Дуреха

© И.В. Мартова, 2023

© ИД «ИМ МЕДИА», 2023

* * *

• Что такое счастье? Соучастье
• В добрых человеческих делах…

Н.Асеев

Вместо предисловия

Мне, Дарье Васильевне Титовой, – тридцать четыре.

У меня много имен… Я и вековуха, и перестарок, и безмужница, и брошенка, но чаще всего – дуреха.

Близкие считают, что я несчастна, легкомысленна и сентиментальна.

Я не мешаю им так думать. Зачем лишать людей удовольствия?

Мне – тридцать четыре.

Меня это нисколько не напрягает. Не пугает и не волнует. И я, в отличие от моих близких, не считаю, что жизнь моя катится под гору.

И еще я не согласна, что романтичность и милосердность – признаки женской глупости.

В общем, я, хоть и дуреха, но вполне счастлива, достаточно упитанна и совершенно спокойна.

Глава 1

Январь перевалил за середину.

Метель за окном завывала, свистела и громко стонала. Ветер, обозленный ее упрямством, остервенело рвал двери подъездов, колотил по оконным рамам, бросал в лица ранних прохожих горсти ледяного крошева. Мороз крепчал, выстуживал улицы и кусал людей за щеки. Спящие деревья, покрытые инеем, безмолвно и терпеливо дожидались конца этой зимней пытки.

Январское небо, темное, низкое, хмурое, никак не хотело светлеть, а будильник уже настойчиво запел…

Даша, застонав, натянула на голову одеяло и, уткнувшись в подушку, крепко зажмурилась. Вот же напасть. Ранние зимние подъемы ей никак не давались, жутко хотелось спать, глаза ни за что не открывались, и все тело мгновенно становилось ватным и бесчувственным.

Она настороженно прислушалась.

Заветная тишина воцарилась в комнате, противный утренний мучитель замолк. Даша, облегченно вздохнув, обняла подушку и только попыталась погрузиться в сладкие объятия утреннего сна, как будильник, хорошо знающий свое дело, снова настойчиво затрезвонил. Потом еще раз, и еще.

Нервно выбросив руку из-под одеяла, Дарья, не глядя на злодея, изо всех сил хлопнула по его противной кнопке. Она не пользовалась телефонным будильником. На это не было особенных причин, просто Даша любила все старое, привычное, родное. Будильник, живущий в их семье уже не одно десятилетие, казался Дарье домашней реликвией, и этот раритет, милый ее сердцу, она никак не решалась выбросить.

Даша вообще отличалась завидным постоянством, плавно переходящим в некий консерватизм: предпочитала старые вещи новым, любила одну и ту же еду, обожала старые фильмы, перечитывала по многу раз одни и те же книги и ни за что не хотела выбрасывать мебель, даже если она давно требовала замены.

Дашина однокомнатная квартира, доставшаяся ей от деда по папиной линии, казалась ей лучшим убежищем. А убегать было от кого…

Ее семья, сейчас состоящая из мамы Ирины Ивановны, бабушки Елены Федоровны, старшей сестры Наташки и ее пятилетней дочери Юльки, жила в соседнем подъезде. И день, когда Дарья смогла от них съехать, она считала самым благословенным днем своей жизни: жить пятерым женщинам в трехкомнатной квартире с каждым днем становилось все тяжелее.

Бабушка, которой в этом году исполнилось восемьдесят, особа нетерпеливая, привыкла в выражениях и комментариях не стесняться. Если ей не нравилось платье внучки или ее поступок, она без стеснения начинала со слова «дуреха», а заканчивала стонами и причитаниями. Причем, слово это, полюбившееся ей давным-давно, она не считала оскорбительным, а напротив, вкладывала в него снисходительность, благосклонность и даже любовь.

Короче, «дуреха» в ее устах означало–милая глупышка. Дарья привыкла к этому с детства и ничуть не обижалась, но, повзрослев, иногда взбрыкивала, и тогда у них с бабушкой происходили довольно жесткие словесные баталии.

Мама, Ирина Ивановна, врач-невролог, любила сразу поставить диагноз.

Долго не церемонясь, она оценивала все однозначно:

– У тебя, милая, нервный стресс. Попей капельки.

Иногда стресс заменялся на невроз, и тогда вместо капель назначались таблетки.

Мама, конечно, дочерей своих очень любила, но, воспитывая их без мужа, вынуждена была много работать и потому часто проблемы дочерей проходили мимо нее или решались бабушкой, которая старательно помогала дочери растить внучек.

Возвращаясь поздно вечером домой, мама успевала только задать школьницам несколько вопросов, проверить дневник или поставить подпись возле записи классного руководителя. Нотации она читала редко, возмущаться не было сил, а наказывать дочерей не стремилась, считая это непедагогичным. Однако бабушка, не столь щепетильная, девочек воспитывала согласно своей методе: могла и закричать, и лишить сладкого, и запретить поход в кино.

В общем, их бабье царство, как и положено в интеллигентных семьях, выглядело внешне благопристойно и даже респектабельно. Девочки, несмотря ни на что, росли послушными и добросовестными: всегда ухоженные, чистенькие и приветливые, они учились прилично, в дурные компании не попадали, и, что особенно нравилось бабушке, старательно занимались музыкой.

Старшая сестра Наталья, появившаяся на свет на два года раньше Дарьи, уродилась покладистой, послушной и уступчивой.

– Вот это ребенок, – умилялась бабушка. – Золотой характер! Вся в меня!

Наташа, чтобы соответствовать возложенным на нее надеждам, поступила в медицинский и стала, на радость бабушке Лене, педиатром.

Дарья же, не в пример своей старшей сестре, оказалась менее кроткой и мягкой, часто вступала в споры, демонстрируя независимый характер. Несговорчивая, она имела на все свое мнение, чем порою раздражала бабушку.

– Я не надену этот свитер!

– Чем он плох? – возмущалась бабушка.

– Он колючий и слишком яркий. Какая-то петушиная расцветка.

– Что? – холодела старушка, которой свитер казался бесподобным. – Что ты понимаешь в расцветках! Надевай немедленно.

– Нет, и не приказывай мне, я сама знаю, что надеть!

Даша категорически отвергала не только свитер, но и тон, которым бабушка с ней говорила.

– Дуреха, – бабушка теряла самообладание, – и в кого ты такая упрямая?

Такие словесные перепалки случались довольно часто. Заканчивались они, конечно, миром, но бабушка горестно качала головой.

– Ой, и характер у тебя, Дашунь, – причитала она, – намучаешься!

Когда же дед со стороны отца, умерев, оставил своей любимице Дарье однокомнатную квартиру, бабушка поставила точку в своих раздумьях и сомнениях.

– Вот чей характер в тебе бушует, – заявила она. – Деда твоего! У них вся семья была такая: упертая, несговорчивая, независимая. И отец твой таким же нелегким был: норовистый да своевольный. Вон бросил мать твою с двумя детьми, и хоть бы хны: ни ответа, ни привета.

– Что ты выдумываешь, ба? Он же нам до восемнадцати лет алименты платил!

– Платил! Ну, платил, конечно, да ведь это государство его обязывало, а сам-то он и в ус не дул. Подхватил чемодан и кинулся в новую жизнь, позабыв обо всем на свете!

– Что за небылицы, ба? – теряла самообладание Даша. – Мама же сама его выставила за дверь, и с твоего, между прочим, молчаливого одобрения!

– Замолчи, дуреха! Кого ты защищаешь? – хваталась за сердце бабушка.

В общем, стычки эти, вспыхивающие стихийно, до пожаров, конечно, не разрастались, но нервы портили основательно.

