Чудовища, рожденные и созданные

Размер шрифта: 13

Tanvi Berwah

Monsters Born and Made

Глава 1

Мы охотимся, когда мир спит. Этот риск может нас убить. Этот риск нам навязали. Я пробую разбудить брата, но он лишь сонно бормочет:

– Отвали.

– Уже четыре. Папа велел нам к этому времени быть на пляже.

Эмрик хватается за матрас, словно краб, упрямо цепляющийся за камень. Когда я срываю с него одеяло, он сердито ворчит:

– Вон из моей комнаты!

Его ботинок ударяется о дверь как раз в тот момент, когда я её закрываю. Я прижимаюсь спиной к каменной стене, холод сковывает меня.

Эмрик появляется спустя несколько минут. Мы одеты одинаково: чёрные брюки, приталенные белые рубашки с воротниками до подбородков, сапоги по форме ног. Под одеждой у нас гидрокостюмы из скайи. Брат и сестра Охотники.

Его ладонь сжимается на дверной ручке в кулак.

Волнение перед охотой – это хорошо.

Говорит о том, что мы начеку, что мы не глупцы.

– Корал, – произносит он хрипло, – кто-нибудь ещё встал? – Его волосы гораздо ниже плеч, почти такие же длинные, как мои. Единственная воткнутая в них заколка сияет в бледно-жёлтом свете лампы над дверью. Прежде чем я отвечаю, астматический кашель Лирии проносится эхом в тишине.

Поднимаясь по винтовой лестнице в узком пространстве, мы покидаем безопасность подземного жилища. Мысль о том, как наша сестрёнка задыхается, не помогает, однако это отличное напоминание, почему нам нельзя упустить мариленя этой ночью.

Потому что так мы выживаем.

Ловим мариленей, разводим их, приучаем потомство к суше, а затем продаём земельщикам высшей касты, состязающимся в гонке славы. Всё это с риском для жизни.

После чего выдыхаем. До следующей охоты.

Мир снаружи залит чёрными чернилами, а созвездие Огненного Корабля мерцает красным и жёлтым, насмехаясь над нами. Морской ветер дует, принося с собой соль и шторм, как раз в тот момент, когда молния пронзает небо.

Мы с Эмриком устремляемся к пляжу. Он включает в себя всю полосу серого песка на этой стороне острова. Несмотря на то что море поглощает песчаные косы без предупреждения, на берегу часто не протолкнуться из-за собирателей. Они соскребают металлическую крошку заргинина с низких известняковых арок, торчащих среди моря и песка.

Я прищуриваюсь, высматривая собирателей, и в итоге вынуждена обойти лужу…

– Скайя? Кто расходует скайю, когда солнце на пике? – Неужто не знают, как трудно добывать желе и как сильно мы нуждаемся в его защите от палящего солнца? Хоть мы и окружены водой, наш остров иссушен, и мы поджариваемся вместе с ним.

Эмрик хмуро глядит на лужу скайи. Шрам на правом глазу, сочащийся, словно сердитая слеза, подрагивает.

– Немногие, с ними лучше не связываться.

Когда мы доходим до изгиба известняковой скалы в форме подковы, низко гремит гром. Чудовище пробуждается ото сна. Горизонт, погружённый во тьму, пока не существует.

Вдоль зазубренного края из изменчивой воды, словно серо-голубые клыки, торчат камни. Лицо немеет под хлёсткими ударами шторма. Сырость раздражает лёгкие с каждым вдохом. От мёртвых ползучих тварей и лишайника каменистая поверхность под ногами скользкая, и о неё плещется вода. Нужно шагать осторожно.

– Держись подальше от моря, – говорит Эмрик.

Меня охватывает гнев. Мы годами охотимся вместе, а он по-прежнему мне не доверяет.

– Почему?

– Взгляни на шторм.

«Словно от тебя есть толк в одиночку».

Я прикусываю язык. Не стоит спорить перед выходом в море.

