Леди, которая любила лошадей

Глава 1

Некромант оказался молодым.

И симпатичным.

И если первое обстоятельство Демьян еще мог бы ему простить, то второе вызывало в душе немалое раздражение. Как и то, что этот треклятый некромант, казалось, вовсе не испытывал ни малейшего стеснения, находясь в окружении людей, стоявших несравненно выше его по положению. Он спокойно водрузил на стол локти, и мятые рукава пиджака съехали, обнажив и чересчур широкие манжеты, и торчавшие из этих манжет узкие запястья.

Некромант тянулся через стол.

И дотянувшись, брал с блюда пирожное. И отправлял его в рот. Жмурился. Щурился. Едва ли не урчал довольно, заставляя Марью Александровну, к позднему обеду вышедшую при полном параде, хмуриться. Впрочем, недовольство ее скорее ощущалось, чем виделось.

Василиса вот была задумчива.

Она смотрела на тарелку. И в тарелку. И вздыхала порой. И хотелось спросить, что именно заставляет ее грустить, а заодно уверить, что какова бы ни была причина, но грусть пройдет.

Демьян телефонировал племяннику.

И тот обещался быть. Сперва один, а потом, глядишь, и с невестою. И кажется, с предложением своим Демьян поспел как раз вовремя, ибо сестрица, которой он тоже телефонировал, раз уж выпало добраться до аппарата, долго и возмущенно рассказывала, как неправильно себя эта невеста ведет.

А ведь еще не жена.

Точно не уживутся.

А в Гезлёве, глядишь, найдется работа толковому ветеринару.

Конюшни… не так сильно они и пострадали. Защита сработала отменно, а будь она в полной силе, поджог вовсе не удался бы. Обман? С ним разберутся, если Демьян что-то понимал в людях, то Вещерский этакого оскорбления не попустит, не говоря уже о ледяной княжне, чье внимание отнюдь не было лестным.

То и дело взгляд ее весьма задумчивый останавливался на Демьяне.

И с каждым разом – все дольше.

И хотелось не то, чтобы спрятаться, скорее уж откланяться, пока Демьян не совершил какой-то серьезной ошибки. Все ж с манерами у него было худовато.

Да и вообще…

– Стало быть, вы служите? – спросила княжна столь ласково, что мысль о побеге почти оформилась.

– Да.

– Кем?

– Жандармом.

Она легонько кивнула, будто соглашаясь, что и жандармы нужны. А ведь в высшем свете их, мягко говоря, недолюбливают.

– И ранены были?

– Да.

– Как?

Демьян поглядел на Вещерского, а тот кивнул, надо полагать, позволяя говорить.

– Под взрыв попал.

Светлая бровь приподнялась. А вот Василиса посмотрела едва ли не с ужасом.

– По собственному, следует признать, ротозейству…

– Скорее уж по неудачному стечению обстоятельств, – поправил Вещерский. – Я читал отчеты. И на месте побывал. Если бы не самоотверженность Демьяна Еремеевича и его людей, пострадали бы мирные люди… много мирных людей.

– Что ж, – ледяной взгляд потеплел. – В таком случае рада, что вы успели вовремя.

Демьян кивнул.

И вновь ожила, оскалилась совесть, напоминая, чего стоило его геройство другим, нашептывая, что, прояви Демьян больше благоразумия, ничего не произошло бы.

Сразу следовало задержать всех.

И пусть бы досталось ему за самоуправство, пусть бы даже пришлось подать в отставку, может, и с позором уйти, но люди остались бы живы.

Его, Демьяна, люди, которые ему верили.

– А вас тоже не мешало бы почистить, – некромант облизал пальцы и зажмурился. – Обожаю эклеры…

– И не только их, как вижу, – не удержалась княжна Вещерская.

– И не только их. Я вообще поесть люблю… особенность… вы берете силу извне, мне приходится тратить свою, а она требует восполнения, – Ладислав тряхнул светлою гривой и взгляд его обратился к Демьяну. – И хорошо почистить… весь серым облеплен. Как твои-то проглядели?

– Так… целители не видят, а таких, как ты, мало. Да и сам знаешь, ваши не больно-то хотят с нами работать.

– Потому что требуете невозможного. И края не знаете.

Это был чужой разговор, отголосок давнего спора, понятного лишь этим двоим. И Демьян посмотрел на единственного человека за столом, пожалуй, общество которого было приятно. И не заставляло ощущать себя случайным гостем в чужом доме.

Василиса смотрела на него.

И взгляды пересеклись, зацепились. Она неловко пожала плечами, будто извиняясь, что все вышло так. А Демьян улыбнулся.

И улыбкой же ему ответили.

– …и я ему говорил, что невозможно это. А он мне, мол, плохо стараешься, что если бы старался хорошо, было бы возможно… и что с ним, спрашивается, делать?

– Так сделал же.

Некромант пожал плечами.

– Сам напросился. Я просто врата открыл…

– А у человека мало, что сердце не остановилась.

Чужой разговор шел лениво, спокойно даже, и в этой лености чудилось признание за Демьяном права слушать, будто стал он вдруг своим, что княжичу, что некроманту, что самому дому, который постепенно оживал.

– Я ж не виноват, что он к целителям не заглядывал.

– Возможно, – спокойный голос княжны заставил Горецкого отдернуть руку от блюда с пирожными, которое, к слову, наполовину опустело. – Вам стоит поговорить о чем-то ином?

– О чем, дорогая?

– О музыке, – это прозвучало так, что стало очевидно, что говорить и вправду будут исключительно о музыке.

– Я куплю тебе рояль, – пообещал Вещерский. – Два.

– Зачем мне два?

– Один тебя успокаивает. С двумя ты будешь вдвое более спокойна. И пианино. То, на которое ты смотрела… беленькое. За дурные деньги.

– Они не дурные. Это вполне нормальная цена для сложного артефакта, – Марья отложила вилку с ножом. – Однако, мне кажется, вам и вправду стоит поговорить о делах, но… не здесь. Нам тоже есть что обсудить.

Улыбка Василисы поблекла, хотя и ненадолго. Она кивнула и тоже поднялась.

– Прошу прощения…

– Я распоряжусь, чтобы чай подали в кабинет.

Некромант все-таки стащил очередное пирожное.

В кабинете пахло морем и старым деревом, воском, пивом, которым натирали кожу огромных кресел, отчего та все еще блестела, пусть и покрылась сетью мелких трещин.

– Прошу, – Вещерский подошел к огромному столу, на котором Демьян к своему удивлению обнаружил уже знакомую шкатулку. – Что скажешь?

Некромант облизал измазанные кремом пальцы и сыто икнул. После чего сощурился и снова икнул. Покачнулся. Подошел ближе. Ноздри тонкого его носа раздулись, а нижняя губа оттопырилась. И вид у некроманта сделался на редкость глупым. Правда, этой кажущейся глупостью Демьян не обманулся.

– Интересно… если бы ты сразу сказал, что будет так интересно, я бы ехал быстрее.

– Я и сам не знал.

Бледные руки потянулись к шкатулке.

Закрылись глаза.

И в кабинете стало до того тихо, что слышно было, как глухо настойчиво бьется о стекло жирная зеленая муха.

– Что это – можешь сказать?

– Дрянь.

– Я и без тебя вижу, что дрянь редкостная, – отозвался Вещерский. – А если конкретней.

– Конкретней… – некромант осторожно коснулся крышки.

– Так, открывать не стоит.

– Оно мертво!

– Все равно не стоит.

И Демьян согласился, что определенно не стоит, нынешний кабинет для изучения бомб совершенно не подходит. Он вообще не стал бы приносить ее, пусть напрочь лишенную жизни, сюда.