Но вот уже шестой год Дарья блаженствовала.

Как только появилась возможность, переехала тут же! Собрала свои вещички, подхватила чемодан, и бегом в новое жилье.

– Подожди, куда ты спешишь? – Мама кинулась следом, хватая дочь за полу платья. – Надо же ремонт сделать, мебель купить, шторы заменить…

– Зачем? – отбивалась Даша. – У деда мебель прекрасная, старая, ручной работы. Ты забыла, чем он занимался? Он же художником был, антикваром! У него все так, как я люблю! И ничего я менять не стану. А шторы другие можно и потом повесить.

– Давай хоть с уборкой тебе поможем, – не отставала Ирина Ивановна. – Как же ты одна?

– Мамуль, ничего не нужно. Успокойся!

Даша, боясь обидеть мать, старалась изо всех сил скрыть радость и не могла дождаться минуты, когда останется одна в своей законной квартире.

– Неужели тебе так хочется жить одной? Как же ты без нас? – всхлипнула мать.

– Я без вас буду в порядке, – вышла из себя Даша. – И, заметь, я не в другой город уезжаю, это всего лишь соседний подъезд! Все, иди домой! Дайте же, наконец, мне дышать свободно!

Виделась Дарья с родными часто, с удовольствием, но с еще большим удовольствием уходила к себе домой. Сестра Наталья иногда тоже искала у нее прибежища, прячась от докучливых бабушкиных наставлений и придирчивых маминых замечаний. Забрав Юльку, Наташка ночевала у Даши, и они, уложив девочку спать, болтали на кухне до утра, ели что хотели, хохотали и порой даже выпивали по бокалу красного вина.

– Ну, все, пошла в карцер, – каждый раз вздыхала Наташка, уходя домой.

– Натуль, если что, милости просим, – сочувственно подмигивала Дарья.

Даша поначалу испытывала чувство вины перед сестрой за то, что дед именно ей оставил свою квартиру.

Наташка, узнав об этом, отмахнулась:

– Перестань, сестренка! Все же знали, как дед тебя обожал, ты же на отца вон как похожа! Я-то – копия мамы, а ты – отцовская порода. Дед на тебя надышаться не мог, и это естественно, что теперь ты живешь в его квартире.

Дарья действительно впитала все отцовские черты характера. Любила театр, животных и уединение. Была свободолюбива и достаточно упряма. И, в отличие от сестры, не стала продолжателем семейной династии по материнской линии, где все были врачами.

Хотя, чтобы не довести бабушку до инфаркта, Дарья делала попытки: в медицинский институт поступала, но, завалив химию, тут же переложила документы в медицинский колледж, чем довела старушку до истерики.

– Господи, – причитала бабушка. – Как людям в глаза смотреть? Бабушка – врач, мать – врач, сестра – врач, а ты кем будешь, горе мое?

– А я буду медсестрой или фельдшером, – безразлично пожимала плечами Дарья. – И это тоже, между прочим, очень приличная профессия. И медсестры тоже, кстати, медицинские работники.

– Не надобно нам медсестры, – стояла на своем бабушка. – И фельдшеры нам не требуются! Забирай документы, на следующий год снова будешь поступать.

Но Даша на уступки не пошла, документы не забрала, и, закончив медицинский колледж с отличием, стала работать в огромной клинической больнице на Каширке.

Работу свою она любила. Единственное, что ее мучило, – это ранние подъемы. Утренние смены, повторяющиеся с завидным постоянством, стали для нее настоящим бичом: опаздывать на работу было нельзя, но и просыпаться рано казалось невозможным.

Вот и сегодня, услышав звон будильника, Дарья, проклиная все на свете, уселась в кровати, силясь разомкнуть тяжелые веки. На автопилоте встала, сунула босые ноги в тапочки, и, еще не восстановив утерянное за ночь равновесие, покачиваясь, двинулась на кухню.

В завтраке она себе не отказывала, и все, что касалось еды, ею никогда не обсуждалось и не осуждалось.

Дарья любила все: и свежую выпечку, и сливочное масло, и варенье.

– Даша, есть так много углеводов очень вредно, – поеживалась мама, глядя, как дочь жует очередной бутерброд.

– Зато вкусно, – дочь аппетитно причмокивала.

– Но у тебя склонность к полноте, – осторожно напоминала деликатная мама.

– И что? Мужчины уже так устали от скелетов, ходящих по нашим улицам, что рубенсовские красавицы им кажутся даром небесным.

– Что ты несешь? – не выдерживала бабушка. – Вот дуреха! Кто, скажи на милость, толстушек любит?

Наташка хитро посмеивалась и, стоя у них за спиной, одобрительно подмигивала.

– Ничего, сестренка, не сдавайся! В жизни и так много проблем, должна быть и отдушина.

Еда и была для Дарьи такой отдушиной. В сумке всегда лежала шоколадка, в холодильнике – курица, в хлебнице – свежая булка.

Правда, иногда, поддавшись всеобщему стремлению, и она пускалась на эксперименты, связанные с диетой. О, боже, что тут начиналось!

Однажды, например, устав слушать каждодневные рассказы любимых подруг и знакомых о том, как они «очищаются, освежаются, омолаживаются», «убегают» от старости и болезней, выбирают «правильный образ жизни», «здоровое питание» и что-то еще, о чем она понятия и не имела, Даша приступила к действию.

Желая доказать близким, что она не лентяйка и не бездельница, с утра приказала себе начать жить так, чтобы «не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы».

На завтрак, изменив себе, настрогала морковку вперемешку с творогом, запила эту жуткую массу пустым зеленым чаем. Вышла во двор, раскрыла руки навстречу солнцу, сделала два приседания, два наклона, два прыжка. Голова закружилась.

Вернувшись домой, Даша села на коврик, отдышалась, но, понимая благо йоги, приняла позу «лотоса». В спине что-то хрустнуло и отчаянно заломило.

Дарья терпела. Хотелось кофе – не пила, взяла кусочек шоколада – выбросила. Сыр не ела – холестерин, молоко не пила – лактоза. На обед, следуя правилам, порезала сельдерей, заварила чиа и запила чуть теплым цикорием, потому что холодное и горячее, оказывается, тоже не полезно.

Прилегла в изнеможении на диван, но тут же вскочила – днем лежать вредно! По совету одной из знакомых, послушала аффирмации. На словах «ты полна сил, бодрости и радости» вдруг заплакала.

Ужин не готовила в тот день, потому что здоровое питание не приветствует набитый на ночь желудок. Уже лежа в постели, Дарья горестно посмотрела в потолок и грустно подумала о том, что ей, несмотря на все уговоры бабушки и мамы, не нужен здоровый образ жизни, если он отнимает радость и удовольствие. Засыпая, она сказала себе, что согласна быть лентяйкой, дурехой и лодырем, лишь бы жить со счастливыми глазами и позитивным настроением.

Такое добровольное истязание повторялось нечасто, но заканчивалось всегда одинаково: на следующий день после такой диеты Даша наедалась так, что дышать становилось практически невозможно!

Сегодня тридцатичетырехлетняя Дарья, упитанная медсестра из процедурного кабинета городской больницы на Каширке, жила в согласии с собой, радовалась своим слабостям, потакала своим прихотям и не хотела ничего менять в этой привычной и размеренной жизни.

Глава 2

Городская клиническая больница ничуть не изменилась на последние двадцать лет. Правда, дважды за эти годы здесь делали ремонт. Первый раз лишь в трех отделениях из десяти, а второй ремонт растянулся почти на три года. Маляры, плотники и плиточники, почти не владеющие русским языком, старательно красили стены, перекладывали плитку и меняли сантехнику, но еще больше отдыхали в подсобках и складах.

