот медведь метался под заботливыми касаниями матери Маргарет.

Я разрывался, одним глазом смотря на нее, другим – на больного. Для Йуты воинская честь – не пустой звук; он и пальцем не тронет тех, кто сам не держал в руках оружия. Однако сейчас великан не владел собой. Я посматривал на его пугающе массивные руки, которым, сдается, ничего не стоит раздавить монахине череп.

– Хрома, слушай и запоминай. Отвар сжимки с щепоткой устричника поможет унять судороги. – Она протянула микстуру сидящей рядом Зукин. Та поднесла чашку к растрескавшимся губам любимого и приподняла ему голову за затылок. Йута поперхнулся горьким питьем.

– Это что за дрянь? – пробасил больной на чистом акарском, дрейфуя на грани сна и яви.

– Лекарство, мой милый, – ответила Зукин.

– Отравить вздумала? – Его грудь тяжко вздымалась, горло скреб надсадный хрип. Глаз больной не открыл, но обращался явно к матери Маргарет.

– Йута, свет мой, она тебя полечит.

Зукин взяла его за руку, оплела могучие ветви-пальцы своими, длинными и сильными, точно лоза. Они шептались по-акарски.

– Хрома, – подозвала меня лекарша. Я наклонился. – О чем они?

Я вслушался, стараясь разобрать слова.

– Ни о чем. Зукин его утешает.

Она кивнула и досыпала трав на лоскут мокрой тряпицы.

– Здесь мокролист и корень йима с щепоткой бархата с оленьих рогов…

И тут вулкан взорвался.

Едва тряпка коснулась лба Йуты, лопнула последняя ниточка его рассудка. Он с рыком вскочил на кровати и замахнулся внушительной рукой на мать Маргарет.

Я едва успел нырнуть между ними. Ударом меня отшвырнуло назад, прямо на Праведницу, и мы рухнули наземь.

Она отрывисто вскрикнула.

Глава шестая

ХРОМА

Акары – гордый народ, чья культура пестра и диковинна, под стать непредсказуемому нраву. Один акар, к примеру, поделился со мной таким сказанием – легендой о клане Израненной земли. В эпоху Асаманского царства акарское племя снялось с места и дерзнуло отправиться в кровавое паломничество. Акары шли, покуда не стерли в кровь ступни и путь их не устлало багрянцем. Остановились паломники, лишь достигнув оазиса, где и обрели новый дом.
– «Знакомство с акарской культурой». Шона Лоулесс

– Вы как? – спросил я у матери Маргарет.

– Жить буду.

Она сидела на табурете, укрытая покрывалом. Джаспер принес ей теплого чая, который она держала здоровой рукой. Другая, ушибленная, была такой иссиня-багровой, что даже вен не различить. Кости, к счастью, целы, но рука все равно наверняка болела.

Йуту перенесли, Зукин не отходила от него ни на шаг. Отныне им оставалось только ждать и надеяться на лучшее.

– Не смотри на меня так, – проворчала мать.

– Как?

– Как на побитого щенка. Я знала, на что иду.

Она пригубила чай. Я опасливо покосился на стражу. Мы сидели у ворот лагеря, и я чувствовал, как в спину вонзаются их взгляды. О чем шушукалась их кучка, я не слышал и, пожалуй, не хотел слышать. Вдруг из ниоткуда появился Джаспер и зашлепал их по шеям.

– А ну, марш на пост!

Я перевел взгляд на мать Маргарет и улыбнулся одними уголками губ. Как внезапно все перевернулось: теперь я переживаю за нее.

– Он вас чуть не убил. – Я только сейчас заметил, что ее белая ряса вся в грязи.

– Но не убил же. За это спасибо тебе, – ласково ответила лекарша.

Мне сказать было нечего.

– Ладно, иди уже. Хватит мне на сегодня играть с огнем. Да и проку от меня сейчас… – Она с деланым возмущением махнула ушибленной рукой.

Я кивнул. Что ж, тогда к друзьям. Как приятно будет увидеть Недалью.

* * *

В лагере было мало моих ровесников, но кое с кем я все же водил дружбу. Их я и отправился искать сразу после встречи с монахиней.

Я пересекал поселение, нырял в узкие проходы между хижинами. Собирались мы обычно возле пня в дальнем укромном углу.

При виде Недальи у меня застучало сердце. Она сидела в общем кругу, метая резные кости.

Истинная акарша до кончиков ногтей. Наделенная могучими рельефными плечами, она походила на пантеру – в том числе и нравом. Лицо – квадратное, угловатых очертаний, с резкой линией челюсти и подтянутыми щеками. Небольшие темные глаза украшены длинными ресницами.

Она заметила меня и одарила приветливой улыбкой. О Гуган, голова пошла кругом!

– Хрома, – громко шепнул Трем, когда я подошел. – Опять ешь ее глазами. Нам оставь!

Они с Сиэмени покатились со смеху. Недалья и Колот молчали. Я вновь порадовался, что акары не краснеют.

– Перестань. – Она прижала меня таким взглядом, что я чуть не рухнул под его тяжестью.

У меня дрожали поджилки. Как я о ней мечтал – но Колот был выше и мощнее меня, а на таких девушки заглядываются чаще.

– Садись, любовничек, – подозвал меня Трем.

Мы все одногодки, с самого детства вместе, но со временем мне становилось в их обществе все неуютнее. Я рос не столько могучим акарским воителем, сколько жилистым и проворным вором.

Сиэмени нахмурилась и склонила голову набок. Бряцнули, как кости, вплетенные в ее косы украшения.

– Любовничек? – переспросила она.

Трем чуть замялся.

– От стражника услышал. Он так назвал Джаспера.

Я посмеялся со всеми. К счастью, обо мне тут же забыли. Между собой мы общались в основном по-человечески, на байрском. Трудно сохранять уважение к своему народу, если все люди кругом мнят нас низшим сортом. И даже от такой жизни мы старались брать лучшее.

– Любовничек! – пробасила она голосом Трема.

– Иди ты. – Он игриво бросился в нее грязью.

Колот заворчал.

– Трещите прямо как они. – В голосе зазвучал укор.

Колот был связующим звеном между нами и утраченной жизнью нашего народа: кожа покрыта традиционными воинскими узорами, поперек носа вставлен продолговатый кусок обсидиана. На скуле шипами торчат серьги, как и на обоих желваках, и пара – в бровях. По лицу и по шее извиваются длинными струями выбитые белые полосы. Один лишь голос ничем не украшен и могуче басит, как будто из недр бездонной пропасти. Мощнее лишь бой Утреннего колокола.

– А ты сипишь, будто Гуган тебя в глотку отодрал!

Все расхохотались. Даже Колот тепло усмехнулся.

Трем – по-акробатски сухой и жилистый – тоже успел меня перерасти, но не сильно. Лицо он имел вытянутое, с глубоко посаженными глазами. Были в нем, таком сухопаром и длинноногом, какие-то крысиные черты.

– Кстати… – Трем выудил из-за бревна, на котором сидел, небольшой сверток и воровато оглянулся. Никто чужой не смотрит, можно развернуть. – Гляньте-ка, что раздобыл. – Он плутовски ощерился.

– С ума сошел? – поразилась Недалья. – Узнают – прибьют!

– Не узнают. И не прибьют!

За пнем мне не было видно, что там. Я обошел и чуть не вскрикнул: в руках Трема дымился свиной окорок. Слюнки потекли.

– Ну а если узнают? – волновалась Сиэмени.

– Предки, дайте мне сил… Кончайте ужиматься, нет бы порадоваться! – возмутился Трем. – И не глазейте так, иначе точно погорим.