– Ладно, – руки некромант не убрал, правда теперь он оглаживал крышку с какой-то непонятной нежностью. – Не буду… только мертво оно давно… слышал про Шаверский курган?

– Это где археологов засыпало?

– Не засыпало. Точнее засыпало, но уже потом… – Ладислав склонил голову и опустился перед шкатулкой на колени. – Ты ведь знаешь, что энергетическое поле не везде однородно, что, скажем, в пустыне энергетический фон почти равен нулю, как и во льдах севера. Или вот в степях. Источники там встречаются столь редко, что само их существование может являться своего рода исключением, подтверждающим правило.

Смуглые пальцы сошлись на крышке. Ладони обняли бока. И показалось, что шкатулку того и гляди раздавят.

– Поэтому они и пошли другим путем. Сила духов. Голоса предков. Возможность заглянуть в мертвомир, который там подходит вплотную к миру живых.

Его голос звучал низко и заунывно.

Хотелось спать.

И Демьян ущипнул себя, пытаясь стряхнуть эти мягкие липкие объятья наведенного – а иначе с чего бы ему засыпать – сна.

– У нас некромантия считается проклятым даром. А там людей, которые были способны слышать голоса предков, и не только слышать, которые умели заглядывать на ту сторону, которые пользовались ее силой, полагали благословленными.

Он убрал пальцы и отступил.

– Мы слишком долго считали их дикарями. Слишком сильно пытались подмять под себя, приучить к тому, что сами именуем цивилизацией, чтобы теперь просто взять и признать, что были не правы.

– Ближе к делу.

– Ближе… я провел в степи пару лет, ты же знаешь, – Ладислав потер шею. – Там… совсем все по-другому. Степь полна духов. Степь жива прошлым. И сила там есть. Вот только тех, кто умеет ею пользоваться, почти не осталось. На Шаверских пустошах жили племена… разные… теперь не поймешь, какие именно, слишком уж разрозненная информация. А искать правду там только безумец рискнет… рискнул. Однажды. Это была экспедиция Берядинского. Знаешь такого?

– По нашему ведомству не проходил, – проворчал Вещерский, откидываясь в кресле. – Что? Я не могу знать каждого человека! В Империи их миллионы, а голова у меня одна.

– И та, чтобы уши носить. Извини. Наши Берядинского уважают. Он был магом. Обычным. Огневик, вроде тебя. Обученный. И силы немалой. Ему прочили карьеру, сперва военного, потом, после выхода пары статей, и ученого. Его даже в императорскую академию зазывали, но передумали после того, как он выпустил еще одну статью, в которой утверждал, что у обеих магий один источник. И что их соединение даст невероятные возможности. Как понимаешь, большинство сочло, что Берядинский, мягко говоря, не прав. Он пытался дискутировать, но… научное сообщество еще менее склонно к переменам, чем обыкновенные люди. Его лишили членства в Географическом обществе, были попытки инициировать процедуру отторжения магистерского титула, но тут уж то ли скандала испугались, то ли поняли, что при всех своих идеях Берядинский никуда умений не утратил, а боевую магию он применял не только на полигоне. Тогда ж как раз Крымские конфликты случались. Да и с турками никогда-то граница спокойной не была. Вот… пустили слух, что странные его идеи – не более чем результат контузии. А что он собирал некромантов и чего-то там от них изыскать пытался, так чем бы старик не тешился.

– Что-то такое я слышал, но это давно было…

– Лет тридцать тому, – согласился некромант. А Демьян вновь встряхнулся, спать еще хотелось, но теперь это было скорее обыкновенная усталость.

– Давно.

– Для тебя. Мой наставник его помнил. И очень сожалел, что Берядинский погиб, а его теория оказалась похоронена. Сейчас он добивается разрешения на то, чтобы изыскания были продолжены и подозреваю, что, когда ты напишешь доклад об этой штучке, – некромант ткнул пальцем в бомбу, – то разрешение это получит.

Демьян опустился в кресло, которое оказалось на диво мягким и удобным. Осмотрелся, хотя смотреть в кабинете особо было не на что. Старинные шкафы, исполненные, как и прочая мебель, из дуба, были пусты. Потускнели серебряные накладки, помутнело стекло, будто скрывая пустоту за собой. Более темные пятна на светлых обоях свидетельствовали, что некогда кабинет украшали картины, но теперь из пяти осталась лишь одна, изображавшая лошадь удивительного темно-золотого окраса.

Красивую.

Шея лебединого постава. Маленькая сухая голова и в то же время крупное костистое тело, которое, однако, не гляделось несуразным.

– Берядинский, поняв, что общество не готово к новым теориям, решил добыть доказательства, причем такие, которые никто не смог бы опровергнуть. И собрал экспедицию. Сам. Двадцать пять единомышленников, среди которых – дюжина магов и дюжина некромантов. До Шаверских пустошей добирались по железной дороге, потом уже верхами. Последнее, что известно, Берядинский договорился о встрече с Джунгарскими жузами. Правда, никто так толком и не выяснил, о чем они говорили. После этой встречи экспедиция повернула к пустошам.

– Погоди, – Вещерский снял шкатулку и без всякого почтения поставил ту на пол. Туда же отправились папки. А он провел ладонью над столешницей, которая пусть и обрела некоторую пегость окраса – лак все же старился – но сохранила гладкость. – Покажешь?

Темный лак посветлел, а потом на нем пролегли тончайшие нити рек. Берега их оделись зеленью лесов, а меж ними лоскутным одеялом высветились поля.

Демьян только слышал о таком.

А Вещерский, снявши запонки, словно оправдываясь, сказал:

– Жена сделала. Очень ее бумажные карты раздражали.

Демьян привстал, чтобы разглядеть получше, и Вещерский посторонился.

– Правда, тут Европа лишь краем, надо другой камень ставить, но он у меня дома остался… как-то вот не думал я, что оно так завертится…

Прозвучало так, будто княжич оправдывался. Впрочем, Горецкому было не до того. Сцепивши руки за спиной, он разглядывал карту с таким непередаваемым восторгом, что Демьян устыдился. Чудо ведь, а он его не разделяет.

– Тут, – палец некроманта ткнулся куда-то к востоку от железной дороги. – Вот, они здесь высадились. Наняли проводников и носильщиков, еще лошадей. Купили арбы и палатки…

Палец заскользил по рисованной степи.

– Тут встречались с жузами. А вот здесь пустоши.

И вправду получилось, что экспедиция пошла не дальше к китайской границе, но повернула по собственным следам. И почти добралась до городка, обозначенного на карте скромным кругляшиком. Но, не дойдя, резко свернула на юг.

– Пустоши, – некромант обвел пальцем участок карты, который от прочих ничем-то не отличался. Не было тут ни значков, ни рек, ни поселений. – У местных считаются проклятыми. Говорят, некогда там сильный шаман принес большую жертву и открыл дверь в Мертвый мир, но не сумел справиться с собственной силой. В общем, не знаю, про жертву, однако в своем последнем письме Берядинский утверждает, что стоит на пороге действительно великого открытия, которое изменит весь мир.

Некромант вздохнул.

А Демьян подумал, что иных открывателей следовало бы закрывать от греха подальше.

– Он собирался вскрыть главный курган, один из семи запретных.

– И закончилось все плохо?

– Их не сразу хватились. Все же степь, связи нет, но… к городку Заполье выбрался безумец. Не сказать, чтобы происшествие такое уж из ряда вон выходящее. В степи кого только нет. Однако при нем имелись документы, и значился безумец не просто так, а графом Тихоновым, что провинцию несколько взбудоражило. Отбили телеграмму, получили ответ… тогда-то и приехала комиссия. Высокая, да.