Врачи на снующих туда-сюда рабочих старались не обращать внимания: во-первых, некогда, а во-вторых, бесполезно.

Дарья работала процедурной медсестрой в кардиологии. Здесь ремонт давно закончился, чистота и порядок царствовали на пятом этаже, где и располагалось второе кардиологическое отделение.

В отделении у них образовалась отличная команда: и врачи, и медсестры, и санитарочки свое дело знали, к пациентам испытывали искреннее сочувствие, коллег уважали. Сплотила коллектив, конечно, Галина Александровна – обожаемая всеми заведующая.

Строгая, требовательная и дотошная, она понимала нужды персонала, умела слушать жалобы и пожелания, стояла грудью за своих подчиненных. Внимательная, приветливая и доброжелательная, Галина Александровна ненавидела панибратство, не позволяла фамильярности и фривольности.

Сестринским персоналом командовала старшая медсестра, непосредственная начальница Даши и одновременно ее лучшая подруга Зоя. Все обращались к старшей медсестре Зоя Николаевна, но для Дарьи, учившейся с ней в одном классе и одном колледже, она была Зойкой, зайцем или Мухой. Никто во всем мире ни за что бы не догадался, с чего это Даша называла подругу Мухой–это была их общая тайна.

Когда-то, еще в пятом классе, девчонки, сговорившись, не пошли в школу, а отправились в парк кататься на каруселях. Карусели в тот день почему-то не работали, но расстроиться девчонки даже не успели. Вдруг из-за поворота на них выскочила огромная рыжая собака, сорвавшаяся с поводка у худого длинного подростка.

Отчаянно визжа, пятиклассницы кинулись врассыпную. Дарья успела заскочить в будку оторопевшего мороженщика, а Зоя, прыгая через клумбы, понеслась, душераздирающе вопя, куда глаза глядят. За ней, грозно рыча и лая, неслась рыжая лохматая собака, а за собакой–подросток, который, вытаращив от страха глаза, орал что было мочи: «Муха! Стой, Муха! Ко мне, ко мне! Муха!»

Перепуганная Зоя, прыгая через клумбы и бордюры, наконец, споткнулась и, запутавшись ногами в траве, кубарем покатилась в овраг, сплошь заросший крапивой и репейником. Собака, мгновенно остановившись на самом краю оврага, нетерпеливо лаяла и нервно передергивала ушами. Подросток, добежав до нее, прицепил поводок.

– Эй, ты где? Ты жива там? Слышишь? – жалобно метался по краю оврага парнишка.

Дарья, наконец, тоже догнав их, кинулась было на подростка с кулаками, но ее остановил горестный плач подруги.

– Дашка! Даша, помоги.

Как вытаскивали исцарапанную, обожженную крапивой и облепленную репеем Зою, это отдельная история. Исход был печальный. Разодранное платье, разбитые в кровь локти и колени, репьи в волосах, обожженные крапивой ладони. Но самым страшным, оказался последующий разговор с родителями, которые, забыв про лояльность и терпимость, всыпали подругам по первое число!

В общем, с того памятного дня Даша и стала называть подругу Мухой.

Зоя жила в соседнем доме, фасад которого выходил в Дашин двор, и летом могла в одном халате, перебежав двор, оказаться у подруги в гостях.

Зойка давно стала для Дарьи и ее семьи родным человеком.

Когда подруги учились в восьмом классе, у Зойки умерла мама. Случилось это горе внезапно, и тем сильнее переживали несчастье и девочка, и ее отец. Вот тут-то Дашка, еще ребенок, и проявила свой характер: они с сестрой стали по очереди ходить к Зойке домой, носили приготовленную бабушкой и мамой еду, убирали, гладили, мыли… Все делали вместе.

Первое время Зойка рыдала без остановки, потом затихла. Боль утраты долго не проходила, жгла, но постепенно девочка свыклась с горем и стала жить дальше. Гораздо тяжелее перенес смерть жены отец. Поначалу он все молчал, скупо, по-мужски, плакал, запираясь в ванной комнате. Приходил с работы и сразу ложился, отворачивался лицом к стене. А месяцев через восемь собрал сумку.

– Не могу я, дочка, здесь жить, – признался он. – Душа рвется. Сдохну я здесь от горя.

– Куда ты собрался? – проглотив слезы, спросила девочка.

– Я бульдозерист, такие везде нужны. Но я подал заявку на работу на Крайнем севере.

– Как это? – Зойка испуганно взмахнула ресницами. – Это насовсем?

– Нет, – отец прижал дочку к себе, – вахтовым методом. Месяц там, месяц здесь.

– А я?

– Лида за тобой присмотрит. Да и я буду через месяц приезжать. И отвлекусь, и денег заработаю. Так что, дочка терпи, держись.

Лида, родная сестра отца, мать троих детей, не особо баловала племянницу вниманием. Некогда, далековато, не прибежишь каждую минуту. Да и просто своих забот полный рот, не до племянницы.

Зато семья Даши полностью взяла девочку под свою опеку. Зойка иногда и ночевать у них оставалась, а уж на выходных и каникулах так и вовсе с ними ездила повсюду: и в Петербург, и в Карелию, и по Золотому кольцу, и на Алтай.

Со временем отец немного успокоился, начал улыбаться и вдруг огорошил дочь, тогда уже ученицу выпускного класса, новым решением.

– Переезжаю я на север совсем, – сообщил он. – Квартиру там куплю. Привык я. Люди там хорошие, душевные. Работы много, думать некогда.

– А как же я, папа? – подросшая Зойка нахмурилась. – Бросаешь меня?

– Что ты? – отец ласково обнял ее. – Как же я тебя могу бросить? Ты же единственное, что у меня есть. Я очень люблю тебя, Зоечка! Но пойми, возвращаться мне сюда тяжело, не могу я видеть эту квартиру, сразу боль наплывает. Все здесь о маме напоминает: каждая книга, каждая тарелка, каждая ложка. А ты будешь приезжать ко мне, деньги я стану исправно переводить тебе на карту, ни в чем нуждаться не будешь. Да и я иногда буду приезжать к тебе, отпуск ведь никто не отменял.

Он уехал.

Тогда ей было почти семнадцать, сейчас – тридцать четыре, и за все это время они виделись раз пять-шесть. Слово свое отец сдержал, деньги посылал каждый месяц, и дочь совершенно ни в чем не нуждалась. Помощь была явной и очень ощутимой, но Зойка после его отъезда стала реально ощущать себя сиротой.

После школы Зойка вместе с Дарьей поступила в медицинский колледж. Это было время смелых решений! Именно тогда и появилась еще одна их тайна.

Дашка училась очень хорошо, и ее семья мечтала, что она продолжит семейную династию и станет врачом. Но вот незадача: Зоя училась слабее подруги и ни за что не смогла бы успешно сдать экзамены в медицинский институт. И тогда Дарья придумала выход.

Девчонки договорились, что Даша дома скажет, будто провалилась на экзамене в медицинском, а документы они вместе с Зойкой отправят в медицинский колледж.

– Нет, ни за что, – сначала категорически воспротивилась Зоя. – Ты, Дашка, с ума сошла? Это же черная неблагодарность с моей стороны, твоя семья столько для меня сделала! Не могу я принять такую жертву. Иди учись в институте, нечего голову людям морочить.

– Нет, – Даша сердито топнула ногой. – Мы с тобой всю жизнь вместе, ты мне как сестра! Для меня что ты, что Наташка–разницы нет. Не брошу я тебя!