– Тогда тебе тем более нужна подстраховка.

– Стой на берегу, Корал. Поможешь мне вытащить мариленя. – Его челюсть сжата, отчего лицо кажется ещё худее: контуры острые, как бритва. Чёрная татуировка на лице слева колеблется. В темноте он выглядит свирепо. Полагаю, мы оба так выглядим.

Эмрик на три года старше, но, когда мы охотимся, нас можно принять за близнецов, даже татуировки одинаковые.

Я не замечаю в чёрных водах ни одного мариленя: не лучшее начало последнего дня охотничьего сезона.

– Видишь какое-нибудь движение?

Наша семья, насчитывающая несколько поколений, вела подробные записи о мариленях. Существ ни разу не видели вне ежегодного подъёма уровня воды. Сегодня, прежде чем взойдёт солнце, они исчезнут и вернутся лишь через десять месяцев.

Их биологические часы точны.

Марилени, пойманные в прошлый раз, захворали и передохли. Эмрик говорит, что это не его вина, что он как всегда отфильтровал воду, что звери подхватили заразу в море. Теперь у нас осталась только одна самка. Без самца у нас не будет приплода на продажу до конца года.

Землевластитель будет вести себя так, словно мы тут ни при чём, улыбнётся и отправит нас восвояси с выплатой, которой хватит в лучшем случае на месяц. Тем временем по острову распространится молчаливое предупреждение: «Охотникам не занимать, работы не давать».

Мы будем голодать. Как в год, когда мне исполнилось восемь.

В этот раз Лирия слишком больна, чтобы мы протянули целый год.

– Прячутся от шторма, – говорит Эмрик, вырывая меня из ужасных воспоминаний. – Если пойдём вдвоём, они переполошатся. Останься здесь.

– Ладно, иди и помри там.

Его сердитый взгляд – лучший ответ. Брат раздевается до гидрокостюма, вооружается посохом из заргинина, и прежде, чем я успеваю взять свои напутственные слова обратно, ныряет в море. Теперь он тень, плывущая так быстро, что его можно принять за мариленя.

Он исчезает мгновенно.

Небо светлеет, приближается ужасный рассвет. Эмрика всё нет. Неужели море его поглотило?

«Если ты умер, Эмрик, я тебя прикончу».

Ветер усиливается, шипя по воде. Нет ничего, кроме потрёпанного небесного занавеса, прорезанного угрожающим красным светом зари, который окрашивает сердитую морскую пену в цвет гниющей плоти.

Мир отступает, окутанный жуткой тишиной.

Затем яростный крик пронзает море, и прогорклый запах серы насыщает воздух.

Помню, как увидела мариленя в первый раз.

В школе нам рассказывали про десять островов Офира и Панталассу (суперокеан, омывающий всё вокруг). Про морских существ, ужас, воплощённый в плоть, которые дышат под чёрными волнами. Фокесов, выделяющих странную смолистую субстанцию, которая мгновенно вспыхивает при соприкосновении с воздухом. Рапторов с зубами-пилами, прогрызающих сушу, чтобы проложить себе морской коридор и добраться до тебя. Аквапырей, зов которых доносится с одного конца света на другой.

И про мариленей – ожившие кошмары, которые на суше передвигаются столь же быстро, как в воде. Эти проворные существа двуногие. Передние конечности короче задних. Сильнее. С когтями. Созданные для того, чтобы хватать добычу и разрывать мышцы. Головы венчают огромные оленьи рога. Чешуя светится. А ещё у них зелёная кровь.

Если раздразнить мариленя, познаешь истинный ужас творения.

Мне снова пять. Я держусь от конюшни подальше. Помню, как в тот день увидела, как что-то качнулось под морской гладью, вода вспенилась вокруг. Я уставилась туда, будто приклеенная к месту. На солнце заблестели, словно металл, и приподнялись биолюминесцентные пятна. Показалась голова. Вокруг неё раскрылся, выпуская ядовитые шипы, похожие на гарпуны, острый воротниковый плавник.