Вещерский слегка повернул карту и границы раздвинул, увеличив указанный район. Речушка. И серые шрамы каналов, которые прорывали в каменистой земле, силясь оживить ее. Городок. Куски то ли полей, то ли лесов.

– Они и установили, что во время раскопок произошло обрушение холма. И все погибли.

– От обрушения? – Вещерский обошел вокруг стола, будто пытаясь разглядеть в карте что-то этакое, ему одному видимое.

– По официальной версии, – некромант поскреб щеку. – Но сам понимаешь… ладно мы. Некроманты, если подумать, совершенно беспомощны в обычном плане. Но там была дюжина нормальных магов и силы немалой.

Демьян подумал и согласился, что больно неправдоподобно звучит. И дело даже не в магах, но в самом факте, что в раскоп полезли сразу и все.

Был же лагерь.

Обязан был быть лагерь. И кому-то пришлось бы при нем остаться, приглядывать, что за имуществом, что за лошадьми, что просто за границею, ведь степь – место беспокойное. И не мог человек, побывавший не на одной войне, оставить лагерь без охраны.

Как не мог позволить спуститься всем.

Потому как древние курганы, они, чуялось, не те места, где можно позволить себе беспечность.

– Отчет… закрыли. Надолго. Имелись желающие продолжить работу, но… им не просто было отказано. Возник прямой запрет от Его императорского Величества…

– Даже так?

Вещерский выглядел удивленным.

– Во избежание… новых жертв. Наставнику удалось добиться позволения ознакомиться с настоящим отчетом, – Ладислав потер переносицу. – Во-первых, обрушение и вправду имело место. Во-вторых, ни у кого во рту или же в легких не обнаружено следов земли. Следовательно…

…к моменту обрушения люди уже не дышали.

– В-третьих, смерть наступила в результате острого энергетического истощения. И не просто истощения. Далеко не все тела удалось поднять. Вернее… рабочие разбежались, утверждая, что экспедиция разбудила Великого Духа, и тот не уснет, пока не напьется досыта. А пьет он исключительно человеческие души.

Черная шкатулка на вместилище Великого духа совершенно не тянула.

– Пришлось нанимать крестьян. Рублем зазывать. И вот что интересно, весьма скоро многие из них стали жаловаться на здоровье, на слабость, которая появлялась и не уходила, на головные боли, хотя крестьянство к мигреням вовсе не расположено. На третий день уснули и не проснулись трое рабочих, на следующий – еще несколько. Сперва решили, что речь идет о неизвестной болезни, однако целители ничего-то опасного не обнаружили. Напротив, вызванные в срочном порядке, они уверяли, что покойные, как бы ни странно это звучало, с физической точки зрения всецело здоровы. Но количество мертвецов множилось. Рабочие пытались бежать…

– Пытались?

– Вокруг лагеря поставили военные заслоны. Вызвали казачьи части.

Экие, однако, страсти кипели в прошлом. Хотя Демьян был вынужден признать, что принятые меры, пусть и строги, но иначе никак нельзя. А если б и вправду какую заразу откопали? И после разнесли бы ее по стране? Нет, заслон был жизненно необходим.

Но и людей он понимал.

И… не завидовал тому, кому пришлось принимать непростое это решение.

– Когда за ночь ушла дюжина человек, случился бунт. Люди требовали уйти с места, которое почитали проклятым. Они клялись, что к ним приходят мертвецы и зовут за собой, что вовсе не те, кто погиб с Берядинским, но собственные предки их, отцы, деды и прадеды. И говорят вещи, о которых никто-то чужой знать не мог, да они и сами не знали. Именно тогда догадались пригласить некроманта.

Ладислав расстегнул полы пиджака и, сняв его, небрежно кинул на спинку кресла, оставшись лишь в коротком лазоревом жилете и рубашке. Рукава ее были измяты, а жилет, помимо крохотных золоченых звездочек, украшали крохотные же подпалины.

– К счастью, они все же согласились перенести лагерь. И смерти не то, чтобы прекратились… некоторые слишком уж близко подошли к мертвому миру, чтобы остаться среди живых, но прочие почувствовали немалое облегчение. Правда, отойти пришлось на полсотни верст. Казаки помогали. После уже, когда решили и их порасспрашивать, узнали и про сбежавших собак, которые прежде-то и волков не боялись, и про боевых коней, что разом забыли про науку, и про кошмары, людей мучавшие…

– Некромант?

– Через него наши и узнали. Клятву, конечно, он приносил, но… нам с клятвами ладить проще, чем другим людям.

Вещерский приподнял бровь, показывая удивление. А некромант лишь плечами пожал.

– Мертвый мир что-то да дает… у нас другая энергетика, а стало быть, обычные клятвы не годятся. Это как… не знаю, на рыбу конские путы накладывать. И поверь, те, кому надобно, об этом знают. Просто… не принято вслух говорить. Тот мастер так и не понял, что сделал Берядинский, однако он не просто открыл дверь в Мертвый мир, он распахнул ее настежь. И оставил открытой.

Вещерский свернул карту.

– Мертвый мир имеет другую энергетику… или направленность силы? Он и тянул силу. Это как… воронка, в которую уходило то, что являлось живым. Оттого и трава была сухой. Оттого и уходили люди. Их кровь воззвала к крови, и мертвомир откликнулся на зов.

– И чем все…

– Разрыв зарастал, пусть и медленно. Оцепление там стояло несколько лет. Запрет на работы до сих пор существует. Все участники экспедиции признаны мертвыми, хотя далеко не всех откопать удалось. Рабочим была выплачена компенсация. Казакам тоже. Интересно, что никто-то из тех, кто побывал там, не дожил до сегодняшних дней.

Дракон зачесался, намекая, что, может, Демьяну и не случилось побывать в казахских степях, или где там эти проклятые пустоши, но и он недолго проживет.

Скорее всего.

Ведь неспроста же некромант рассказывает, не из желания попугать страшною байкой.

– И дело отнюдь не в том, что люди болели. Скорее уж правильнее было бы сказать, что они утрачивали само желание жить. А без этого желания, как понимаешь, любая малость приводит к смерти.

Вещерский кивнул на шкатулку.

– И это…

– Эхо знакомое. С того кургана были… взяты пробы. Потом. Позже… лет пару тому. Мой наставник… весьма интересовался пропавшей экспедицией. Все же нельзя просто отгородиться от такого, лишь надеясь, что несчастье не повторится. Так вот, в сами пустоши никто не лез, просто собрали образцы травы, камней. И от камней несло вот этим вот… один в один.

Демьян поскреб шею, ибо чудилось, что змей, оживший от любопытства, не иначе, пополз выше. Когти его рисованные впивались в хребет, а морда ползла, норовя выглянуть из-под рубашки. Змей точно знал, что ни о каком совпадении речи не идет, и что не ошибся молодой и наглый некромант, и что все… куда поганей, чем казалось.

– Ясно, – сказал Вещерский и по крышке похлопал.

Хотя как раз ничего-то ясно и не было.

Глава 2

Марья присела за рояль, провела пальцами по клавишам, извлекая нервные дребезжащие звуки, и поморщилась.

– Он мне не нравится.

– Рояль? – уточнила Василиса, надеясь, что речь пойдет именно о несчастном инструменте, который просто подустал от одиночества и от него же позабыл, как надлежит звучать приличному роялю.

– Этот твой… Демьян.

– Он не мой.

– Но смотрит на тебя. И конфеты принес. Если мужчине не интересна женщина, он ее не станет кормить.

– Делаю вывод, что Вещерскому ты очень даже интересна, – Василиса подошла к пустому шкафу, пытаясь разглядеть в потемневшем стекле себя. Получалось не слишком хорошо.

– Ему положено. Он муж. И вообще… не надо говорить, что я много ем!