– Дашунь, как я в глаза твоим смотреть буду? Бабушка твоя этого не переживет. Да и для Ирины Ивановны какой удар будет огромный! Нет! Не хочу я тебе судьбу ломать. Я и без этой твоей жертвы всегда рядом, близко, только руку протяни.

Но Дашку, если она что-то решила, переубедить еще никому не удавалось. Сказала – сделала. На экзамен в институт не пошла, а дома всем сообщила, что завалила химию.

Опасения Зои оказались не напрасны: Ирина Ивановна пила корвалол, а бабушка хваталась за голову.

– Да как же так? Позор-то какой, – причитала бабушка.

Но девчонки дело сделали и ни о чем не жалели: работали рядом, дружили и по-прежнему помогали друг другу.

Лет шесть назад Зоя вышла замуж. Дарья, к тому времени тоже побывавшая замужем и благополучно разведенная, не удивилась. Что ж тут особенного? Надо все в жизни испытать! А уж когда через полтора года Зойка с мужем развелась, подруга только подмигнула ей: «Ничего. Проживем».

Жизнь продолжалась, хотя Зоя осталась с трехмесячной дочерью на руках.

– Что вы, девчонки, совсем обезумели? – буйствовала бабушка Даши. – Наша Дарья – безмужница и брошенка, дак хоть без детей на руках осталась, а Зоя, так и вовсе теперь мать-одиночка! Это что? Мода такая нынче пошла – мужей взашей выталкивать?

Старушка, видно, подзабыла, что когда-то сама выставила зятя из дома, хотя дочь осталась одна с двумя детьми.

В общем, теперь у Зойки росла очаровательная Катюшка, одногодка и лучшая подруга Наташкиной дочери.

– В нашем доме круговерть какая-то, – хохотала Дарья. – Я дружу с Зойкой, ее Катюшка–с нашей Юлькой, Наташка – с мамой, и только бабушка держит нейтралитет!

– Замолчи, дуреха, – отбивалась бабушка, пряча улыбку. – Тебе тридцать четыре, а ты без мужа, без высшего образования, без детей. Просто ветер в поле. Легкомысленная вековуха.

– А ничего, что здесь все без мужей, а только я почему-то – перестарок и безмужница, – обиженно разводила руками Дарья. – Точно, нет в мире справедливости!

Сегодня день начался без происшествий. На планерке никто никого не ругал, процедуры все выполнялись в срок, пациенты ни на что не жаловались и не скандалили.

Делая уколы, ставя капельницы, выполняя переливание крови, Дарья старалась: пациентов она всегда жалела, сочувствовала и никогда не отмахивалась от их жалоб и просьб. Все медсестры в отделении уже знали, что, если Дарья идет на работу с огромной сумкой, значит, опять тащит одному – теплое белье, второму–тапочки, третьему–банку варенья. Кому-то зубную пасту, кому-то коробку конфет.

– Дашка, ты у нас мать Тереза что ли? – посмеивались девчонки-коллеги. – Разоришься на бесплатной помощи! Может, в фонд какой-нибудь пойдешь работать?

Зато пациенты благодарно кивали:

– Спасибо, Дарья Васильевна! Благодетельница!

Дарью все любили. Было в ней что-то несовременное, давно утерянное, забытое: то ли удивительная симпатия к окружающим, стремление кинуться на помощь, то ли умение разделить чужую боль, поговорить и выслушать.

Она и сама теперь понимала, что не ошиблась, выбрав профессию, потому что все, что должна делать медсестра, казалось для молодой женщины естественным, обязательным и очень правильным.

Глава 3

Январь в этом году лютовал. Злобствовал, злился, бесился.

После крещенских морозов все ждали потепления. Прогнозы синоптиков даже обещали оттепель. Но не зря говорят, что обещанного три года ждут – предсказания их не оправдались. Было по-прежнему очень ветрено, студено и морозно.

Дарья зиму терпеть не могла. Она всегда мерзла, сколько бы вещей на себя ни натянула. Ноги, словно ледышки, не согревались даже в толстых шерстяных носках ручной вязки. Руки сразу краснели, пальцы утрачивали природную гибкость. Стоило выйти на улицу, как ее начинал колотить озноб.

Каждую новую зиму Дарья переживала с трудом, и каждый год, проклиная метель и стужу, обещала себе будущую зиму провести в теплых краях.

Сестра, однажды услышав это, насмешливо прищурилась:

– Ты что, перелетная птица? Это ж они на зиму улетают в теплые края.

– Я согласна быть кем угодно: и перелетной птицей, и бегемотом, и бабочкой – лишь бы не мерзнуть здесь, – отмахнулась Даша.

Но ведь судьба любит подшутить.

Дарья зиму терпеть не могла, но именно зимой с ней чаще всего и происходили всякие невероятные вещи. Зимой она когда-то сломала руку, зимой первый раз влюбилась, зимой разошлась с мужем.

Дарья не пользовалась успехом у мужчин. Так уж сложилось, что она, в отличие от худой и высокой Наташки, больше походившей на маму, оказалась среднего роста, упитанной и одноцветной.

У Даши были темные волосы какого-то шоколадного цвета, который стилисты называли зрелым каштановым, и такие же коричневые глаза, больше похожие на темную смородину. Консервативная по характеру, Даша, не в пример своим сверстницам, не пыталась себя улучшить: волосы не красила, ресницы не наращивала, уколы красоты не колола. И не потому что считала это излишеством или глупостью, нет! Просто она этого не любила. Зато часто делала маникюр, который обожала.

В одежде Даша тоже изысков не допускала, не экспериментировала. Носила прямые юбки, блузки, брюки и платья. Полноты своей она не стеснялась. Не пыталась втянуть живот, заниматься спортом или покупать утягивающее белье, просто принимала себя такой, как есть, и была вполне счастлива.

Но в жизни не все зависит только от нас и наших вкусов.

Мужчины, как оказалось, имеют другие предпочтения.

К несчастью, мужская и женская позиция в Дашином случае не совпадали, поэтому любовь нечасто гостила в ее жизни.

Когда Дарья училась в шестом, ей, например, очень нравился мальчик из параллельного класса. Беленький, чистенький, выглаженный, он играл на виолончели, ходил в школу с модным тогда «дипломатом», говорил тихо, двигался неспешно. Он задумчиво глядел в окно на переменах. Купив в буфете пирожок, жевал медленно, рот и руки вытирал белоснежным носовым платком. Даша, умиляясь, глядела на него как на редкий выставочный экземпляр. Подходила, останавливалась рядом и замирала. Любовалась. Глаз не могла отвести.

Но однажды мальчишка, заметив ее, недовольно остановился на лестнице.

– Ну? – насупился он.

– Привет, – смущенно зарделась Даша.

– Тебе чего надо?

– Ничего, – млея от счастья, Даша пожала плечами.

– Ну, тогда и не стой рядом. Ты толстая.

Любовь прошла мгновенно. Лопнула, как воздушный шарик.

В одиннадцатом она влюбилась в молоденького учителя по литературе. На уроках, не дыша, слушала его лекции о Бунине и Куприне, стащила у Наташки тушь для ресниц и блеск для губ. У мамы выпросила белую блузку с жабо. Трепеща от волнения, на переменах ходила в кабинет литературы, записалась на факультатив и стала активной участницей школьного литературного марафона. Молодой человек ее влюбленности не замечал, требовал более четкой дикции при декламировании стихов и жестко критиковал ее презентации и проекты.