Тот марилень почти добрался до меня.

Я закричала.

Прошлое исчезает.

Этот же марилень выныривает из воды.

Потрясающий оттенок зелёного на фоне холодного серого известняка. Острый, как бритва, воротниковый плавник раскрывается на шее, выпуская смертоносные шипы. А за мощное тело цепляется, сгибая плавник-гриву и уворачиваясь от ядовитых лезвий, Эмрик. Брат отчаянно впивается пальцами в чешую зверя.

Мои руки вдруг каменеют.

Я собиралась отчитать Эмрика за то, что он растянул охоту до рассвета.

А не увидеть, как он схватился с проклятым мариленем в воде.

Марилень – великолепная дымка биолюминесцентного зелёного – бьётся в сердитой чёрной воде. Эмрик между воротниковым плавником и рогами никак не контролирует создание. Один неверный рывок, один предательский промах – и для брата всё кончено.

Мой глупый братец.

Я видела тела познавших гнев мариленя.

Не хочу, чтобы с ним случилось то же.

– ЭМРИК! – кричу я и машу рукой. – ДЕРЖИСЬ!

Я прыгаю в ледяную воду.

Тысяча холодных игл вонзается в меня, борясь за контроль над моим телом, чтобы разорвать его на части. Волны сокрушительные и тёмные. Но я знаю эти воды – я в них выросла. Я пробиваюсь сквозь течение, быстрое и плавное, заставляя воду расступиться. Доберусь до Эмрика в любой миг. Я подплываю всё ближе и ближе, выныривая на один прерывистый вдох.

Марилень дёргает шеей. Яд, пахнущий серной кислотой, вновь разрезает воздух. Загнутые назад клыки смыкаются вокруг руки Эмрика.

Брат стонет.

Кровь вьётся в воде струйками.

Посох выскальзывает из ладони Эмрика.

Я судорожно вздыхаю, солёная вода заливается в горло. Челюсть горит, словно сделана из металла.

Создание свирепствует. Я поворачиваю назад к известняку. Имбирный корень. Мне нужен имбирный корень. У мариленей аллергия на едкую кожицу растения. Ползучие стебли скайи скользят по камню, словно флюоресцентные змеи. Они освещают пространство вокруг, опутанные густыми высокими травами, которые колышутся, словно призраки. Я судорожно хватаю пригоршню имбирных корней, но они вросли намертво. Нужно их чем-то срезать.

Лёгкие обжигает, и я вынуждена вынырнуть. Молния ударяет далеко в океане, на камни накатывает волна.

Я собираюсь с духом.

Вода продолжает колотить по мне, словно железная глыба.

Когда волна разбивается, я упираюсь ногой в камень и тяну куст имбирных корней на себя.

«Поднажми, ну же».

Пальцы становятся красными, хватка ослабевает.

«Так ничего не выйдет, Эмрик умрёт».

Ладони в крови.

«Он уже ранен!»

Последняя мысль вылетает изо рта пузырьками воздуха.

Руки пронзает боль.

Куст ломается, и меня отбрасывает назад, на волны, о которые я ударяюсь, как о молот. Я сворачиваюсь калачиком, всплывая на поверхность. Сделав глубокий вдох, ныряю обратно и плыву в окровавленную воду за братом.

Марилень цепляется за имбирные корни. Бьётся в агонии. Отступающий слой плёнки, образующий вторую кожу поверх переливающихся чешуек, мерцает неземным зелёным, кровь змеится в воде.

Я так близко, что могу дотянуться до брата.

– Хвостовой плавник! – Крик Эмрика переходит в судорожный вздох. – Не отпускай!

Марилень складывает воротник, готовясь выпустить шипы снова. Прямо мне в лицо.

Я хриплю, вода плещется в рот.