Я оглянулся на караульных у ворот, которых, по счастью, скрыли от нас хижины.

– И это еще не все. – Он выразительно передернул бровями и с зубастой улыбкой достал кожаный бурдюк, который тут же выхватила Недалья. Он не возражал.

Она откупорила бурдюк и поднесла к носу. Ее глаза округлились.

– Вино!

– Оно самое. Окорок бы все равно выбросили, а вина у них – сами не знают, куда девать.

– Где ты этим всем разжился? – допытывалась Сиэмени.

Он заговорщически улыбнулся, подаваясь вперед, и мы все тоже сдвинулись.

– Одна деревяшка в заборе за моей халупой прогнила, а земля под ней рыхлая. Можно ее вытащить, протиснуться и вставить обратно. Со стороны и не заметишь.

Трем выхватил бурдюк и вволю отпил.

– Ну, присоединяйтесь. Впятером пить веселее, особенно если вино и закуска ворованные.

* * *

Стараясь не шуметь, мы перешли в общую юрту для небольших собраний, захватив с собой кости для игры в янахам: продолговатые, с вырезанными рунами – почти как человеческие кубики, которые точно так же нужно метать. По обычаю кости должны быть из трупов сраженных в битве врагов, но с этим сырьем у нас туго, поэтому пришлось ограничиться коровьими и свиными. Люди считали верхом благородства отдать их нам, когда разделаются с плотью.

Суть янахама проста и отражает полную опасности акарскую жизнь: верь, что ведом нитью судьбы, и ныряй в гущу схватки, а там будь что будет. Вот и в нашей игре так же. Ставь на одну руну, на две, три, на все – и смотри, за кем удача.

Окорок мы смаковали, а вино закончилось быстро. Повезло, что у нас была припрятана отрава под акарским названием «пирин», она же «демонская моча». Око Верховного Владыки понемногу клонилось к закату, сгущая румянец лучей, пирин жег нам глотки.

И вот кости брошены, ставки сделаны, раскаты смеха улеглись.

Можно бросить четыре или пять костей, но сначала назови, что ставишь и на какую руну. Явят ли себя око Гугана или череп Анку? Выпадет ли нить Некфет, Великой ткачихи, Со’Ра – благословение для заступников – или кровь Хо’шаха? Если повезло, забирай общую ставку, а нет, сам расплачивайся перед ставившими соперниками по очереди. Играть при этом можно на что угодно.

Чем лакомее кон, тем старше набор костей должен выпасть. Серьезный выигрыш сулили пара или тройка одинаковых рун, особенно если бросил всего четыре. Ну а за целую комбинацию – особенно из пяти символов – можно выпросить все на свете.

Разгульный вечер перетекал в ночь. Все же как точно пирин обозвали «демонской мочой»: этот вкус не описать иначе. Желчную, будто отрыгнутую жижу присыпáли перетертыми панцирями крабов и бросали перебродить на летнем пекле. Получался напиток с привкусом тухлых яиц, что раздирал горло, но свое дело делал: перед глазами все плыло и думать было все труднее.

Он придавал предкам смелости в бою, притупляя страх, – как и нам, пусть и совсем не для боя.

* * *

– Ничего… Ничего… – приходил в себя Трем.

Они с Колотом разыгрались, и Трем поставил на три руны – око, кровь и паука, – чтобы Колот вырвал серьгу-шип из щеки. Не повезло, и уже Трему пришлось рвать дальний коренной зуб. Тот вылез весь в крови, и по подбородку потянулась алая струя. Мы все ликовали.

Сгущалась ночь, и с каждым коном вокруг нашего запаленного очага разгоралась страсть.

– Теперь мне загадывать проигравшему, – объявила Сиэмени. – И загадаю я, чтобы Трем разделся.

Эту похоть, разлившуюся по шатру, было ни с чем не спутать. Сиэмени и Трем, чувствовалось, знакомы с ней уже не понаслышке.

Все заулюлюкали, а она посмотрела хищно. Глаза мерцали в пламени костра, разложенного посередине юрты. Остальные молча наблюдали со своих мест.

Я сглотнул, дыхание стало неровным. Не знаю, то ли от возбуждения, то ли от трепета.

Проигравший повиновался и спустил штаны. Я с любопытством его рассматривал. Член немаленький. Чужих мне еще не приходилось видеть.

Сиэмени стала на четвереньки и, закусив нижнюю губу, поползла. Было видно, как ее сжигает голод. Огонь костра поблескивал в глазах, обсыпал золотыми бликами ее угольную кожу, колыхаясь возбужденным зрителем.

Все онемели, а Трем даже не пытался скрыть блудливого оскала.

Очаг потрескивал, рисуя на стенах бурный танец теней. Сиэмени вдруг нырнула Трему между ног и схватила что-то надежно укрытое тьмой. Рука ласково, бережно заскользила туда-сюда, и вскоре Трем издал стон.

Неосязаемые прикосновения желтого света переливами скользили по Сиэмени и Трему, ощупывали их тела.

Я дышал часто, чувствуя, как у меня каменеет в паху. Зрелище завораживало. «А у Трема или у меня больше?» – змейкой мелькнула мысль в голове. Наверняка одинаково. А у Трема средний? Колот, глядя на него, и бровью не вел – и я стушевался, хотя во мне все полыхало.

Нет. Нет. Эту каменную физиономию он держит всегда.

Я поймал на себе взгляд Недальи. Мы сразу отвернулись, но у меня в груди загромыхало.

Трем бормотал имена наших богов.

Колот между делом потянулся помять красноречивую припухлость в паху – с прежним невозмутимым взглядом. Я чувствовал, как наши сердца бьются в унисон, заполняя слух, как жар наших тел затапливает шатер.

Я нашел смелость опять взглянуть на Недалью. Пламенное пиршество тела и духа завораживало ее. У меня кровь вскипала, так я вожделел ее плоть, мечтал о ней. Пирин кружил голову, чужая страсть, которую я мечтал вкусить, манила взгляд – и пляска огненных языков являла ее во всей красе. Я утопал в теплых объятиях влечения. Свет струился на матовую кожу шатра.

Между ног у меня разливалось тепло. Я только и видел, что бисеринки пота, устлавшие росой кожу Недальи.

Она посмотрела на меня, и теперь я не дрогнул. Ее тоже, как видно, сковывала некоторая робость. Ее пронзительный взгляд чаровал – под ним я сам себя не помнил. Меня влекло к ней неведомой силой.

– О Гуган, да я каждую неделю готов еду воровать, – пробормотал Трем в полузабытьи.

– Честно-честно? – усмехнулась Сиэмени и заработала бодрее. Пирин придал нам храбрости, выжег страх, чтобы тот не погреб под собой влечение.

Колот поднялся с достоинством в руках – до того чудовищным, что я вздрогнул. Настоящий стенобитный таран. Он не таясь подошел к Сиэмени, и та с похотливым огнем в глазах потянулась к его члену. Теперь она ублажала двоих. У акар это в порядке вещей. Вполне… Но что же меня тогда так гложет?

Недалья направилась ко мне. Между ног сразу задеревенело, а сердце рвалось из груди вон. Я дышал судорожно.

– Не бойся, – сказала она, отчасти себе. – Я давно хотела сделать это с тобой.

Ее выдохи ласкали мне подбородок, и я затрепетал: по спине и рукам пробежали мурашки. Она пахла потом и землей с ноткой розы. Руки – сильные, в мозолях; одна нежно провела мне по бедру.

На ее лице читалось волнение. Я тонул в ее глазах – столь маленьких, столь чувственных. В них пожаром полыхало вожделение, к которому как будто примешалась любовь.