– Я и не говорю.

– Это от нервов, – Марья закрыла крышку.

– Исключительно.

– И… и у всех свои слабости имеются.

– У тебя тоже?

– Сладкое успокаивает, а я… я, наверное, опять слишком много на себя беру. Прости… и это действительно не мое дело, но… на нем маска.

– Знаю.

– Давно?

– С самого начала, – Василиса ладонью смахнула пыль, но отражение не стало более четким. – Еще на вокзале… почуяла.

– Даже так? Маска очень хорошая. Я и то не сразу заметила. И не заметила бы, если бы не стала приглядываться. Ладно, вечером у Вещерского спрошу… но… он может оказаться уродом.

– А я проклята.

Марья фыркнула, показывая, что не особо-то она верит словам этого бестолкового некроманта, случайно к дому прибившегося. Вот ведь… а еще недавно особняк стоял пустым, и казалось, что ничем-то эту пустоту не изжить, что обречен он доживать свой век с Василисой вместе. Теперь же поневоле возникали опасения, что и места-то для всех не хватит.

Гостевые комнаты, конечно, имеются, и убирались в них, однако… белье старое и, возможно, пылью пахнет. Перины не перетрясали и не сушили, подушки пуховые вряд ли чистили, а уж про одеяла и речи нет.

Обои выцвели.

Ковры состарились.

– Я и вправду проклята, – сказала Василиса, отступив от шкафа. Завтра она поднимется на чердак, найдет сундуки с куклами и вернет их на место.

– Это еще проверить надо.

– Не надо. Я… видела, – она прикусила губу. – Ты… знаешь, как ее звали?

– Кого?

– Ту женщину, которую привез наш прапрадед? Нашу… прабабушку. Я слышала легенду…

– Это не легенда, – Марья подошла к шкафу и встала за спиной. – Это одновременно и чушь собачья, которую придумали… не знаю, кто, полагаю, просто кто-то вспомнил прошлое, кто-то добавил фантазий и вышло… как вышло. Но кое-что в той истории правда. Он уехал в поход и вернулся… с добычей.

Она наморщила носик.

– Не добыча. Приданое. Две сотни золотых лошадей.

– А вот это уже легенда.

– Нет. Я их видела.

Тонкая Марьина рука коснулась шкафа бережно, будто опасаясь, что от легчайшего этого прикосновения рассохшееся дерево окончательно рассыплется.

– Что именно ты видела?

– Обряд… несколько обрядов. Его никто не заставлял. Он сам смешал свою кровь с ее кровью. И сам повторил за шаманом слова клятвы. Он сделал это, чтобы получить лошадей. Я так думаю, – на всякий случай добавила Василиса. – Но… почему тогда про нее мы знаем, а про лошадей нет?

Они ведь не могли просто взять и исчезнуть, те самые, золотые, будто из солнечного света сотворенные? Жеребцы и кобылицы? И еще знание, которое было куда ценнее табуна.

Знание, как теперь Василиса понимала, утраченное.

Но… почему?

– И портрета ее не сохранилось…

– А ведь и вправду, – теперь Марья выглядела задумчивой. – Не сохранилось. Я помню… ее крестили как Анну… Анну Николаевну. Отчество взяли от крестного отца. Крестили в какой-то церквушке, не в соборе. Наверное, он опасался, что родня не позволит, если до собора добраться, вот в первой попавшейся и крестил жену. Венчание состоялось там же. Я все думала, зачем? Только… знаешь, есть несоответствие.

– Какое?

Марья мотнула головой и сказала:

– Пойдем на чердак?

– Зачем?

– Кукол посмотрим. Я их боялась. Я говорила?

– Да.

– Я проверю… сперва сама проверю, нужно в кое-какие документы заглянуть. А никогда не задумывалась… она закончила жизнь в старом поместье, еще в том, которое досталось от прапрабабки. Там дом – почти изба. Вокруг деревня… во время войны французы сожгли и деревню, и поместье… и все-то почти.

– Он ее спрятал?

– Или она сама захотела спрятаться? Идем?

– Идем.

Лестница на чердак была узка. И вспомнилось вдруг, как Василиса поднималась туда, давно, лет двадцать тому. Поднималась не одна, но с Настасьей. Марья… где была Марья? Осталась ли дома, ибо была уже достаточно большой и самостоятельной, чтобы ей позволили подобную вольность? Или же просто отказалась от приключения?

Скрип ступеней.

Особый запах, не сказать, чтобы неприятный. Скорее уж так пахнет место, где хранят забытые вещи. Фонарь в руке. Настасья останавливается, прислушиваясь к чему-то. И Василиса тоже слушает. И слышит, что шорох мышей, копошащихся где-то рядом.

Мышей она не боится.

– Как здесь… неуютно, – Марья ежится и зажигает огонек. Ее сила послушна, и огонек сжимается до точки, но он яркий и света дает довольно.

– Как прежде… мы как-то с Настасьей забрались.

– Зачем?

– Решили сокровище найти. Древнее.

– Откуда здесь древнее сокровище? – удивилась Марья.

– Понятия не имею. Но тогда мысль показалась здравой.

Дверь не заперта, и Василиса толкает ее. А та отворяется с протяжным скрипом, как и положено старой двери. Запах становится резче, неприятней. И что-то все-таки гниет, а что-то зарастает пылью.

– Погоди…

Сразу за дверью прячется столик, низкий, похожий на огромного паука. И на нем стоят канделябры, а в канделябрах – остатки свечей. И кажется, что оставили их именно потому, что тетя знала…

…знала ли она то, что знает теперь Василиса?

И не потому ли решила заниматься лошадьми? И не потому ли столь придирчиво выбирала, что кобыл, что жеребцов, искала по всей Империи, выписывала, порой переплачивая, и далеко не всегда лошади были хороши.

Может, ей не порода нужна была?

А… что тогда?

Утраченный дар степей? Кровь солнца, которая скрылась, почти исчезла, но тетушка надеялась, что однажды у нее получится… вернуть?

Нет, то, что видела Василиса, не требовало стольких усилий. Скорее… или тетушка не знала всего?

Огонек растекся по свечам, приник на мгновенье и поднялся, преображаясь.

– Это тетушкино… – Марья тронула тяжелое кресло на полозьях, слегка прикрытое старой белой простыней. Простыня сползла, и стало видно, что мышам кресло тоже по нраву пришлось. Особенно гобеленовая его обивка. – Надо будет нанять кого, чтобы починили. Помнишь, она его вплотную к камину подвигала, а на колени альбом свой, с лошадьми, клала.

– Куда он подевался?

– Не знаю, – с некоторой растерянностью произнесла Марья. И нахмурилась. – Мне передали бумаги… много бумаг… документы на землю. На завод. На лошадей. Купчие. Векселя. И расписки… кому-то была должна тетушка, кто-то – ей. Следовало рассчитаться за овес и сено, с людьми, что на конюшне работали. Закупить опилки, солому. А меня мутило все время. Господи, я ему сказала, что нам и одного ребенка достаточно, а он же… змей несчастный.

Она прижала руку ко рту.

– Не обращай внимания, это я так…

Конечно.

Она ведь родила дочь спустя пару месяцев после тетушкиной смерти. И Василиса везла в подарок племяннице муслиновые пеленки и погремушку, украшенную драгоценными камнями. Ей и в голову-то не пришло, что и Марье пришлось нелегко.

Что…

Марья же, добравшись до первого сундука, откинула крышку. И пусть гляделась та тяжелой, но поддалась легко.

– Иди сюда, – позвала она, заглядывая в черные, пахнущие лавандой глубины. Пучки истлевшей травы закрепили по краю. – Держи…

Марья потянула что-то полупрозрачное, кружевное… фату?