– Отпусти его, Эмрик! Ты умрёшь! – Я хлещу мариленя имбирными корнями по шее, по нежному участку, из которого он выпускает воротник, и зверь в ярости трясёт головой. Болезненный вопль рассекает воду. Я отрываю кровоточащую руку Эмрика от мариленя (надеясь, что лопающийся звук, который я слышу, исходит от создания, а не от Эмрика).

Марилень позади нас распрямляет следующий набор плавников. Грива расправляется вдоль позвоночника веером и исчезает на полпути. Я застываю, ожидая нападения, но существо поворачивает и смотрит куда-то вдаль.

Нельзя терять ни секунды. Волны сильные, а Эмрик по-прежнему истекает кровью. Я прижимаю брата к себе и плыву.

Мы выползаем на берег, ловя воздух ртом. Руки дрожат под моим весом, пальцы подёргиваются, будто внутри задыхается что-то живое.

– Ты не…

– Зачем ты это сделала? – перебивает меня Эмрик. Его крик срывается на полпути. Песок коркой покрывает каждый сантиметр его тела, окрашивая смуглую кожу в серый.

Я запыхаюсь, меня охватывает паника. Мой разум осмысляет кое-что прежде меня.

– Сделала что? Спасла тебя?

– Я же сказал: держи хвостовой плавник мариленя! Я был ближе к гриве! – Опухшие глаза Эмрика очерчены красным. – Мы могли его поймать!

Нашу скайю, должно быть, смыло, но Эмрику куда хуже. Кровь течет из руки, пропитывая продырявленный гидрокостюм и окрашивая песок в тёмный цвет. Брат выглядит… зелёным. Грудь поднимается и опускается. Эмрика вдруг начинает рвать. Я отпрыгиваю назад. Он крепко сжимает моё запястье, словно кандалы.

– Нужно было работать сообща! Из-за тебя я упустил мариленя! Корал… это был последний!

– Нет, не последний. – Я отворачиваюсь к морю. Марилень – великолепная зелёная дымка – уплывает всё дальше и дальше от побережья. Он скачет в воде, и рога подпрыгивают вверх-вниз.

Сегодня был последний день охоты.

Марилени ушли.

Глава 2

– Что нам теперь делать? – Эмрик хрипит. Перед тем как восход солнца расколет горизонт, появляется красная полоса света. Я поворачиваюсь к брату. Его ладони прижаты к камню, лабиринт вен проступает на тыльной стороне кистей.

– Нужно идти, Эмрик, – шепчу я.

Он ворчит. Пытается встать. Спотыкается. Пробует снова. Красный горизонт исчезает за тёмными волосами. Он собирается наорать на меня? Отчитать?

Глаза брата стекленеют.

Эмрик пахнет серой. Пахнет погибелью.

«Ты в порядке?» – спрашиваю я мысленно, по-прежнему не раскрывая рта. Камень, на котором я стою, острый как зубы. Он кусает подошву моего сапога. Но я не могу пошевелиться. Вся моя бравада уплыла с мариленем. Я заставляю свой взгляд задержаться на Эмрике. После каждой охоты мы получаем увечья. Истекаем кровью. Это ожидаемо. Нельзя сразиться со взрослым мариленем и уйти невредимым.

Вот только в этот раз Эмрика шатает как-то иначе. Он мертвенно-бледен, истекает кровью.

– Корал… – Голос ослабевает. Брат кажется растерянным. Затем проводит пальцами по шее и поднимает ладонь. Посередине торчит крошечный чёрный шип, покрытый кровью.

Мне вдруг становится нехорошо.

– Нужно отвести тебя домой, – говорю я, хватая его за руку, прежде чем он снова покачнётся и упадёт лицом на острые камни. Эмрик не спорит. Он знает о действии яда мариленя не меньше моего. Первый день бредишь, на второй мечешься в лихорадке, затем впадаешь в кому на неделю. После чего всё кончено. Я кладу его руку себе на плечо, и мы вместе идём обратно неровной походкой. Эмрик становится тяжелее, голова наклоняется ко мне. – Держись! – кричу я поверх ужаса, пульсирующего в ушах. Он истекает кровью. Я проседаю под весом брата. Его кровь стекает по моей разорванной рубашке. Весь мир отмечен его кровью – от пляжа до крыльца дома. Усиливающаяся дневная жара покалывает мои ладони, даже когда я вваливаюсь с Эмриком в тень. – Папа! Мама!