Недалья медленно прикрыла веки, трепетно дыша. Моя рука скользнула ей за шею; блестки ее пота, казалось, сговорились склеить наши тела в единое целое. Она задышала ровнее, и я притянул ее, смакуя выдохи на своей щеке.

Весь мир таял.

И вот мы слились в поцелуе. По животу бережно зашарили ее пальцы. Теперь незачем было сдерживать себя: наши языки сплелись в танце, извиваясь в стенах наших ртов. Нас обливало бликами, угли трещали, бросаясь искрами, точно горящими лепестками роз, – так костер чествовал этот долгожданный поцелуй.

И в это мгновение я дрогнул. Чувства перехлестнули через край, и сердце зашлось все чаще, чаще. Меня сковал ужас – первобытный ужас, который подчиняет себе, как ни противься.

Я оттолкнул Недалью. Она посмотрела с невыразимой смесью обиды и недоумения.

– Прости, – только и выдавил, прежде чем сбежать.

* * *

На лагерь налегли черты грядущей ночи. Закатное солнце красило все вокруг в рыже-бурый. Ноги уныло несли меня домой с камнем на душе.

Какой позор! Я весь горел от стыда. Что теперь подумает Недалья?

– Ничтожество, – прижег я себя вполголоса.

Кулаки сжались. Штурвал у меня в душе перехватила жгучая тоска.

Ну почему я не Колот? Почему даже Трему хватило смелости, а я… трус. Для Недальи – точно трус. Вручила мне себя, а я сбежал. Пусть лучше выберет акара потверже духом.

И член у Колота – не ровня моему. Чем я думал? Они с Тремом куда сильнее, шире меня.

Может, если еще подрасту… Но вдруг нет?

На глаза попалась мама снаружи нашей хижины. Вокруг безмолвными рядами грудились чужие жилища.

Я хотел ее окликнуть, но что-то меня остановило. Может, свежая рана на сердце, может, мамин одинокий вид – или то, как опасливо она зашагала к воротам лагеря. По хижинам и юртам еще не разошлись только считаные сородичи.

Мама настороженно прошла по пустой дороге прямо за ворота. Ее не остановили, тишину поздних сумерек не рассекло кличем тревоги…

Но мой разум задернуло туманом. Я ни о чем, кроме Недальи, думать не мог, пережевывая позорное бегство. Так я и бродил меж чужих лачуг, один на один с ядом черных мыслей.

* * *

При мысли о Недалье сердце сжималось. С какой болью она посмотрела… Я обхватил голову руками. Открылась мне, а я так отверг…

Нужно хотя бы извиниться.

Я зашел к ней в лачугу, но там – никого.

– Хрома?

Ко мне хмельно подбрели окрыленные Трем и Сиэмени. Поняв, зачем я сюда пришел, оба замялись.

– Привет, – уныло выдавил я. А что еще сказать?

– Хрома… – Осоловелая улыбка Сиэмени померкла с последним лучом света, и на лице осталось одно сочувствие.

– Где Недалья? – Я боялся ответа.

Они виновато поникли.

– Ушла вместе с Колотом.

* * *

Под хижиной Колота земля ходила ходуном – так бешено они трахались.

Изнутри слышался истошный кабаний рык, шуршала солома, плоть шлепала о плоть, басил, как пламя в горниле, Колот.

Но что больнее всего – Недалья стонала. Стонала нежным голосом, в который я влюбился: голосом спокойным, но твердым. Крепким, точно дерево в земле, и неподдельным, как морской пейзаж. Голосом, в котором, я знал, нет и никогда не прозвучит сомнения. Я любил его звук – и вот как его осквернили! Иллюзия разлетелась осколками, что пронзили мне грудь незримой болью.

Мысли вихрились в уме круговертью пестрых цветов. Как я хотел, чтобы она стонала мне, а не Колоту. Знаю, подло, ведь мне никто ничего не должен – но боли от их жарких стонов это не утишало.

При мысли, как Колот в нее входит, у меня разом вспыхнули щеки, кольнуло в груди и набухло в штанах. Как тошно, что это заводило! Вскоре я не выдержал.

Не знаю, сколько я подслушивал их первобытную страсть, но в конце концов отошел к хибаре Трема, откуда тоже лился его и Сиэмени рык. Не такой, казалось, дикий, как у Недальи с Колотом.

Я беззвучно, лишь бы не поймали, отодвинул прогнившую деревяшку, про которую сказал Трем, просочился за частокол и вернул ее на место.

Вдаль тянулся простор безмятежного луга. Так я и стоял. Просто стоял перед ним, а грудь тяжко ходила вверх-вниз. Лес вдалеке еще не расстался с зеленым покровом, хотя осень уже набирала силу. От этого пейзажа я вновь задышал, стихли ревевшие в черепе стоны Недальи и Колота. Траву незримым языком вылизывал ласковый ветерок. Здесь, за стеной, бурьян затапливало рыжим желточным сиянием. Кое-где осень уже посеребрила тленом его гобелен, точно плесенью.

И тут я сорвался с места. Бросился очертя голову в объятия воли под пологом надвигающейся ночи. Я в жизни не заглядывал за лагерные стены, но с каким радушием меня приняли потемки, сморившие всю Минитрию. Забылся дремой и лес, чьи очертания напоминали тело уснувшего великана.

Глава седьмая

ДАЛИЛА

Время есть наша привязь, что отделяет богов от смертных. Забыть об этом не позволит золотой шпиль, что плывет по небу вокруг Минитрии. Там, среди облаков, царствует Великий Архонт, первый из ангелов и охранитель завета времени – тот, кто после каждого цикла добавляет к году по месяцу.
– Из Каселуды

В Вороний город мы брели неспешно. Брели вначале по клочковатой тропке и, миновав очертания Басксина, вышли на проторенную дорогу.

Джеремия поделился с нами пайком на день.

Бэк сетовал, что натер мозоли на руках, потому что отец сегодня велел передоить скотину.

– Зато не заскучаешь! Мой-то отец – писарь… – досадовал Перри.

– Ну и что? – влез Джеремия. – В Басксине вообще скука смертная! Зрящим ничего нельзя, все грех! – Он набил рот хлебом, как бы насильно затыкая поток крамолы.

Говорят, Зрящие посмеиваются над теми, кто не верует в Осулара: якобы им не миновать забвения. Отец же считает, что, когда настанет конец времен, таких, как Джеремия, Владыки не спасут. За кем же, интересно, правда?

Я на секунду посмотрела на Перри, который улыбнулся в ответ. Больше не смогла: всего секунда его взгляда, а у меня уже затрепетало в груди.

Какое любопытство, какая жизнь плескались в его глазах! Сколько всего они выражали, вплоть до самых тонких чувств! Щеки круглы, подбородок – маленький и скошенный. Перри быстр, быстрее нас; где бы ни оказался, он без труда очаровывает окружающих, даром что еще ребенок. Бывало, я так заглядывалась на него, что мысленно соединяла черточками его редкие веснушки.

– Чуете? – оживился Джеремия.

Я едва не вспыхнула, поняв, что открыто глазею на Перри, и отвернулась к предместьям скромного Вороньего города. С той стороны и вправду веяло запахом сливочного масла, который обычно сулит свежую выпечку. Городок гудел и, по-видимому, готовился к спонтанным гуляниям по случаю утреннего набата.

Оказалось, никто не знал точного дня, когда родится Семя, – на это была отведена тысяча лет. Однако стоило колоколу пробудиться, о делах тотчас позабыли, чтобы справить новый, неожиданный праздник.