Свадебный наряд, сшитый по моде прошлого века, с тяжелыми нижними юбками, щедро украшенный кружевом, которое осталось, как и серебряное шитье. А вот жемчуг спороли.

Марья приложила платье к себе и хмыкнула.

– Красивое, – сказала Василиса. – И тебе идет.

Ей все-то шло, но в полупрозрачном, пыльном этом наряде, Марья донельзя походила на… призрака?

– Знаешь… – задумчиво произнесла она, – А ведь их портрета тоже нет. Ни дагерротипа, ни обыкновенного.

– Ты о ком?

– О тете. И ее супруге. Ты его помнишь?

Василиса кивнула, правда, сочла нужным уточнить:

– Не сказать, чтобы хорошо… но помню. Он много курил.

– Вот и я помню, что он много курил, а больше ничего. Они ведь мирно жили. Не знаю, про любовь, была она или нет. Тогда мне казалось, что они слишком старые для любви… какая глупость.

Платье было шершавым и пыльным, и пахло тоже пылью, а еще самую малость лавандой. Василиса попыталась представить тетушку в этаком наряде и не смогла.

А ведь…

И вправду портретов не сохранилось. Ни свадебного, ни семейного, ни любого иного… почему? И вновь мерещился в этакой малости скрытый смысл.

– Я не помню, был ли он высоким или низким.

– Высоким. Выше тети.

– Толстым? Худым?

– Обыкновенным.

– А цвет волос? Глаз? Черты лица? Хоть что-то! Будто память взяли и… не знаю… – Марья поморщилась, будто от головной боли, а потом попросила: – Расскажи мне еще раз, что ты видела. Только подробно. Пожалуйста.

Василиса убрала платье в сундук, сложила бережно. Ткань и без того стала хрупкой донельзя. А Марья с подсвечником двинулась дальше. Она задержалась ненадолго у старинного зеркала с треснувшею рамой. Трещина рассекла лозы деревянного винограда и пару птичек, в этом винограде укрывавшихся. Она нырнула куда-то под стекло, но стекло было целым.

Глубоким.

Со звездочками.

– Если бы я сама знала, но… – рассказывать во второй раз было куда проще, чем первый. И главное, что Василису слушали.

Снова.

А она говорила. Теперь уже неспешно, вспоминая каждую деталь, и вместе с тем наново переживая все. Она рассказывала про шамана и про руки его, и про коней, равных которым не было, и про того, который был предком Василисы, но все одно ощущался чужаком. И сейчас рассказ был полный. Он заставлял Марью хмуриться и поджимать губы.

Сейчас она скажет, что не верит.

Или что верит, но это все – не более чем мираж. Случается с людьми видеть картины придуманные, которые во многом похожи на настоящие.

– Вот значит как… – сказала Марья, когда рассказывать стало нечего. И потерла кончик носа. – Все это странно… очень странно.

Она опустилась на очередной сундук, в котором тоже лежали платья, пусть и не свадебные, но нарядные, из тяжелого бархата или муара, щедро украшенные кружевом или вот шитьем.

– А ведь я когда-то спрашивала бабушку… когда она еще жива была. О той истории… о том, почему она тебя не любит.

– Надо же, а я убеждала себя, что мне кажется. Хотя…

– Она разозлилась. Очень сильно разозлилась. Так, как никогда прежде. И велела мне не болтать глупостей, а делами заняться. И вдруг оказалось, что дел этих – великое множество… ты же знаешь.

Василиса кивнула.

Бабушка… с бабушкой отношения не сложились. Та, истинная Радковская-Кевич, синеглазая, светловолосая, великолепная, несмотря на возраст, а лет ей было немало, отчего-то всегда глядела на Василису так, что хотелось спрятаться.

– И тете она никогда не писала. А та не писала ей. Я бы знала.

Марья поставила подсвечник на пол и погладила огоньки, а те потянулись к бледной ладони.

– Она будто вообще не хотела знать, что у нее есть дочь. И в завещании… помнишь?

– Смутно.

– Она одарила всех. И ладно прислугу, это, в конце концов, вопрос приличий, но… меня и Настасью. Александра. Отца. Мать. Родню своего покойного супруга. Даже такую, о которой я прежде и не слышала-то. Но не тебя. И не тетушку. Будто вы… чужие?

Это слово Марья произнесла с удивлением. А Василиса поняла, что они и вправду чужие. Отчасти.

– Знаешь… она часто заговаривала о моем долге. О том, что я обязана правильно выйти замуж, за человека достойного, с титулом и состоянием, но не только… за того, кто будет способствовать возвеличиванию рода. И Настасье найти такого мужа, ибо сама она не способна. И Александру. А когда я спросила про тебя… она не услышала. Вот так.

Василиса пожала плечами.

Когда-то давно она, пожалуй, и вправду огорчалась, порой до слез, особенно, когда посыльный приходил с подарками, скажем, к Рождеству. И подарки были для всех, верно Марья сказала, даже конюшим мальчишкам бабушка присылала лакричные леденцы. А вот Василисе…

Марья делилась.

И Настасья. И даже Сашка, который мало что понимал, все одно спешил сунуть в руку конфету, утешая. Но обиду конфетой не изживешь.

А потом все прошло.

– Мне следовало быть настойчивее, – Марья подняла руку от огня. – Может, тогда я бы что-то да узнала…

– Сомневаюсь.

– Я ее боялась, бабушку.

– И я.

– И Настасья… и, наверное, все, кто ее помнит… она ведь умерла не такой и старой. Всего шестьдесят три ей было. А еще… – Марья прикусила губу и нахмурилась. – А ведь… есть родовая книга и… редко кто из Радковских переступал семидесятилетний рубеж.

Василиса поднялась.

И пошла по пустому коридору, образованному старой мебелью. Колыхались пыльные простыни, грозили упасть под ноги, а может, на ноги. И не только простыни. Тихий вздох где-то рядом заставил вздрогнуть.

– И ведь все мы – сильные одаренные, а для одаренных…

Голос Марьи доносился откуда-то издалека. Василиса даже подумала, что в этаком месте потеряться недолго. Но тотчас укорила себя за глупость. А еще подумала, что Марья права.

Люди с даром живут дольше тех, к кому Господь был не столь милостив.

И шестьдесят лет… а княгиня Радковская-Кевич казалась древней, красивой, конечно, ибо и стареть можно по-разному, но… древней. В ее доме всегда было тихо и пусто.

Жутко.

И редкие обязательные визиты становились едва ли не пыткой. И кажется, не только для Василисы.

– Почему никто не обратил внимания… или… конечно… она ведь умерла своей смертью. Прадеда забрала война… и ее братьев тоже. А она просто уснула и не проснулась. И тетушка… Вася, ты где?

– Здесь, – она все-таки нашла их, тетушкины альбомы, сложенные в старом шкафу, убранные за стекло и, как Василиса надеялась, стеклом же защищенные от мышей. Альбомов набралась приличная стопка. И открыв дверь, Василиса взяла верхний.

А ведь она помнит, что тетушка рисовала, но что…

Жесткая обложка. И тонкие папиросные листы, которыми перекладывали акварели, чтобы те, если вдруг отсыреть случится, не слиплись.

И лошади.

Разные.

Вот огромный фриз с лохматыми ногами, с гривою, едва ли не до копыт. А вот, словно в противоположность ему, сухой, изящный ахалтекинец изабелловой масти и с глазами зелеными, что уж точно встречается почти до невозможности редко.

Костистый дончак.

И угловатый некрасивый с виду англичанин, изображенный резко, будто раздраженно.

Василиса отложила альбом и взяла другой. Снова лошади. Разные. Всякие. Большие и малые, порой едва ли не дикие, вроде якутских большеголовых, покрытых толстою шерстью, а с виду больше на медведей похожих, чем на лошадок.