Даша ужасно страдала, ночью плохо спала и совсем потеряла аппетит.

– Что-то творится с нашей девочкой, – учуяла неладное бабушка. – Такого в жизни не случалось, чтобы она три дня подряд от ужина отказывалась!

– Дашенька, что болит? Горло? Голова? Живот? – подозрительно приглядывалась Ирина Ивановна.

– Отстань, мама, – отмахивалась дочь. – Ничего не болит.

– Ты моя дочь, я чувствую, тебя что-то тревожит, – нервничала мать.

– Все! Хватит! Дайте жить спокойно, – Дарья решительно захлопывала перед ней дверь своей комнаты.

Но всеобщая паника, царящая дома, подвигла Дарью к решительным действиям. Вместо сочинения, заданного на дом по творчеству Анны Ахматовой, она написала посередине страницы четыре строки из любимого стихотворения великой поэтессы:

На следующий день ее вызвали к классному руководителю.

Евгения Александровна сидела за столом, а по классу взволнованно ходил молоденький учитель литературы.

– Дарья, объяснись, пожалуйста, – классная дама изумленно поглядела на нее. – Что за сочинение по литературе ты написала?

– Это же строки из Ахматовой, – пожала плечами Даша. – А что такое?

– Но тема, насколько я поняла, была определенная? Причем здесь эти слова? Это что? Только эпиграф? А где само сочинение?

– И вы не поняли, Юрий Николаевич? – Даша обернулась к бегающему по классу молодому учителю.

– Нет, – испуганно споткнулся тот на ровном месте, но, под ее пристальным взглядом, замялся. – Мне кажется, я догадался.

– Да что тут гадать, Юрий Николаевич? Я люблю вас, – кинулась, как в омут, Даша.

Юрий Николаевич пошел багровыми пятнами.

– Господи, Дарья, – ахнула Евгения Александровна, – как ты можешь? Ты с ума сошла? – она обернулась к насмерть перепуганному учителю. – Да что, вообще, здесь происходит?

И тут Даша мгновенно прозрела. Явный испуг учителя оскорбил ее, уязвил самолюбие, задел за живое, втоптал в грязь ее чистые юношеские порывы. Она кинулась вон из школы, прибежала домой, закрылась в ванной и так зарыдала, что сердце ее едва не выскочило из груди.

Бабушка, ничего не понимая, стояла под дверью и поначалу сильно ругалась: «Открой дверь, негодница! Что ты там натворила, дуреха?» Потом расстроенно умоляла: «Дашенька, деточка, что случилось? Успокойся, пожалуйста!»

А под конец просто стояла, прислонившись к дверному косяку, и молча пила сердечные капли, слушая рыдания внучки.

Через неделю Дарья вернулась в школу.

Учитель литературы уволился. Классная дама, сама переживающая за свою ученицу, сделала вид, будто ничего не видела и не слышала. И все пошло своим чередом. Только Даша еще долго-долго ходила мрачная и понурая.

Однако время если и не лечит, то, конечно, смягчает боль утрат, потерь и разочарований. Все проходит. Все течет и изменяется. Люди взрослеют, мудреют, умнеют. Понимают и принимают ситуацию, учатся анализировать, сопоставлять и исследовать.

Жизнь нас многому учит. Очень многому. Но только одного она не может. Не в силах жизнь стереть из нашей памяти произошедшее. Не в ее власти уничтожить воспоминания. Не может, как волна морская, смыть картины прошлого.

Дарья горевала долго, но постепенно молодость взяла свое. Оптимистка по натуре, она, проснувшись однажды поутру, сказала своей неизменной спутнице Зойке:

– Знаешь, Муха, а я ведь уже даже и лица его не помню.

– Кого? – опешила Зоя.

– Как кого? – обиделась ее забывчивости Даша. – Учителя нашего по литературе. Помнишь? Юрия Николаевича.

– И правильно, – Зойка обняла подругу. – Я никогда не понимала, как ты могла в него влюбиться. Такой тщедушный, хилый и неуверенный в себе. Фу!

– Да? – поразилась Даша. – А мне он казался стройным, тонким, импульсивным.

Все мы разные. Непохожие. Мы не лучше и не хуже других, мы просто иные! Люди как люди. Казалось бы, что особенного? Но нет: чувствуем по-разному, живем по своим принципам, ждем каждый своего. Кто-то жаждет денег, кто-то делает карьеру, а иные, похожие на Дарью, ищут чуда. И ждут его. Ждут, несмотря ни на что.

Дарья, романтичная и сентиментальная, стремилась к любви. Она изначально видела в каждом человеке хорошее. Потом, разочаровываясь, удивлялась своим наивности и глупости.

Мужчины, привыкшие к другим стандартам красоты, не особенно баловали девушку вниманием. Дарья их понимала.

– Да чего удивляться-то? Вон посмотри, – кивала она на знакомых девчонок. – Ноги от ушей, талия как у пчелки, волосы до колен. А я? Мне, конечно, и так хорошо, меня мои килограммы не тяготят, но любви все равно хочется.

– Что ты несешь? – возмущалась Зоя. – Я устала тебе говорить, что ты не толстая. Ты просто упитанная. У тебя широкая кость и замедленный метаболизм, но все это очень органично и тебя совершенно не портит.

– Скажи еще, что лишние килограммы делают меня неотразимой, – хохотала в ответ Дарья. – Нет, видно, не суждено мне счастье семейное!

Но в двадцать она опять влюбилась. Эта ее влюбленность уже была осознанной и серьезной, по-настоящему взрослой. Объектом ее нежданного внимания на этот раз стал обычный инженер.

Звали инженера Анатолий. Он был не слишком красив, несколько сутул и басовит. Ходил, слегка шаркая ногами, говорил медленно, будто раздумывая о чем-то. Но глаза Анатолия восполняли все его явные недостатки: большие, глубокие, темно-синие, они сверкали как два сапфира! Обрамленные длинными темными ресницами, глаза мужчины сводили Дарью с ума.

Встречаясь с ним, она не могла оторваться от лица Анатолия, словно завороженная, все глядела и глядела на его необыкновенные глаза.

Нет, конечно, мужчина был не прост: умный, самостоятельный и рассудительный, он умел поддержать беседу, хорошо одевался и громко заразительно смеялся в ответ на шутку или анекдот.

Они познакомились в аптеке. Дарья прибежала за таблетками для бабушки, у которой «рвануло» давление, но, уже уходя, обратила внимание на мужчину, который растерянно глядел на витрину и никак не мог определиться с покупкой. Аптекарь явно нервничала, а он, беспомощно переминаясь с ноги на ногу, бегал глазами по лекарствам, выставленным на витрине.

Дарья вернулась к прилавку.

– Может быть, вам помочь? Что вы ищете?

– Да я уже предлагала ему помощь, а он как истукан, – тут же отреагировала хмурая аптекарша.

Даша взглянула на обескураженного мужчину.

– Что вам нужно?

– Да мазь какая-то, – смущенно хмыкнул тот. – У мамы колено сильно болит, и она попросила купить мазь.

– Ну, так выбирайте, – сердито фыркнула аптекарша, – чего стоите?

– Как я могу выбрать? Мне нужна определенная мазь, а я названия не помню. Вот и пытаюсь по внешнему виду коробки вспомнить. Тюбик-то я видел утром.

– Так, может, проще позвонить и спросить? – тронула его за рукав Дарья.

– Да звонил я уже! Трубку не берет!

– Я, конечно, не знаю, какая мазь вашей маме подходит, – пожала плечами Даша, – но моя бабушка пользуется вот этой. А уж она толк в мазях понимает–у нее всю жизнь ноги болят.