Мы направлялись в гущу торжества. Акарские трущобы, приобнимавшие каменную городскую стену с одного бока, были скрыты от нас. Впереди тракт расширялся, и я воображала, как дохожу по нему до самой Клерии. Фантазиям добавляли красок грандиозные, лучшие предания о ней.

Мы прошли в распахнутые городские ворота, и до нас донесся оживленный гам. Туда-сюда сновал между прилавков люд.

Булочники и разносчики еды светились от счастья: кто в такой день откажет себе в удовольствии по праву чем-нибудь угоститься?

Аппетитно тянуло хлебом с маслом и дымком тлеющих углей. Осенний день был хмур, но это не омрачало веселья. Даже под серым небом всеобщий грай поднимал настроение. Нам улыбались навстречу, не скупясь на добрые пожелания.

– Храни вас одиннадцатое Семя!

Из нас сильнее всего происходящее околдовало Джеремию.

– Ребята, а расскажите про Хаар, – попросил он.

– Что именно? – уточнил Перри.

Мы успели протиснуться в просвет между взрослыми.

– Да так. Ничего, – замялся он. Мясистые щеки затянуло румяными, как на яблоке, крапинками.

Прилавков было столько, что глаза разбегались, но мы шагали строго в одно место: в трактир под шутливым названием «Розмариновый постой». Шутливым потому, что хозяйку звали Розмари.

Раз в неделю трактир открывал двери для детей. Розмари нанимала бардов, которые потчевали нас преданиями о далеком прошлом, о сотворении Минитрии, о надвигающемся Хааре. На сей раз детский день по случайности выпал на рождение нового Семени.

Мы впорхнули на крыльцо и перешли на быстрый шаг, легко ступая по деревянным половицам. Еще не началось!

Столы и стулья в зале раздвинули, образуя сцену. Дети сидели с подогнутыми ногами прямо на полу. Пахло пролитыми элем и вином, въевшимися в половицы, и жженым жиром от сальных свечей. До чего добрый, родной запах, ведь без него представление немыслимо.

Нам с дурацкой улыбкой резво замахал Дейл, подзывая. Он ждал нас четверых. Мы прошаркали в его угол и уселись рядом, скрипнув половицами. Бард перед нами настраивал лютню.

Сегодня выступал Галливакс. Золотистые локоны его свободно ниспадали растянутыми валиками. Худощавый, как Фредерик, с такими же тонкими длинными пальцами и узким станом, Галливакс все же держал себя с определенным изяществом: сам расслаблен, на вытянутом лице играет тонкая добрая улыбка. Даже острый клинышек бородки ему шел. Было видно, что бард живет не на широкую ногу, но ему хотя бы достало дохода купить бурый жилет и чистую белую блузу – а та, вернее всего, стоила немалых денег. Немалых, но не таких, чтобы прослыть в Вороньем городе богачом из богачей.

Галливакс улыбнулся, пленяя нас еще сильнее. Мы зачарованно ждали, когда он начнет. Его взгляд скользнул по тесной юной публике, запечатлел каждое лицо.

– С какой песни начнем?

Взметнулся лес рук.

– Об Эрефиэле и Белом Ястребе! – предложил Перри, не в силах выбрать кого-то одного.

– О магии красок! – выкрикнул Джеремия.

– Об акарской войне!

– Об асаманском конфликте!

– О третьем Семени!

– О столетней драконьей войне!

Голосили наперебой, перекрикивая друг друга. В конце концов Галливакс выбрал счастливчика.

– О сотворении солнца и луны! – По-видимому, его ухо уловило лишь эту просьбу.

Не знаю, кто ее выкрикнул. Возможно, Галливакс нарочно указал между детьми, чтобы каждый подумал на соседа. Он перекинул изящную лодыжку через колено, поерзал, упер лютню в бедро и извлек из струн первую ноту.

Галливакс свел брови, погружая себя в водоворот вдохновения, отдаваясь душой музыке.

– В утробе бездны ждал туман,
Бурлил, кипел в тревоге,
Не ведая ни лет, ни зим,
Пока прибудут Боги.

«Нам нужен свет, пусть сгинет тьма,
Мы слепы от рожденья!»
И вот явились Божества
И даровали зренье.

Блеснули золотом глаза
Владыки, будто пламя,
Сожгли покров небытия,
Раскрасив мир цветами.

Лучи смогли туман прогнать,
Владыка встал у власти,
Сошла на землю благодать,
Но нет конца несчастью.

Заполз туман в сердца людей,
И с алчными глазами
Они сметают все подряд
И мнят себя Богами.

Бог на истерзанной земле
Рыдал, и в полной вере
Архонту крылья сотворил,
Колеса молнией скрепил,
А людям век отмерил.

Но милостивым был указ:
«Цените, люди, время,
Пришлю вам в помощь Семена».
Не всем по нраву Семя.

О, горе им, у Бога глаз
Укравшим, чтоб оковы
Разрушить, – время не унять.
И приговор суровый.

Осела пыль в ночную тень,
Сплетаясь шалью звездной.
Запомните: не страшен день,
Но не гуляйте поздно [1].

Галливакс взял последний аккорд и пышно, по-менестрельски раскланялся.

– А кто украл у Верховного Владыки глаз? – спросил Перри, когда улеглись овации.

– Королевство Эстрия. Ныне забытое. В нем царят смерть и тлен.

– А правда, что по ночам оно восстает?

Галливакс кивнул.

– Эстрия связана с луной узами и просыпается лишь под ее светом.

Дальше голос подал один ребенок с озадаченной миной.

– А в году что, не всегда было десять месяцев? – Его брови хмуро сошлись.

– Счет месяцам ведет первый ангел, Великий Архонт, по тому, где сейчас парит его золотой шпиль, – с улыбкой отвечал менестрель. – Завет времени велит ему добавлять по месяцу после каждого цикла, когда Семя воссоединяется с создателем. Циклов было десять, вот и месяцев у нас десять. Чем их больше, тем дольше мы живем.

Не успел он договорить, тут же зазвучал следующий вопрос:

– А раз у Верховного Владыки украли глаз, он ослабел?

– Его могущество безгранично, – помотал Галливакс головой. – Пусть одно око померкло, нашему властелину все равно нет равных в силе.

– Даже его Семени? – вставила я.

Зал обволокло густой тишиной. В меня влепились округлые глаза, лица изумленно вытянулись. Даже у Галливакса улыбка сползла с губ – но, кажется, не от злости.

– Даже Семени. Потягаться пытались и Владыки-отступники, и жуки Дюрана, но тщетно. Даже у драконов Крема ничего не вышло.

Я только и ощутила, что трепет при мысли о невообразимой мощи Верховного Владыки.

* * *

Галливакс побаловал нас еще парой-тройкой историй. Про обитателей Дюрана, которых Верховный Владыка сотворил примерно в одно время со своими собратьями. Жуки, мухи, муравьи размером с валун, с башню – такими их рисовало предание. Отец как-то сказал, что, если прижаться ухом к горе Дюран, услышишь мягкий гул: якобы это в темных недрах жужжат крылья и клацают жвалы.

Дальше бард поведал о порождениях третьего Цикла – неописуемых морских исполинах. Чудищах под толщей волн, что поджидают храброго – или безрассудного – морехода. Все же, говорят, Верховный Владыка дал им жизнь, чтобы отвадить нас от путешествий в столь опасные дали.

Напоследок музыкант рассказал о Пепельном лесе – уж больно просил один мальчик.

Далеко за Седым холмом в недрах Чащи есть место, которое стерегут маги церкви Праведных. По слухам, его запечатали Мистики – одна из церковных ветвей.