Аргамаки.

И тяжеловозы.

Упряжные. Верховые. Смески, подписанные тетушкиной рукой, чтоб, верно, не запутаться, в ком какая кровь. И записи эти ценны, но не только они. Должен быть дневник, журнал, что-то, в чем бы тетушка оставляла настоящие заметки.

– Что тут? – Марья принесла еще свечей, и стало светлее. – Нашла?

– Нашла. Видишь? – Василиса развернула еще один альбом. – Она тоже про них знала.

Эти лошади, в отличие от прочих, на первый взгляд казались одинаковыми, даже Василиса сперва решила, что видит перед собой одну и ту же… но нет. Вот у этой кобылы грудь чуть узковата и зад обвислый. А жеребец имеет белые пежины на бабках. У третьего грива острижена коротко, что подчеркивает мускулистую шею…

– Она их придумала.

– Нет, – Василиса покачала головой, коснувшись последнего рисунка, где подле обыкновенной с виду кобылы на тонких ногах стоял золотой жеребенок. – Она их увидела… только не знаю, как.

И почему лишь лошадей.

И…

И вопросов было слишком много, а ответы, признаться, пугали. Василиса закрыла альбом и прижала его к груди. Она рассмотрит его позже и не только его.

Главное, теперь она совершенно точно знала, что ей делать.

Глава 3

Возвращаться на виллу не хотелось, ибо остаток дня прошел, как ни странно, в этаком благословенном умиротворении, нарушить которого оказались неспособны ни холодные взгляды княжны, ни присутствие некроманта. Последний явно не намеревался покидать дом, впрочем, и хозяйку его игнорировал самым невозможным способом, отдавая предпочтение еде. Жевал он постоянно, что, однако, не мешало ему говорить.

А говорили обо всем.

О погоде, которая в Крыму всегда-то была чудесной, но нынешним годом особенно.

О политике, пусть сия тема сперва показалась Демьяну не представляющею интереса для дам, но выяснилось, что он очень даже ошибается, ибо рассуждала княжна Вещерская весьма здраво, а местами едко и даже зло, хотя и до боли точно. И он сам-то неожиданно для себя заговорил.

Не о политике.

В политике Демьян к стыду своему разбирался мало, то ли дело лошади. Лошади… когда и кто первым заговорил о них, но…

…он и вправду любил лошадей, хотя прежде и стеснялся этой своей во многом сугубо теоретической любви, ибо не назовешь же практикой прогулки по лошадиному базару и те малые выезды, которые, если и случались в свободное от работы время, то исключительно на конях прокатных.

Но вот…

…тонконогие аргамаки или все-таки степные кони, которых ныне, слышали, в целых три породы выделили. И говорят, что есть еще четвертая, которую никто-то из людей белых, даже из тех, что допущены были ко дворцу султана, а иные и жили-то в нем, немало обласканные, не видывал. Ибо кони эти давно уж признаны сокровищем куда большим, нежели золото или камни драгоценные. Демьян сам слышал о них от отца, а тот от приятеля, с которым служил, утверждая, что приятель оный, пусть и известен был языком длинным, но все же в иных вещах не обманывал.

…о лошадях диких.

И полудиких.

Тех, что гуляют на просторах, пусть и вида невзрачного, но весьма умны и выносливы. О фризах и аппалузах, о невозмутимых ольденбургах[1] или до крайности редких марвари[2], о достоинствах и недостатках которых ходит немало слухов, и как знать, которые из них верны, если англичане запрещают этими лошадьми торговать. И не понять, из природной ли вредности или нежелания делиться редкостным сокровищем. О клайдесдалях[3] и першеронах[4], равных которым в Империи нет, хотя давно следовало бы заняться выведением своих тяжеловозов, таких, чтоб и сильны, и неприхотливы.

О липицианской породе[5], славной, что мастью своей, что воистину редким умом.

И об отходящих в прошлое вместе с рыцарями жемайтах[6].

Говорить было до странности легко, впервые, пожалуй, Демьян вовсе разговаривал с кем-то не о работе и не о делах домашних, но о чем-то ином. И не только говорил, но… его слушали.

Даже княжна.

Пусть и смотрела все одно слегка свысока и, как почудилось, с насмешкою, но обидно не было. Просто стало вдруг ясно, что вся она, Марья Вещерская, такая и есть, какою кажется, холодная, надменная и чрезмерно строгая, что к себе, что к людям. Такой угодить непросто.

И не нужно.

Вот Василиса спорила иначе. Она злилась.

И хмурилась.

Кусала губы и сжимала кулачки, когда с чем-то категорически была не согласна. Встряхивала головой, и темные ее пряди, выбившиеся из косы, подпрыгивали этакими забавными пружинками. И хотелось смотреть, и злить ее нарочно, или все же уступить, хотя нутром Демьян чуял, что это-то и будет неверным. Да и спор… от пород и лошадей он сам собою перешел на автомобили. И уже Марья, слегка взбудораженная, утверждала, что будущее аккурат за ними. А Василиса не соглашалась. И говорила, что, конечно, автомобиль преудивительное изобретение, однако лошадей он не заменит. Уж больно много понадобится автомобилей.

А лошадь и надежней, и обходится дешевле, и главное, что хватит с нее травы и овса, нет никакой надобности скупать керосин по аптечным лавкам.

Вечер упал на долину, принеся влажноватый дух моря, в который примешались запахи иные, густые и сочные, и было их так много, что закружилась голова. И верно, не у одного Демьяна, если он вдруг понял, что утомился говорить, да и вовсе.

Пили чай на веранде.

Скрипели доски и полозья старого кресла, в котором устроилась княжна, и на плечи ее сама собою опустилась снежная легчайшая шаль, пусть было вовсе даже не холодно.

Устроился на ступеньках некромант.

И это вновь же не показалось неправильным, скорее неправильным было бы не подчиниться местной завораживающей тишине.

Был старый самовар, который растапливали сосновыми шишками, и княжна ворчала, что этой древности самое место на кухне, а никак не за столом, но ворчала не зло, и после, устав ждать, когда займутся-таки шишки, сама кинула искру.

Были пряники.

И плюшки.

Чай с дымком. Смородиновое варенье и варенье малиновое, с мятою, пусть и прошлого года, но все одно темно-пурпурное и тягучее.

Первый весенний мед. И мед прошлогодний, потерявший текучесть и даже мягкость. Княжна его ела и жмурилась. И Василиса тоже жмурилась. И в этот момент становились они с сестрой похожи до невозможности.

Почему-то там, на веранде, все-то представлялось Демьяну простым и понятным.

Ночь.

Ветерок с моря. Темнота да звезды. Дичающий сад и новый, неуместный этой своей современностью, автомобиль. Собственный голос… игра в фанты, которая началась с пустяка.

Песня… он никогда-то не умел петь красиво, и голос его отличала неприятная хрипотца, но ныне и она не помешала. А что до песни, то сама собою в голову пришла. Демьян и не знал, откуда взялись-то слова. Взялись. И нервно перебирал струны гитары Вещерский, и… и все закончилось, когда выползла-таки тяжелая, кривобокая луна.

– Я вас довезу, – сказал Вещерский, отдавши гитару супруге.

– Может…

– Больше пока просить некого, разве что Лялю.

– Не надо Лялю, – Демьян вдруг понял, что просидел здесь, в чужом доме, не один час и, возможно, присутствие его и вправду было неуместно.

Возможно даже, что присутствие это до крайности тяготило хозяев.

Или…

Вещерский указал взглядом на Василису, которая спала.

В кресле.