– Точно? Ну, ладно. Рискну, – незнакомец озадаченно поглядел на девушку.

Когда они вышли из аптеки, мужчина протянул ей руку.

– Давайте хоть познакомимся. Я – Анатолий.

– Дарья, – она непроизвольно улыбнулась. – Если купили что-то неподходящее, валите все на меня.

– Спасибо, – усмехнулся Анатолий и вдруг спохватился. – А позвонить вам можно?

Они встречались около полугода. Потом нежданнонегаданно поженились.

– Ну? Ты счастлива, наконец? – Зойка, свидетельница на их довольно скромной свадьбе, обняла подругу.

– Пока еще не поняла, – призналась Даша. – Но мечта моя сбылась.

Она, обняв новоиспеченного мужа, закружилась в ним в вальсе.

Мы живем, чтобы мечтать. Мечты меняют нашу жизнь, да и нас самих. Чего только мы ни делаем, чтобы добиться исполнения желаний. А как далеко иные заходят в своих мечтаниях!

Одна большая мечта чаще всего состоит из маленьких целей, шагов вверх, больших усилий. Мечта – это некий идеал, стремление к которому делает нашу жизнь увлекательнее. Так и живем, путешествуя за мечтой.

Не зря в народе говорят, что «мечта–это крылья, не знающие усталости». И это правильно. Ведь жизнь – это полет, а мечта делает этот полет легким и счастливым.

Глава 4

Вечер всегда приходит неожиданно.

Бегаем, суетимся, трудимся, стараемся, а тут глядишь, и день к концу. Осторожно подступает вечер, самое загадочное и невероятное время суток!

Вечер – радость встречи, теплые объятия, конец разлуки и смутные надежды. Обсуждение новостей, семейное чаепитие, ласковые взгляды, уютные посиделки. Молитвы, шепот и вожделение. Предвкушение, предчувствие и упование.

Все вечера, конечно, чудесны, но зимние особенные. Они подкрадываются незаметно, настойчиво берут в плен город. Сначала появляется легкая сумеречность, но потом воздух быстро синеет, наполняется глубиной и теряет прозрачность.

Дарья сегодня отработала две смены. Обычно она, как процедурная медсестра, выходила в утреннюю смену, но иногда, по просьбе администрации, заменяла заболевших коллег. Нынче случился именно такой день: отказывать не хотелось, вот и пришлось выстоять две смены.

Подойдя к окну, Даша с трудом выпрямила спину, расправила плечи и выдохнула: «Ну и денек!»

С тех пор, как ее брак развалился, она домой не торопилась. Любила спокойно пройтись по улице, поглазеть на прохожих, постоять у светящихся витрин, купить чего-нибудь вкусненького.

Вспоминать о своем замужестве Дарья не любила, тем более что бабушка все никак не могла успокоиться. «Как же так? Ведь все так хорошо начиналось», – переживала она.

Начиналось и вправду все очень хорошо.

Поженившись, молодые поселились у Анатолия. Поначалу всем это казалось очень разумным, ведь новоявленный муж жил с мамой в большой трехкомнатной квартире. Переехав к ним, Дарья с удовольствием устраивалась на новом месте: переставляла в своей комнате мебель, покупала цветы на окна, вешала новые шторы. Свекровь смотрела на это настороженно, но не вмешивалась. Даша летала, словно птица, получившая свободу!

Анатолий и ухаживал-то неумело, а женившись, и вовсе расслабился, но Дарья, окрыленная любовью, все взяла в свои руки. Молодожены подолгу бродили по паркам, любовались природой. Ходили в кино и, сидя на последнем ряду, целовались весь сеанс. Ели в кафе мороженое, дружно хохотали и до утра мечтали о детях.

Свекровь, нахмурившись, пристально следила за каждым шагом невестки, затем, не сдержавшись, принялась бесцеремонно ставить девушку на место, постоянно делать ей замечания. Она считала, что Дарья сорвала невероятный куш, женив на себе ее драгоценного сына. Невестка внимания на свекровь не обращала: оборачивала все в шутку, отмахивалась от ее назойливости, кусала губы, чтобы не сорваться.

Сказала себе: «Эта назойливая муха жужжит, но не кусается. Пусть себе тешится».

Увлеченная своим мужем, она постепенно привыкала к нему, его привычкам, желаниям. Хотя оказалось это трудным занятием. Анатолий, словно большой неуклюжий ребенок, нуждался в каждодневном уходе и постоянной заботе. Воспитанный одинокой мамой, Анатолий так привык к ее опеке, что другой жизни себе и не представлял.

Дарья, раскусив его, не сдавалась. Поначалу, наслушавшись бабушкиных наставлений, она старалась во всем мужу угодить, но очень быстро от этого устала. Ей, как и всякой девушке, хотелось ласки, нежности, внимания и участия, но она только и слышала с утра до ночи: «Даш, где моя рубашка? Ты ее погладила? Даш, куда ты положила мой свитер? Ты котлеты пожарила? Я ж просил котлеты! Дарья, что ты возишься? Ты мне чай заварила?»

Даша терпела, сцепив зубы. Изо всех сил крепилась, пыталась сохранять хладнокровие, держала себя в рамках приличия. Но не все, к сожалению, зависит от нас. Последнюю точку в этой истории поставило новое заявление Анатолия: «Даш, а почему туфли не начищены?»

Изумлению Дарьи не было границ. Поначалу она думала, что он шутит.

– Ты спятил что ли? С чего это я буду тебе туфли чистить?

– А кто будет? – удивился не меньше жены Анатолий.

– А ты сам не пробовал? Я же не заставляю тебя мне юбки гладить, – не выдержала Дарья.

Анатолий остолбенел. Пошел пятнами, напрягся. Будь они вдвоем, возможно, отношения можно было бы еще спасти, но мама Анатолия такого шанса им не оставила.

Услыхав слова невестки, она едва не кинулась в рукопашную:

– Что ты себе позволяешь? Он–твой муж!

– Вот именно–муж, а не повелитель!

– Ты замуж вышла для чего? – свекровь побледнела.

– Уж точно не для того, чтобы ботинки ему чистить, – Дарья сердито хлопнула дверью.

Коса нашла на камень. Никто никому не хотел уступать. Анатолий, сообразив, что Дарья не собирается отступать и не горит желанием его обслуживать, надулся, замкнулся, стал неласков, неприветлив. Теперь он, как и в прежние времена, обращался к обожаемой мамочке.

– Мам, каши гречневой хочется!

– Сейчас, сынок!

– Мам, рубашка чистая?

– А как же? Ждет тебя.

С невесткой свекровь демонстративно не общалась, всем своим видом показывая, что она тут лишняя. Даша очень переживала и честно пыталась отношения наладить. Старалась и так, и эдак.

Подсаживалась к мужу вечером, прижималась, обнимала:

– Толик, ну? Ты чего?

– Даш, перестань, – муж недовольно отодвигался.

– Хватит дуться, пойдем спать.

Но он наказывал ее тем, что ложился спать отдельно.

Даша не сдавалась, встречала его после работы, кидалась на шею:

– Ой, Толик, я так соскучилась! Может, погуляем?

– Я хочу есть. Пойдем домой, – передергивал плечами муж.

– Так давай поедим где-нибудь, – не поддавалась Даша. – В ресторане, хочешь? Только ты и я, а?

– А как же мама?

– Я замуж за тебя вышла, а не за твою маму, – не выдерживала Даша.

– Пойдем домой, – Анатолий нервно поджимал губы.