Ввысь, над деревьями, описывал Галливакс, рвется пламя огненного кольца, опоясывающего лес, и льет с неба инфернальное сияние. По слухам, там царит пугающая тишина и все устлано одеялом пепла, что валит вечным дождем. Порой наемные следопыты отправляются туда добыть демона для опытов.

– Пожалуй, на сегодня все, – вздохнул бард. Юная публика застонала, а он усмехнулся. – Ну правда, мы уже засиделись.

– Вот-вот, – вышла вперед Розмари. – Мне еще гостей кормить, так что, ребятки, пора.

Из нашей гурьбы вырвалась скромная, замкнутая девочка и подбежала ее обнять. Я знала только, что ее зовут Георгия. Как-то пыталась завязать с ней разговор, но она была не в настроении. Розмари приласкала дочку, погладила по спине, и та, не оборачиваясь, убежала в кухню.

Кипучая, с добрым лицом, хозяйка лучилась жизнью, точно двадцатилетняя, хотя мелкие морщинки выдавали ее зрелый возраст. Казалось, сами стены трактира пропитаны ее душой. Галливакс так приковал меня, что я вообще позабыла о ее существовании.

Вдруг мелькнула странная мысль, что в годы прежних Циклов, когда месяцев было меньше, Розмари бы уже давно умерла, а я достигла бы ее возраста.

* * *

Дети высыпали из трактира к ждущим родителям, пока Розмари, Галливакс и другие двигали столы на место.

Ко мне подбежал Дейл.

– Ну как, ну как? – У него восхищенно горели глаза.

Я слегка растерялась от его кипучего восторга.

– Твой отец просто чудо.

– Да не то слово!

Дейл был сама пылкость и бурно выплескивал что досаду, что задор. Чаще второе.

– Вот бы и мне научиться играть как он! – добавил Дейл.

Бэк на это ядовито усмехнулся.

– Твой отец академии в Музее не кончал. Он музыкой даже цветка не вырастит, что уж там чудо сотворить. Вот где талант нужен!

На этот раз я со всего размаха шлепнула негодника по шее и упилась его криками.

– Почему ты вечно такой вредный?!

У меня щеки вспыхнули, а внутри все кипело. Бэк отшатнулся, одной рукой держась за шею, а вторую, в попытке защититься, боязливо выставил вперед.

– Далила, брось, – придержал меня Перри. – Не нужно.

Дейл еще улыбался, но уже тускло, и меж бровей пролегла хмурая морщинка, давая понять, как сильно его подкосило.

– Да ничего… он прав.

Я подошла к нему.

– А вот и нет. Пусть твой отец не заживляет ран и не придает сил солдатам, как Вдохновенные из Музеи, зато послушать его истории стекаются отовсюду и детей они очаровывают. Вот что такое настоящая магия!

Сын барда оживился и в этот миг заметил, как я близко. Он потупил светло-карие глаза и вполголоса поблагодарил:

– Спасибо, Далила.

Я кивнула, как будто не замечая, что он зарделся.

– И вправду, спасибо.

За нашими спинами стоял Галливакс. Бэк вмиг побелел.

– Это действительно так, – сказал ему бард. – В детстве я мечтал вести полки в бой, воодушевлять своей музыкой, но, увы и ах, лишен дара. – Он взглянул на сына. – То ли дело Дейл. У него от природы талант, а не как у меня. Жаль только, не оттачивает его как следует. – Он перевел взгляд на Бэка. – А мне достаточно раз в неделю видеть, как загораются ваши юные лица. И никакой магии не требуется.

Галливакс говорил так спокойно, но, гадала я, вдруг он из гордости не показывает, что душа по-прежнему болит? Или он просто слишком хороший артист и преотлично это скрывает?

– Отец, можно погулять? – попросил Дейл.

– А репетиция? – Он нахмурился. – Как же ты станешь менестрелем, если не репетировать?

– Да я и так уже опытный.

– Ты, сынок, талантливый. Это разные вещи. Ты еще даже не освоил баллады Микриона.

Дейл посмотрел на нас с мольбой.

– Господин Танли, понимаю, упражняться очень важно, но ведь сегодня родилось одиннадцатое Семя. Такое не каждый день случается. – Моя мягкость, я знала наверняка, его покорит.

– Отец, умоляю! – дожимал юный лютнист.

Галливакс сдался и с удрученным вздохом нехотя кивнул. Сын стиснул его в пылких объятиях.

– Спасибо, пап!

– Главное, осторожнее. Не повреди руки! – напутствовал бард.

Дейл закатил глаза.

– Обязательно.

– Да, и вот еще… – Галливакс вернулся в трактир за лютней Дейла. – Порепетируешь на ходу!

– Но, пап!

– Никаких «но»!

Я прыгнула между ними, пока Дейл не наломал дров.

– Обещаю проследить, чтобы он играл.

Галливакс кивнул и ушел. Юный бард неохотно повесил лютню за спину.

– Куда пойдем?

– Может, в Рощу грез? – Я улыбнулась. – Говорят, там являются такие яркие грезы, что любой дар пробудится!

Мы все взглянули на небо, затянутое рябью рыжевато-серых пятен, за которыми проглядывало вечернее солнце.

– Но мне можно только до заката, – прибавила я.

– А это мысль! И домой ты успеешь: все равно живешь у самой Рощи. – Перри ехидно покосился на Дейла. – Вдобавок никто не услышит, как ты ужасно бренчишь.

– Ну-у! – возмутился Дейл.

– Поэтому я и предложила Рощу.

Дейл светился в предвкушении.

В этот миг к нам подступил понурый Бэк. Он потирал шею.

– Прости. Наговорил ерунды.

Дейл кивнул, а Джеремия, лучась улыбкой во все зубы, дружески хлопнул Бэка по спине. Тот рухнул ничком.

Мы расхохотались – и тут наш задор беспощадно срезало леденящим воплем из-за спины.

За мной стояла на коленях исступленного вида женщина и кричала громче полночной банши.

– Что с ней? – Я оцепенела от ужаса.

Опять вопль – острый и неподдельный, из таких глубин нутра, что голосовые связки вот-вот должны лопнуть, как перетянутые струны.

– Сыно-о‑ок! – выла несчастная.

Волосы свалялись сальными клоками, словно она не один месяц прожила в лесу. Под глазами набрякли тяжелые мешки, растрескавшиеся губы дрожали.

– Мой сын! Кто мой сын?! – повторяла она, хватаясь за кого придется.

– Это миссис Джонсон. – За нами стояла трактирщица Розмари с сумрачным выражением. – Уже несколько дней кряду ищет своего сына. Кричит, что он стал забвенным, и обвиняет всех кругом, что не обращали на него внимания.

Джеремия сложил большой и указательный пальцы колечком и с закрытыми глазами приложил ко лбу.

– Да пребудет он узренным, – с придыханием произнес он.

– Миссис Джонсон? – недоумевал Перри. – Но ведь не было у нее никакого сына.

Взгляд Розмари наполнился неизъяснимой скорбью. Мне было жутко от происходящего, но почему, я сообразила не сразу – лишь благодаря тому, что Розмари ничего не ответила Перри. Осознание сначала просачивалось по капле – и затем нахлынуло волной.

Сердце стиснуло хваткой глубокого холодного ужаса. Я оглядела вопящую, ее тонкие руки и надломанные ногти, матово‑серую кожу и гнездо волос на голове – перепутанные пряди рассудка.

Ее сын забыт? Как его звали? Мы дружили? Множились вопросы, на которые не найти ответа, – от этого меня пробирал холодок. Вдруг я правда его знала, а он просто канул в никуда?

Этот тягучий страх не описать словами. А вдруг и меня точно так же забудут?