Укрытая той самой белоснежной шалью, что еще мгновенье тому лежала на плечах княжны. А та, вернувшись в кресло, грызла бублик и на Демьяна вовсе не глядела. И…

– Прошу прощения, – стало стыдно.

Хорош.

Мог бы понять, что девушка всю ночь на ногах провела, да и день-то приключился хлопотным, а он, вместо того, чтобы откланяться, когда это было прилично, мучил ее.

– Не берите в голову, – сказал Вещерский, когда автомобиль выбрался на дорогу. – Это хорошо, что уснула. Значит, спокойно ей. И Марье вы глянулись.

– Сватаете?

– Пользуюсь случаем.

Вещерский вел автомобиль куда более решительно, чем сам Демьян.

– Что? Сами посудите. Марья, пока всех сестер замуж не выдаст, не успокоится. Настасья, к счастью, сама справилась, а вот с Василисой… не так уж много у меня знакомых, в порядочности которых я уверен.

– В моей, стало быть, уверены?

– Пока нет. Но досье доставят.

Что ж, доля шутки в этих словах тоже имелась.

А на вилле его ждали.

Ефимия Гавриловна изволила прогуливаться по дорожке с видом столь нервозным, что становилось очевидно: гуляла она доволи давно и отнюдь не с тем результатом, на который рассчитывала.

– Вы поздно, – сказала она вместо приветствия. И губы поджала, сделавшись донельзя похожею на сестру, когда той случалось выказывать свое Демьяном недовольство.

– Прошу прощения?

Все ж таки в отличие от сестры с этою женщиной Демьяна связывало исключительно случайное соседство и только-то. Ее даже приятельницею не назовешь.

– Это вы меня извините, – Ефимия Гавриловна разом растеряла свое раздражение и рукой махнула. – Совсем с этою девчонкой… из сил выбилась. На людей кидаюсь.

– Устали?

– Устала… когда я ее упустила? У вас нет детей?

– Нет.

– И это хорошо. Мне нужно с вами поговорить.

Облаченная в темную длинную юбку и белую блузу того строгого фасона, который более подошел бы какой-нибудь гувернантке или компаньонке, нежели даме состоятельной и свободной, она гляделась старше своих лет. Лицо ее показалось одутловатым, а в свете редких фонарей кожа обрела характерную желтизну. Тени подчеркивали запавшие глаза и бледные губы.

– В таком случае… – приглашать кого-либо в комнаты Демьяну не хотелось. И Ефимия Гавриловна поняла. Кивнула и сказала:

– Тут недалеко беседка имеется. Я не займу ваше время.

Времени ныне у Демьяна было с избытком.

И он согласился.

К тому же… с чего он взял, что приглядываться надобно исключительно к особам молодым? Оно, конечно, в большинстве своем именно они и становятся жертвами красивых идей, но встречаются средь сочувствующих народовольцам-освободителям и совсем иного склада люди.

Так почему не она?

Одинокая. Оставшаяся некогда без поддержки мужа и денег, сумевшая возродить, что дело, что состояние… могла ли?

Сложно сказать вот так, сразу.

А беседка и вправду оказалась хороша, поставленная чуть в стороне от дорожек, укрытая темным тяжелым виноградом, она будто специально была создана для разговоров приватных.

Внутри было влажно.

Слегка прохладно.

И пахло землею, деревом и резкими тяжелыми духами Ефимии Гавриловны. Подумалось, что в этаком укромном месте многое сотворить можно.

– Вы должны мне помочь, – сказала Ефимия Гавриловна, прежде чем Демьянова фантазия вовсе вышла из берегов.

– Чем?

Она присела на краешек лавки, осторожно, будто опасаясь, что эта лавка не выдержит ее веса. Вздохнула. Прижала к груди платочек и уставилась перед собой невидящим взглядом. Сумрак беседки скрывал ее лицо, и волосы, и лишь белая блузка выделялась этаким неуместно ярким пятном.

– Аннушка хорошая девочка, но… она запуталась. Совершенно запуталась. Ей кажется, что вся-то жизнь и будет проходить в одном лишь веселье, что иначе и невозможно-то… и не желает, никак не желает понять, что веселье скоротечно, как и молодость.

Ефимия Гавриловна всхлипнула неожиданно тонко, как-то совсем уж по-девичьи.

– Меня она слушать не хочет. Связалась с этим проходимцем.

– Сочувствую.

Демьяну кивнули, и ручка с белым платком коснулась лица.

– Я… скоро меня не станет. И кто позаботится о ней?

Стало как-то слегка… не по себе. Заботиться о посторонней девице весьма свободных нравов у Демьяна никакого желания не была.

– Женитесь на ней. Пожалуйста.

– Простите?

Демьяну показалось, что он ослышался, но Ефимия Гавриловна повторила:

– Женитесь.

– Я пока не готов жениться.

Тем паче на подобной особе, полагающей, что мир весь и целиком создан исключительно для ее личного пользования. С этакою не жизнь будет, а сплошное мучение.

Да и в лошадях она понимает мало.

– Отчего же? – Ефимия Гавриловна убрала платочек и тон ее изменился, появились в нем этакие властные нотки, которые Демьяна пугали. – Она молода. Здорова. Миловидна. Что еще надо?

Ума бы хотелось.

И воспитания какого-никакого. Близости душевной, руку на сердце положа, ибо без нее, как теперь Демьян понимал, смыслу в браке нет.

Любовь…

Про любовь он точно сказать ничего не мог, ибо, несмотря на годы и жизнь довольно-таки бурную, влюбляться ему, так, чтобы до потери разума и способности дышать, не случалось. Бывали, положа руку на сердце, разные симпатии, но и те проходили быстро.

– Послушайте, по вам видно, что мужчина вы серьезный. Офицер или так… не важно, главное, что сумеете с норовом ее совладать. Хотя бы по первости. А там детки пойдут, и ей не до того станет.

В темноте огромные глаза Ефимии Гавриловны влажно поблескивали.

– Простите, но пока не имею подобных жизненных планов. И не могу связывать себя обязательствами…

– Она пустоголовая, конечно, но не злая… совсем не злая… и наследница… у меня не один миллион рублей… подумайте. Все-то станет вашим и только вашим.

Вот еще миллионов ему за руку с сердцем не предлагали.

Демьян покачал головой.

– Видите, – печально усмехнулась Ефимия Гавриловна. – Порядочный вы человек… жаль…

– Что порядочный?

– С другой стороны, – продолжила она, будто не услышав, – не будь вы столь порядочный, я бы и не просила. И что мне делать?

– Отошлите ее куда-нибудь.

– Куда?

– Не знаю… в Англию вот. Есть там пансионаты для девиц. Или просто мир посмотреть…

– Посмотреть… мир… – Ефимия Гавриловна ненадолго задумалась и вздохнула. – Я когда-то мечтала, что поеду по Европам… Франция вот, и Австрия… и еще непременно Египет.

– И что вам мешает?

– Не знаю, – она совершенно успокоилась и, показалось даже, что отказ Демьяна ее нисколько не расстроил, что на самом-то деле если и собиралась она говорить, то уж точно не о Нюсином замужестве. Тогда для чего все это?

Ожидание.

Беседка.

– Прежде вот дела мешали. Никому нельзя верить, за всем смотреть надобно… и еще страх… понимаете, нам случалось жить бедно, до того бедно, что я сама и готовила, и убиралась, и вещи штопала. Пять лет считала копеечку к копеечке и привыкла вот. Теперь копеечек набралось множество, а мне по-прежнему тратить страшно. И оттого за Нюсеньку боюсь, что она-то как раз деньгам счета не знает. Обвиняет меня в скупости, не понимая, что потратить все просто. А заработать… поди-ка попробуй.