– Разваливается мой брак, – плакала Дарья маме в жилетку. – Это не любовь, а пытка! А еще свекровь… Так и жужжит, так и кусается.

Ирина Ивановна гладила ее по голове и тихо вздыхала:

– Ой, боже мой! Я страдала, и вы с Наташкой такие же. Видно, по моей дорожке пойдете.

Однако бабушке все это очень не нравилось:

– Нечего жалеть ее! Пусть лучше старается, мужик-то достался неплохой.

И Дарья старалась.

Наступив на горло собственной гордости, подошла к свекрови, ласково улыбнулась.

– Чем вам помочь? Может, давайте белье поглажу? Или ужин сегодня приготовлю…

– Обойдусь без посторонней помощи, – раздражалась свекровь.

– Так я ж не посторонняя! Хотите, вместе в магазин сходим?

– Ты мне лучше внука или внучку роди, – «лезла в бутылку» свекровь.

– Обратитесь к сыну, – тихо бесилась Даша. – Не все от меня зависит.

И тогда мать Анатолия, распаляясь все больше и больше, молча полезла на антресоли, достала чемодан и положила его на пороге их комнаты.

– Уезжай-как ты, девочка, пока не поздно. Не пара ты моему сыну и не родня мне. Нет в тебе почитания и уважения к мужу, а в Библии сказано: «Да убоится жена мужа своего»!

– А еще сказано, – не сдержалась невестка, – «да любит он свою жену, как самого себя.» Про это вы забыли?

В общем, войны между ними закончились только когда Дарья, глотая горькие слезы, покидала свои вещи в чемодан и, запихнув его в такси, отправилась восвояси.

В тот тяжкий вечер она, рыдая от отчаяния, сказала Зойке и Наташке, отпаивающим ее крепким чаем с мятой:

– Все! Я, девочки, мужиков ненавижу!

– Ой, – ухмыльнулась сестра, – я это слышу каждый раз после твоих сердечных неудач!

– Но это не неудача! Это развод.

– Может, все еще обойдется? Вдруг Анатолий твой одумается, прибежит, прощения просить станет, – жалостливо вздыхала Зойка.

– Да ты что? – Дарья заливалась слезами. – Он матери своей боится пуще смерти! А она меня терпеть не может.

– Да не в тебе дело, – Зоя сердито фыркнула. – Она власть свою над ним потерять боится. Вот и грызла тебя от страха.

– Не горюй, сестренка, – Наташка уверенно улыбнулась и подмигнула расстроенной Даше. – Все пройдет. Будет и на твоей улице праздник.

С тех пор пролетело много зим и весен. Даша повзрослела. На бабушкины «перестарок» и «безмужница» уже не обижалась. Переехала в собственную квартиру, научилась с юмором относиться к любой ситуации и искренне уверовала в то, что «все будет хорошо».

Глава 5

Вечер выдался метельный.

Настоящая февральская пурга кружила, вьюжила и стонала на все лады.

Сердито хватала прохожих за полы пальто, раздраженно бросала им в лицо целые пригоршни снега и засыпала уставший город мелким колючим крошевом.

Снежный вихрь, поднятый сильными порывали ветра, гнал по улицам поземку, протяжно скулил и охал, словно побитая собака, и все пытался проскользнуть в случайно распахнутые двери подъездов и магазинов.

Февраль не шутил. Цеплялся изо всех сил за власть, старался продлить царство снега и мороза, бушевал и кусался, не собираясь успокаиваться.

Дарья вышла из больницы и замерла, ощутив, как злобствует метель. Мощные порывы ветра мгновенно рванули полу ее шубки, откинули поднятый воротник и хлестнули по щекам. Даша даже зажмурилась от неожиданности.

– Ой, просто кошмар какой-то.

Она прищурилась, пытаясь хоть что-то рассмотреть в крутящемся снежном буране.

Улица, занесенная снегом, почти не просматривалась, хотя фонари старались изо всех сил. Даша, оторопевшая от мощи снежной бури, прижалась спиной к стене здания.

«Может быть, вернуться?» – мелькнула мысль.

Она достала телефон, набрала номер подруги:

– Привет, Муха. Ты дома?

– А где тебя черти носят в такую-то погоду? – вместо ответа спросила Зоя.

– Ничего себе, – завопила Дарья, перекрывая свист вьюги. – Я, между прочим, с твоей легкой руки две смены отпахала! Вот только вышла из больницы, а тут такое! Думаю, может, мне здесь заночевать?

– Этого еще не хватало, – возразила Зоя. – Иди домой. Вернее, сначала ко мне. Я индейку потушила, так что двигайся активнее, а то все остынет.

Даша, тоскливо оглядевшись по сторонам, поняла, что возразить ей нечего: с Мухой спорить не хотелось, и тушеная индейка страшно манила.

Зойка, не дождавшись ответа, заспешила:

– Все. Отбой, – она положила трубку.

Втянув голову в плечи, Даша кинулась в метельную мглу. Двигалась медленно, пытаясь не сбиться с протоптанной тропинки. Тротуары, занесенные снегом, потеряли свою ширину, стали похожими на бесформенные холмы снежного месива, и прохожие двигались гуськом по узеньким тропкам, стараясь попасть след в след, чтобы вдруг не провалиться по колено.

Дарья, вся запорошенная, едва доплелась до автобусной остановки, но влезть в салон не сумела: переполненный автобус захлопнув двери у нее перед носом и, покачиваясь, двинулся вперед.

Даша растерянно оглянулась. Метрах в пятидесяти виднелась трамвайная остановка. Выбор был невелик: или ехать на трамвае, или ждать следующего автобуса. Общественный транспорт в обычные дни ходил без задержек, но в такую непогоду всякое могло случиться. Даша, не желая рисковать, пошла к трамвайному табло, светящемуся в вечерней мгле.

Приближаясь, она вдруг заметила непонятную фигуру, переместившуюся, как ей показалось, прямо на трамвайные рельсы.

Дарья напряглась: «Не может быть! Наверное, показалось.»

Прибавила шаг. Присмотрелась. Точно! Какая-то бесформенная фигура, очень похожая на большой снежный ком, стояла прямо на рельсах!

Мысль испуганно заметалась. Едва шевеля ногами, вязнущими в снегу, Даша рванулась, кинулась вперед. Подбежала, задыхаясь, к неподвижной снежной мумии.

– Эй-эй, – схватив незнакомца за рукав темного пальто, закричала она, перекрывая свист ветра. – Ты чего тут? Ты же на рельсы вышел!

Человек медленно обернулся к ней, и она в тусклом свете мерцающего неподалеку рекламного щита увидела, что это не мужчина, а женщина, закутанная в платок по самые брови.

– Чего нужно? Отстань, – зло процедила сквозь зубы незнакомка.

Дарья, оторопев, замерла от изумления. Пожав плечами, отступила назад, но тут же остановилась. Мгновенно представив, чем это может закончиться, Дарья уперлась обеими руками в бок занесенной снегом женщины, напряглась, пытаясь сдвинуть ее с места.

– Уходи! Ты идиотка что ли? Уходи же, – завопила она из последних сил.

Незнакомка не сдавалась. Упрямо стояла, лишь покачиваясь под натиском Дарьи. Чувствуя, что сил не хватает, Даша провела мокрой варежкой по лицу и жалобно всхлипнула.

– Уйди, пожалуйста, в сторону! Слышишь? Трамвай тебя в такой мгле не заметит. Смотри, как метет, в двух шагах ничего не видно. Уходи, задавит!

Женщина опять обернулась к ней и безразлично отмахнулась:

– Да отстань ты! Тебе-то что? Пусть задавит.