Розмари посмотрела на нас и сказала, что могла, ободряюще, как сумела:

– Лучше идите себе, ребятки.

Глава восьмая

ДАЛИЛА

Известно, что Роща грез пробуждает вдохновение. Кто-то мнит, что, если там заночевать, обретешь сокровенное высшее знание, однако верится с трудом.
– Предания и легенды Минитрии

Заходящее солнце подмигивало нам через просветы в небе и меж домов, а облака губкой впитывали его брызги. Мы впятером шли по Ньюмонскому тракту.

Сцена с миссис Джонсон выбила всех из седла. Заразила гнетущей тоской, которую никто не смог бы объяснить. Нас одолевало то чутье, которым дети от природы распознают общее уныние и угадывают, когда нужно проявить уважение или скорбь. Мысль, что можно просто взять и исчезнуть, обрушилась на меня и остальных безликим ужасом и стала сродни черному пятну в глазу, которое никак не смыть.

Но вот все дальше оставался Вороний городок. Дейл отрешенно бренчал на лютне, и мрак постепенно рассеивался.

Я шла в хвосте, как будто не замечая, что Перри смещается все ближе ко мне. Моя рука повисла плетью: пальцы расслаблены, ладонь от волнения взмокла. Я не смела ей пошевелить. Впереди Бэк перешучивался с Джеремией и Дейлом.

Я лишь пискнула и сразу сжала губы, ощутив, как пальцы Перри сплетаются с моими. Он, видно, заметил, как я напряглась, и хотел убрать руку, но тут уже я придержала его и взволнованно заглянула в глаза.

Перри этого не ожидал и, краснея, отвел взгляд. Его рука – сильная, уверенная, нежная – сжала мою в ответ.

Я заметила, как Дейл впереди отвернулся от нас. Тронув струны, он запел громче:

– Златая Минитрия прошлых веков,
Нежный лик твой усеян рубцами.
Огради своих чад от жестоких врагов:
Черны тучи сгустились над нами.

Это была Песнь Верука, которую я уже слышала раз-два. Чем явнее с годами вырастала на горизонте акарская угроза, тем больше сочиняли подобных творений.

– Ну как, чувствуете что-нибудь? – поинтересовался Дейл.

Не очень-то. Мы все только развели руками – и вдруг Бэк встал как вкопанный.

– Тихо. – Он согнулся пополам, схватившись за голову, и натужно закряхтел: – Чувствую… чувствую…

Мы все оцепенели. Вдруг Бэк гротескно, по-шутовски взорвался:

– У‑у‑уши вя-я‑ну-ут! – пропел он.

Все покатились со смеху. Даже Дейл. Он замахнулся на Бэка лютней и забегал за ним кругами вокруг хохочущего Джеремии.

Вскоре переполох улегся, и Дейл вернулся к разговору, с растравленной, но безрадостной улыбкой.

– Я, вообще-то, серьезно! Сколько ни пытаюсь хоть что-то наколдовать своей музыкой, ничего не выходит. – Его лютня повисла на ремне.

Сейчас Бэк наверняка не удержится от очередной едкой, обидной шуточки. Я пригвоздила его взглядом, но он вроде бы усвоил урок.

– Стать бы как Верук, Ясин и Лоран. Под их началом вселять отвагу в воинов, которые бросаются в бой с акарами.

– Не так-то это просто. Ничего, научишься, – подбадривал Перри, которому самому хотелось оказаться на передовой.

– Верук в мои годы уже целые леса заколдовывал музыкой, а я даже цветка в горшке не выращу. Тьфу! Стараешься, стараешься, а дар Вдохновенного не просыпается.

– Может, в Роще грез проснется, – обнадежила я.

Даже Бэк не остался в стороне:

– Ну да… да. Туда многие великие музыканты шли, чтобы разбудить талант.

Из всей нашей пятерки лишь Джеремия молча любовался пейзажами, стесняясь подать голос. Было видно: его что-то гложет.

– Правда? – В голосе Дейла теплилась робкая надежда.

– А то! – кивнул Бэк. – Прикроешь глаза, и сразу нахлынут красочные, вдохновляющие грезы. Раз! – он щелкнул пальцами. – И готов всем бардам бард.

– И будет кому воодушевлять меня на фронте! – бодро воскликнул Перри.

– Тогда что мы плетемся? – Дейл просиял. – Поднажмем!

* * *

Лишь возле Рощи, когда мы продрались через первые ветки, Джеремия наконец-то раскололся. Губы сжаты в ниточку, щеки будто вот-вот лопнут – с таким выражением лица он осмелился заговорить.

– Ребята, есть вопрос. Только, чур, не смеяться, идет? – Еще ничего не спросил, а уже вспыхнул до ушей.

– Ничего не обещаю! Меня о таком просить неприлично!

Перри, сама тактичность, встал между Бэком и поотставшим Джеремией. Тот крутил большими пальцами, уткнув взгляд в лесную подстилку.

– Я не знаю… – А конец фразы он пробормотал под нос.

– Что-что? – переспросил Дейл.

– Я не знаю, что такое магия! – почти прокричал он и зарделся пуще прежнего.

– В смысле? – Бэк встрепенулся от неожиданности и широко ощерился, хищно сверкнув глазами. Почуял новую почву для шпилек в адрес Джеремии. – Ты поэтому спрашивал Галливакса о магии красок?

Я коротко пнула его, и ухмылки как не бывало.

– Как это? Совсем не знаешь? – спросил Перри без намека на укор.

Джеремия все еще не поднимал смущенного взгляда.

– Мама с папой ничего о ней не рассказывают: наша вера магию запрещает. Я все хотел разузнать у Галливакса или еще кого, но боюсь спрашивать.

Мальчика с золотым сердцем раздирала тихая внутренняя борьба: постулаты веры боролись с врожденным детским любопытством.

– А что же столько ждал? – недоумевала я.

Он стыдливо пожал плечами, тупясь и теребя листву ногой.

– Стеснялся… Ждал, ждал, а потом уже неловко было спрашивать. А теперь я как будто не с вами.

Не то чтобы я поняла его, однако искренне сочувствовала.

– Так, ну а что тебе известно? – уточнил Перри.

Джеремия понял глаза.

– Что Дейл хочет быть Вдохновенным и поступить в академию в городе Музея. Колдовать чудеса музыкой мало кто умеет, только горстка одаренных.

Перри кивнул и подступил сжать ему плечо.

– Ну вот, а говоришь, не знаешь. – На половине фразы он бросил взгляд на Бэка. Без тени гнева, но все равно недвусмысленно намекая следить за языком.

– Так, с чего бы начать… Ты знаешь про Хаар? – продолжал он. Джеремия приподнял подбородок. – Хаар – это туман, что окружает наш мир. Верховный Владыка может сотворить из него землю. Это по силам и некоторым смертным. В Болтоне есть те, кто закупоривает его в особые сосуды и доставляет заклинателям.

– А краски? – спросил Джеремия кротко, но уже не так зажато.

– Магия красок, – кивнул Перри. – Чернила для нее делают из особенных цветков. Каждый обладает своей силой. Красные вот будят гнев, любовь или страсть, а еще разжигают огонь. Магия красок много где пригождается. Что же до Вдохновенных, Дейл наверняка объяснит лучше.

Тот явно не ожидал подачи, но быстро собрался и заговорил не просто отцовскими словами, а еще и с отцовской мелодикой в голосе.

– Отец говорит, что искусство, в сущности, есть само по себе волшебство. Те, кто от рождения связан с духовной нитью мира, способны творить подлинные чудеса, если достигнут полной гармонии в своем виде искусства. Вдохновенным может быть любой из творцов: писцы Музеи, например, исписывают свитки стихами, что вселяют отвагу, силу. Есть скульпторы, есть танцоры…

Джеремия кивнул и наморщил лоб, вмещая в уме долгожданные ответы.