Демьян кивнул, соглашаясь, что оно и вправду потратить легко.

Интересно, те конфеты хотя бы понравились? Нет, денег ему жаль не было, в конце-то концов, он привык жить скромно, а потому никогда-то особой нужды не испытывал.

Но хорошо бы, если бы понравились.

– Но вы правы… да… надо уезжать… она тоже в Париж хотела, возомнила, что ее там сразу заметят и позовут моделью. И слушать не желает, что девице порядочной в модели идти никак невозможно. Кто ее потом замуж-то возьмет?

Демьян мог бы сказать, что как раз замуж Нюся и не стремилась, но промолчал.

А Ефимию Гавриловну, кажется, всецело захватила новая идея. И она, эта идея, заставила ее вскочить.

– Простите… и спасибо… и еще раз простите… но если вдруг передумаете, если решите, что жениться вам все же стоит, то я буду рада.

– А Нюся?

– Что? А… нет, не думаю, но поверьте, я найду способ с нею сладить. Я, в конце концов, мать и лучше знаю, что ей нужно для счастья.

После нее в беседке остался тяжелый запах духов и ощущение, что он, Демьян, все же совершенно не понимает женщин.

[1] Ольденбу́ргская – порода лошадей была выведена в XVII в. как упряжная лошадь для сельскохозяйственных работ.

[2] Марвари – редкаяпорода лошадей из Марвара, региона в Индии

[3]Клейдесдаль (Клайдсдейл, шотландская хладнокровная лошадь) – порода лошадей, произошла от рабочих кобыл из Клайдсдейла, фламандских и голландских жеребцов. Отличается большей подвижностью и более сухим телосложением, нежели прочие тяжеловозы.

[4]Першеро́н (Першеро́нская) – тяжеловозная порода лошадей. Выведена в начале XIX века на северо-западе Франции.

[5] Липициа́нская (липицанская, липизанская) – порода верхово-упряжных лошадей светло-серой масти. Обладают высокими способностями к обучению сложным трюкам, поэтому часто используют для обучения выездке.

[6]Жемáйтская ло́шадь, или жемáйтец, жемáйтукас (лит. Žemaitukai) – порода лошадей, выведенная на территории современной Литвы. Название происходит от этнического названия жителей Западной Литвы – жемайты. Порода известна с VI-VII века, использовалась в качестве боевого коня у литовцев во время Северных крестовых походов.

Глава 4

Василиса лежала в кровати и ела конфеты.

Вот так просто лежала, бездумно глядела в окно, за которым солнце медленно выплывала из-за гор, и ела конфеты. Поставила деревянную коробочку, такую всю темную и гладкую, что просто прелесть, откинула крышку и пересчитала.

Четыре рядочка по шесть шоколадных трюфельных шариков в каждом.

Первый Василиса раскусила, наслаждаясь, что терпкой горечью посыпки, что мягкостью начинки. Зажмурилась, наслаждаясь ощущением того, как медленно тает шоколад на языке.

И показалось, что сегодняшний день определенно будет чудесен.

Просто не может не быть чудесным день, который начинается с шоколада.

– Я так и знала, – Марья зевнула во весь рот, не озаботившись прикрыть оный ладонью. – Утро несусветное, а она уже не спит. И шоколад жует.

Марья куталась в старый Василисин халат. И простоволосая, босая, выглядела до того домашнею, что Василиса удивилась и подумала, что никогда-то прежде сестру такой не видела.

– Делись, – велела та. – И двигайся.

– А ты чего встала?

Делиться шоколадными трюфелями было жаль. Немного. Нет, можно будет, конечно, отправить Лялю в лавку или самой съездить, наверняка, там сыщется еще, но… это ведь не то.

– Вещерский, зараза этакая, – сказала Марья, будто это что-то да объясняло. – Я его просила меня не будить.

– А он?

– А он и не будил. Но я же все равно проснулась.

– Но он же не будил.

Марья вытянулась на кровати, и светлые волосы ее рассыпались по плечам золотым полотнищем. Конфету она выбирала тщательно, будто от выбора этого зависела по меньшей мере вся ее жизнь.

– Все равно зараза. И авто забрал… поедет бомбистов ловить. Там скажи своей… Ляле, чтоб шкатулку черную в кабинете не трогала.

– Скажу.

– Бомба там.

– Бомба? – следующий трюфель оказался с ореховой начинкой, а в ганаш добавили капли соленой карамели, отчего вкус получился немного странный, но приятный.

– Ага… вот я ж не раз говорила этому паразиту, чтоб не смел таскать домой всякую гадость. Так нет же… как ребенок, право слово. У Никитки вечно полные карманы каких-то камушков, ракушек и лягушек, но это ладно, Никитке всего десять… а у этого бомбы… и думаешь, в первый раз?

– Сочувствую.

Марья махнула рукой и вытащила круглый золотой шарик.

– Это вообще съедобно? – светлые брови сошлись над переносицей.

– Съедобно. Это сусальное золото. Пищевое.

– Золото я как-то больше носить привыкла…

– Значит, в моем доме бомба? – на всякий случай уточнила Василиса. А то вдруг она что-то не так поняла.

– Ага… в кабинете. Лучше пусть вообще в кабинет не лезут без особой нужды. Вещерский сказал, что защиту ставить не рискнет, вдруг да конфликт энергий.

Бомба.

Нет, пожалуй, все-таки все, произошедшее с Василисой за последние дни, было странным, но бомба… и главное, что думалось о ней без страха, с некоторым лишь удивлением, словно о чем-то, возможно, не совсем и правильным, но не стоящим особого беспокойства.

Подумаешь, бомба.

– Привыкнешь, – сказала Марья, все-таки решившись попробовать трюфеля. Под золотом обнаружился слой белого шоколада и розоватая начинка. Малина? Или клубника?

Василиса вытащила второй золотой шарик. Все-таки малина. И верно, она дает легкую кислинку, которая лишь оттеняет чудесную сладость сдобренного ванилью шоколада.

– К бомбам?

– И к бомбам тоже. И к бомбистам… и к тому, что однажды, проснувшись среди ночи, поймешь, что муж твой куда-то да подевался. А он только и записку оставит, мол, не волнуйся, скоро буду… а как скоро? И ты ждешь остаток ночи. И утро тоже. И день… а его все нет и нет. Потом, конечно, появляется и еще спрашивает, гад этакий, с чего это ты, дорогая, так разволновалась? Я, мол, записку же оставил.

Марья зажмурилась и тряхнула головой.

– И к тому, что планы строить никак… собираешься в театр, а он в последнюю минуту говорит, что у него дела и в театр он не может. И на вечер. И никуда-то не может… что порой исчезает на день или два… один раз на неделю даже… что приходит и пахнет гарью, смертью… сколько раз его корежило? В том году шрапнелью весь бок посекло. И выжил-то чудом… а покушения?

– И… – почему-то сестрина семейная жизнь до этой самой минуты представлялась Василисе куда более спокойной. А тут бомбы и покушения.

Кому надобно на Марью покушаться?

– К покушениям я так и не привыкла… особенно, – она села в постели и собрала волосы в хвост, закрутила, забросила за плечи. – Ты… уехала тогда… перед тетушкиной смертью как раз… вот… и решили, что если до меня добраться, то и Вещерского получится согнуть… не знаю уж, чего они от меня хотели.

Лицо Марьи сделалось жестким.

– Взяли… с Никиткой…

– Он же…

Марья кивнула.

– Только-только четыре годика исполнилось… я в поместье как раз… неважно чувствовала… конфликт энергий, приходилось магию глушить, но все одно помогало слабо. Вот они в поместье и явились. Перебили охрану. Слуг… не пожалели… те за оружие, защитить думали… я-то дура… испугалась. И со страху