Даша остолбенела. Сердце заколотилось от ужаса и предчувствия страшной развязки. По спине побежали мурашки, но не от холода, а от осознания своей беспомощности. Растерявшись, она будто оцепенела. Сколько прошло времени, не понимала. Быть может, несколько секунд? Или даже минута?.. Две?..

Дарья очнулась оттого, что вдали вспыхнули огни вынырнувшего из-за поворота трамвая. Он приближался быстро. Женщина отчетливо видела, как в свете его сигнальных огней плясали и кружились снежинки, исполняя свой жуткий прощальный танец.

Свет фар нарастал, ширился и уже начинал слепить глаза даже в кромешной метельной мгле. И тогда Дарья, чувствуя, как кровь стынет в жилах от нахлынувшей паники, уперлась ногами в скользкий рельс, обхватила женщину руками, напряглась и, завопив от ужаса, вытолкнула незнакомку в сторону в тот самый миг, когда трамвай пролетел мимо них, даже не тормозя.

Слившись в единое целое, женщины рухнули в сугроб, и, не разжимая рук, покатились вниз. Наконец, превратившись в большой снежный ком, они замерли, уткнувшись лицами в холодное снежное месиво.

Дарья пришла в себя первой. Она приподнялась, села и затрясла головой, освобождая нос и рот от ледяной маски налипшего снега. Потом, кряхтя, поднялась и, покачиваясь, обернулась.

– Эй, ты чего? Вставай!

Незнакомка лежала, не шевелясь, уткнувшись лицом в снег. Дарья наклонилась и потянула ее за ногу.

– Вставай! Простудишься. Слышишь?

Женщина дернула ногой, сбрасывая руку Дарьи и, приподнявшись, выдала:

– Да пошла ты.

– Ах ты, гадина, – возмутилась Дарья. – Я ее спасаю, а она меня еще и посылает! Да пропади ты пропадом!

Отвернувшись от лежащей на снегу незнакомки, Дарья, оскорбленная в лучших чувствах, заковыляла в сторону, припадая на ушибленную ногу. Сбившись с протоптанной в снегу тропинки, она зачерпнула ботинком снега.

Ощутив его ледяное прикосновение к лодыжке, обиженно пробормотала:

– Вот что за люди? Ты из-за них жизнью рискуешь, а они даже спасибо не скажут!

Даша прошла метров десять. Остановилась. Нерешительно потопталась на месте. Беспокойно оглянулась. Метель скрывала очертания, скрадывала четкость, но сквозь ее завесу она все же разглядела, что женщина по-прежнему сидит на снегу.

– Ну и сиди, черт с тобой, – устало вздохнула Дарья.

Однако, сделав несколько шагов, она опять остановилась. Беспокойная ее натура взволнованно требовала действенной помощи. Дарья, проклиная свой характер, покачала головой и, решительно развернувшись, пошла назад. Нахмурившись, она посмотрела на запорошенную снегом фигуру.

– Эй! Хватит сидеть, вставай! Замерзнешь.

– Да отстань ты, – женщина подняла голову, закутанную теплым платком. – Может, я хочу замерзнуть.

– Вот в следующий раз и замерзнешь. А пока я здесь, придется тебе жить! Вставай.

Женщина медленно поднялась. Не отряхиваясь и не глядя на свою спасительницу, молча пошла вперед.

– Давай, помогу отряхнуться, – Дарья неотступно следовала за ней.

– Отстань!

– Подожди, ты слишком быстро идешь, – припадая на ушибленную ногу, Дарья торопилась за незнакомкой. – А ты чего тут делала?

– Да отстань же ты, – женщина, обернувшись, вдруг заорала на всю улицу: – Господи! Что ты ко мне прилипла? Тебе чего надо? А? – Она подошла к Даше почти вплотную и, схватив ее за воротник шубки, затрясла. – Откуда ты взялась? На рельсах не стой–нельзя! На снегу не сиди–нельзя! Быстро не ходи – тоже нельзя! Ты кто мне? Господь Бог или судья? Отвяжись ты, ради бога, от меня, уйди с дороги! Проваливай! – Незнакомка оттолкнула ошеломленную Дарью и понуро побрела прямо через сугробы.

Даша, помрачнев, молча глядела ей в спину.

Агрессия этой странной особы была ей неприятна, поэтому Даша, досадливо сцепив зубы, резко рванула вперед, и, обойдя чудаковатую бабу, кинулась к освещенной автобусной остановке.

Снег валил, превращая застывшую землю в один большой сугроб. Ветер, правда, немного поутих, но его редкие и крепкие порывы сбивали прохожих с ног. Мороз крепчал.

Переминаясь с ноги на ногу, Дарья чувствовала, что нога, которая намокла от попавшего внутрь снега, начинает сильно замерзать. Прыгая на месте, она старалась не думать о странной женщине, которую только что спасла, буквально вытащив ее из-под колес трамвая. Очень хотелось обернуться и посмотреть. Но Даша, кусая губы, запретила себе оглядываться.

Прошло минут пять, на остановке стали вновь собираться люди. Нахохлившиеся, будто большие черные птицы, они тоскливо глядели вдаль, дожидаясь спасительного транспорта.

Вдруг кто-то тронул Дашу за рукав.

– Ты обиделась что ли?

Опешив, испуганная Даша резко обернулась. Рядом с ней стояла та самая чудаковатая незнакомка, которая всего несколько минут назад отбивалась от ее помощи. Вся ее круглая фигура, усыпанная снегом, казалась уродливой и бесформенной. Дарья, уже опасаясь ее неадекватности, инстинктивно отступила на шаг назад.

– Я не обижаюсь на незнакомых.

Однако женщина, словно не замечая ее настороженности, опять шагнула к ней.

– Это правильно. Зато я на тебя обижаюсь. Ты не дала мне умереть. А теперь я не знаю, как дальше жить.

Дарья, ошарашенная ее словами, сначала подумала: «Чокнутая!»

А потом, нервно сглотнув ком в горле, осторожно поинтересовалась:

– Ты пьяная что ли? Точно! Как я раньше не догадалась?

– Нет. Я не пью, – хмуро фыркнула странная женщина.

В это время к остановке подъехал очередной автобус. Люди, толкаясь, полезли в его теплое нутро, и Дарья, совсем уже замерзшая, торопливо кинулась было за ними. Но тут же спохватилась и, оглянувшись, махнула рукой.

– Поехали! Влезай поскорее. Я не могу больше здесь стоять. Холодно. Поехали! Потом поговорим. Ну? Давай же.

И незнакомка вдруг послушно кивнула и поспешно полезла в салон. Двери захлопнулись, едва она успела подняться по ступенькам.

Автобус тронулся. Даша, зажатая пассажирами, не могла пошевелиться, но, скосив глаза, увидела, что закутанная платком женщина стоит рядом.

– Кулема какая-то, – усмехнулась Даша. – Вечно мне везет.

Короткий зимний вечер догорал, плавно переходя в ночь. Повсюду приветливо светились окна, разбавляя ночную темень. И Дарья, глядя на них, вдруг подумала, что за каждым из них своя жизнь. Чужая. Другая. И не знала она, что и ее жизнь с этого дня уже не будет прежней.

Глава 6

Зоя подошла к окну. Сплошная темнота сгущалась. Делалась вязкой и непроходимой. Часы пробили десять. Женщина беспокойно поежилась, глядя на метель, буйствующую за окном.

Зоя уже несколько раз разогревала ужин. По всем ее расчетам, Дашка должна была уже появиться минут тридцать–сорок назад.

Так уж по