– И поступить в Музею очень трудно, да? – спросил он у Перри, а тот взглянул на Дейла.

Сын менестреля с мрачной улыбкой стиснул кожаный ремень лютни до хруста. Костяшки пальцев побелели.

– Почти невозможно. Не зря ради дара Вдохновенных возвели целый город.

– Потому-то мы и шли сюда, – успокаивал Перри, убыстряя шаг. – Говорят же, что Роща грез – мистическое место. Вздремни – и постигнешь такие глубокие тайны своего ремесла, что смертным и не снились.

– Правда? – вставил Джеремия.

– Чушь, честное слово, – фыркнул Бэк. – Знаете Грейс с фермы Джонсов?

– Которая тебе нравится? – поддела я.

– Захлопнись, – шикнул он, едва заметно порозовев. – Так вот, ее брат тоже мечтал музыкантом стать и ушел в Рощу на целую неделю! Родители уже думали, он помер, и послали людей на поиски. Как его потом распекали!

Бэк противно загоготал, как всякий раз в минуты слишком бурного восторга. Гогот возрастал и не падал, заедая на одной бесконечной ноте.

Теперь уже юный музыкант робко помялся:

– И как, помогло?

Бэк вмиг утих и посмотрел на него в упор.

– Ну, музыкантом-то он не стал. Окрылило его, видно, не сильнее, чем от скунсовой струи.

* * *

Мы продирались вглубь Рощи, наслаждаясь ускользающими минутками свободы, дарованной Утренним Колоколом.

Лес дышал неукротимым очарованием. На неровной почве вплотную высились два мощных извилистых дерева. Они так переплели ветви, прильнув друг к другу стволами, словно замерли в танце. Уступы и кручи растравляли в нас жажду исследования. Навстречу близкой ночи устремляли свою серенаду первые сверчки.

– Может, в следующий раз захватить подушку? Или даже покрывало? – прикидывал Дейл, пока мы поднимались.

– А что не кровать сразу? – поддел Перри.

Он первым влез на уступ и подал мне руку. Я не упущу шанса вновь к нему прикоснуться.

Вот Перри втягивает меня, и мы сталкиваемся друг с другом.

– Прости, ногой за подол зацепилась.

Что я, что он взволнованно улыбаемся… Как близко наши губы!

– Можно руку? – некстати попросил снизу Джеремия, у которого никак не выходило уцепиться.

Мы с Перри напоследок еще обменялись улыбками и помогли юному другу влезть.

* * *

Ранняя осень уже вступила в права, однако листья пока никак не желали менять сочную темную зелень на положенные по сроку охру и ржу. Под ногами хрустела лесная подстилка из хвороста и травы.

Румяный закат косыми лучами высвечивал пылинки в воздухе. Где-то вдали ухал филин. Не знаю, почему я раньше не замечала, до чего волшебен вечерний лес.

– Ну как, вдохновился уже? – ворчал Бэк, снимая с себя колючую веточку.

– Разве что на псалом, – вздохнул Дейл.

– Чей-чей лом? – подшутил Перри.

Дейл шутки не оценил и вздернул нос.

– Ну тебя!

– Ладно-ладно, я так. Подкалываю, чтобы ты бодрее переставлял ноги.

И тут в довершение шутки Дейл со всего размаху задел ногой колючий куст. Звучно затрещала ткань штанов.

– Прекрасно, еще и штаны порвал! – всплеснул он руками.

– Можно написать об этом песню, – опять подшутил Перри, но Дейлу было не до смеха.

– Обхохочешься!

Между тем лучи все утекали и сумерки понемногу переходили в ночь.

– Пойдем уже отсюда, а? – волновалась я.

Вдруг Перри с коротким «о!» подошел к одному широкому узловатому дереву. В его корнях рос одинокий цветок с бутонами столь насыщенной голубизны, что либо он перенесся сюда из горячечного бреда, либо его раскрасили за минуту до нас.

Перри сорвал его. Могло показаться, что бутончики висели поникло, даже угрюмо, но я, наоборот, увидела в этом знак уважения: они как бы кланялись навстречу гостям леса.

Он зачесал мои темно-русые волосы за ухо и вставил в них цветок. Перри, сдержанный Перри – тот, кто не проявляет ко мне чувств в открытую, – отдался любовному порыву. Не устоял. Я прочла это в его сосредоточенном взгляде.

– Это лазурчик. Будет твоим оберегом.

Меня бросило в краску, по груди разлилось тепло. Я лелеяла мгновение, не обращая никакого внимания, что цветок называется лазурчиком.

Вдруг Бэк где-то сзади издал звук, будто его тошнит. Я зло крутанула головой – и тут рядом подозрительно хрустнули ветки.

Позади нас высился акар.

Глава девятая

ХРОМА

Когда раскололось левое око Верховного Короля, мир окутала ночь. Лучи его соткались в луну, а осколки усеяли небосвод звездами… и неведомо, что таится в черноте беспросветной пустоты между ними.
– Академические размышления клерианского мага

Ноги сами несли меня по лесу. Листва сухим хрустом вторила моим безрадостным мыслям. Я был не в себе. В ушах раздавались отзвуками стоны Недальи и Колота.

Возлюбленная отдалась другому… Он – истинный акар, да? Не чета мне? Или, может, дело в росписи наколок? Я‑то скорее сложен врачевать, лечить недуги по заветам матери Маргарет, а не проливать кровь в бою, как Колот. Он вообще подумал, как меня обидит?

Предположения роились самые гнусные, однако, что больнее, правда была еще хуже. Я отгораживался от мысли, что Недалья открылась мне, а я ее отверг.

– Болван… Какой болван!

И в этот миг меня словно водой окатили. Я шагал по вечернему лесу куда глаза глядят, как вдруг столкнулся лицом к лицу с горсткой людских детей. У меня упало сердце.

– Бежим! – вскрикнул мальчик и под руку с девочкой помчался с пригорка вглубь лесного полотнища.

– Стойте! – Не знаю, на что я надеялся.

Тонкую тишину Рощи рассек громкий, пронзительный девочкин визг.

Гуган их разбери! Ругнувшись, я бросился следом.

Ничего хуже не придумаешь. Акарам и так запрещено выходить из лагеря без конвоя, а еще и встретить детей… Мне несдобровать! Нельзя, чтобы на меня донесли.

– Стойте! – повторил я, перемахивая через поваленное дерево, под которое нырнул самый грузный мальчик. – Я вас не трону!

Если они и слышали, то даже не думали замедлиться и унять крики.

Я мог бежать шире, во весь мах, но боялся потерять опору на косогоре – и вскоре потерял, врезался в ближайшее дерево.

– Не убегайте! Прошу!

Меня наверняка насильно призовут в войско или хуже: казнят. Как бы поступил отец?

Я отчаянно силился подняться, но куда наступить? Земля была скрыта ковром листвы. В конце концов я шатко встал и опять устремился в погоню.

Дети между тем бросились врассыпную.

Я перемахнул одно бревно, лежащее поперек оврага, второе, третье, четвертое и перегнулся через пятое, хватая мальчика с девочкой…

Но та с визгом поднырнула под моей рукой. Тут мальчик крутанулся на месте и тяжко ударил меня палкой – та переломилась, угодив мне в глаз. Меня отбило от бревна, земля ушла из-под ног. Лес, дети – все пролетело перед глазами сверху вниз. Я грузно рухнул на спину, дух вышибло из легких. Испуганно кричали. Разом отовсюду.

Я попытался подняться. Дышать больно. Зажмурился раз-другой, чтобы не так двоилось в глазах.

– Умоляю! Я все объясню! – просипел я, хватая ртом воздух, приходя в чувство. Начал было вставать, но тут меня вновь повалило навзничь мощным ударом в бок.

Я наскреб сил, как сумел, и откатился – очень вовремя, потому что в дюйме от меня в грязь вонзился клинок. Я закряхтел, встряхнул головой.

В узком овраге стояла напротив человеческая женщина в белой рубахе, коричневых штанах и солдатских сапогах с заклепками, а в ее руке сверкал меч. Сдув с лица выбившуюся прядь, она с нетерпением дотронулась пальцами до клинка и встала в широкой стойке.

– Я‑то все думаю, чем бы унять досаду… Акарской кровью.

Женщина сделала выпад. Жажда кровопролития ее растравливала. Я отскочил как можно дальше.

– Умоляю, не надо! Я вам не враг!

Тут я пяткой зацепился о ветку и рухнул – и тут же по звериному чутью перекатился вбок. Меч вгрызся в землю там, где миг назад было мое сердце.

Пришлось против воли пнуть ее в живот. Она отшатнулась, а я вскочил на ноги.

– Я из акарского поселения! Не трону я вас!

Меч вновь рассек воздух. Я увернулся. Сердце частило, и я чувствовал, как понемногу начинаю звереть. Удар, второй, третий, я подныриваю, а сталь клинка ударяется о дерево.

– Знаю-знаю, – ядовито пропела она, стоя теперь чуточку привычнее. Глаза все так же сыпали искрами. – Знаю и откуда ты, и что ты за тварь. Выродок паршивый. Вы все как один. На что тебе дети? Зачем гнался? Убить хотел? Сожрать? Принести в жертву своим гнусным богам? – плевалась она с едкой желчью в голосе.

Я закипал; по телу, по венам расходился огонь. Всякий акар на моем месте бы полыхал. Ярость подзуживала, нашептывала выплеснуть ее, суля заветную свободу, разрушение оков.

Уворот, еще уворот, и еще. Из-под шепотков гнева пробивался голос Йуты: «Смотри по сторонам!» Я увильнул влево, на склон оврага, и обогнул дерево.

– Отбивайся! – требовала моя противница.

Она рубанула в развороте, метясь мне между головой и плечами. Меч свистнул по воздуху и глубоко вгрызся в древесную кору.

Мечница не успевает заметить, как я со всего маху лягаю ее под дых.

Меч выскользнул из рук, и несчастная полетела спиной в грязь. Всю рубаху перепачкало, клинок так и остался торчать в дереве.

Я смотрел ей прямо в глаза. Как заражала ее тлетворная злоба! Меня затягивало в пленительную пучину слепого бешенства, круговерть ненавистных мыслей о том, что люди мешают нас с грязью, нарочно бьют по самым больным местам копьями слов, чтут Владык, которые сидят себе на горе! Я все им припоминал, доводя себя до белого каления, чтобы хватило ненависти дать отпор. В голове один раз страстно вскрикнула Недалья.

– Не враг я тебе, – процедил я сквозь зубы. – Но если хочешь боя, уважу.

Движения и приемы, которым учил Йута, воскресли в памяти, настраивая тело на битву.

Я шагнул к противнице по склону. Она встала и вскинула кулаки без малейшей тени сомнения на лице. Ее карие глаза прыгнули на меч в дереве за моей спиной.

– Рискнешь? – дразнил я. Не из веры в свою победу, нет: просто красная пелена застила глаза.

Женщина шаркнула вперед, не отрывая ног от земли. Не торопилась, понимала: одна ошибка – и конец. Кругом все как-то неестественно смолкло, точно лес затаил дыхание, наблюдая за нашей схваткой.

И тут раздался оглушительный визг.

Это же голос той девочки. Но люди так не кричат. От этого дребезжащего, чудовищной силы вопля воздух будто пронизало иголочками. Даже деревья и те стряхнули с себя оцепенение, покачнувшись. Моя вспышка гнева стихла, и мы с противницей переглянулись. Она опустила кулаки, свирепый огонь в глазах сменился испугом.

Мы, тяжко дыша, стояли секунду, две. Хватило бы, впрочем, и одной. Слов не требовалось, решение было принято вмиг.

Вытащив меч из дерева, я протянул его воительнице, и мы вдвоем помчались на крик.

Глава десятая

ДАЛИЛА

…нашествие ненасытных раши в конце десятого цикла. Их жажда крови опустошала целые города, но им дал отпор один необыкновенный герой: деревенский мальчик, что не убоялся взять судьбу в свои руки. Вскоре, увы, его не стало.
– «Суровая правда о жизни и об истории Минитрии». Зон Моксин

Акар несся за нами сродни пантере, скачущей по деревьям на запах дичи. Он что-то выкрикивал; его бас рокотал, точно землетрясение, но за бешеным стуком в ушах и свистом ветра я не могла уловить ни слова.

Перри увлек меня в узкий овраг. Акар мазнул по нам тенью, перемахивая бревна. Я еле увернулась от его хватки: Перри нагнул меня и врезал чудищу веткой.

И тут из занавеси листвы вырвалась Нора с мечом наголо и что было мочи влетела в акара, отшвырнула его на спину. Клинок чуть-чуть промазал.

– Там Нора! – крикнула я Перри, но он так и тянул меня, подгибаясь под ветками. – Нора, Перри!

– Знаю! Шевелись! – лихорадочно выпалил он.

В конце концов мы налетели на Джеремию – столь загнанного, что бедняга оперся о колени, а из горла вырывался сиплый свист. Бэк был не лучше: еле стоял, держась за бок.

– Где Дейл? – встревожилась я.

Тот словно по команде вылетел из куста, держа лютню на манер дубины. Порванная штанина разошлась до колена.

– Нельзя тут стоять, – сказал Перри.

– Где чудище? – вставил Дейл.

– Там, – махнула я назад. – С ним Нора бьется. Выпрыгнула из ниоткуда.

– Нора… здесь? – вопросительно свистнул Джеремия. Слышалось, как ему больно дышать.

Он то ли не поверил, то ли испугался за сестру – или все сразу. Ноги шатко понесли его назад. Перри поймал его за шиворот.

– Куда?!

– Сестре помочь!

– Глупостей не говори. – Перри притянул его. – Она солдат и умеет биться с акарами, а мы – нет.

– Это не акар, – помотал головой Дейл. – Не опасный.

1 Перевод В. Соломахиной.

Продолжить чтение

Одиннадцатый цикл

Предисловие

Персонажи и глоссарий

Пролог

* * *

Глава первая ДАЛИЛА

Глава вторая ДАЛИЛА

* * *

* * *

* * *

Глава третья НОРА

* * *

* * *

Глава четвертая ЭРЕФИЭЛЬ

Глава пятая ХРОМА

* * *

* * *

* * *

Глава шестая ХРОМА

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава седьмая ДАЛИЛА

* * *

* * *

Глава восьмая ДАЛИЛА

* * *

* * *

* * *

Глава девятая ХРОМА

Глава десятая ДАЛИЛА

Глава первая

ДАЛИЛА

Глава вторая

ДАЛИЛА

Глава третья

НОРА

Глава четвертая

ЭРЕФИЭЛЬ

Глава пятая

ХРОМА

Глава шестая

ХРОМА

Глава седьмая

ДАЛИЛА

Глава восьмая

ДАЛИЛА

Глава девятая

ХРОМА

Глава десятая

ДАЛИЛА