Крыльцо расплывается, и я падаю на колени. Выходит мама, затем тут же спешит внутрь, крича. Несколько мгновений спустя отец помогает ей.

Папа резко спрашивает:

– Что ты наделала?

Я вдруг чувствую себя такой маленькой.

– Я?.. Папа, он укололся.

Мама заключает лицо Эмрика в ладони, пытаясь привести его в чувства. Она в панике, кричит папе, чтобы он всё исправил.

Папа рявкает:

– Живее! Достань противоядие для брата, пока аптека не закрылась.

Он не даёт мне денег. Я и не прошу.

Лишь бегу в город со всех ног.

Наступает день, и воздух наполняется запахом солёной воды и рыбы, усугубляемым приливом и всё ещё назревающим штормом. Я сворачиваю с проспекта в старейшую часть жилых кварталов. Домами, высеченными в камне, вырезанными в труднопроходимой местности, представлен район съёмщиков на острове Солония. Здесь живут шесть тысяч человек, которые подвергаются воздействию температуры, с лёгкостью достигающей сотен градусов. Они спасаются татуировками, нанесёнными песочными чернилами и желе скайи, защищающими их от солнца. Земельщики держат все лучшие теплоотталкивающие и солнцезащитные средства под землёй, даже когда в них не нуждаются. Отчего антиземельщицкие настроения в умах съёмщиков растут, словно водоросли.

Тесные улочки, затемнённые навесами и солнцезащитными ставнями, расплываются передо мной, как жидкая акварель. Я вынуждена притормозить, как только из рушащихся конструкций показываются, словно колени и локти, сломанные канализационные трубы и обтёсанные камни. Что я скажу в аптеке? Мы не погасили долг. Когда мы пришли в прошлый раз, владелец лавки выставил нас за дверь. Но без лекарства всего через неделю Эмрика не будет в живых.

Я снова ускоряю шаг. Вдалеке слышны крики.

Передо мной возникает испуганное лицо.

– Извините, – выпаливаю я, уворачиваясь, чтобы избежать столкновения. Четверо больных. Семья. Кутаются в изношенный коричневый платок. Скорее всего, у них никогда не было дома. В этих краях это не редкость. Постройки страдают от наводнений и нашествия разных существ. Не будь у нас разрешения на охоту, нас постигла бы та же участь.

К тому моменту, когда моя ладонь опускается на прилавок аптеки, я не могу говорить. Каждый вдох растекается по венам огнём. Владелец лавки качает лысой головой в татуировках.

– Чем занималась? Поубивала сегодня всех в океане?

– Мне нужен антидот от яда мариленя, – хриплю я. Вкус солёной воды продолжает щипать горло. – Скорее. Прошу. Это срочно. Мой брат… – Я пробую заговорить снова, но могу лишь смотреть на аптекаря. Голова работает неправильно. Я это знаю. Тревога растёт. Живот будто набили ватой, и я ничего не могу с этим поделать.

– Серебро принесла? – спрашивает он.

– Да, – говорю я прежде, чем успеваю себя остановить. По моему лицу пробегает нервная судорога. Надеюсь, торговец не заметил.

Он что-то ворчит и исчезает за грязными занавесками.

В углу раскалённой лавки горит дешёвый воск. Водяные часы отсчитывают секунды. Костяшки моих пальцев выступают, словно хребты. Окровавленные рукава белой рубашки испачкались в жире с прилавка.

Торговец наконец возвращается, тяжело дыша, и высыпает лекарство на прилавок дождём из упаковки медного цвета.

– Три серебреника.

Я сглатываю. Сморщенные от воды пальцы сжимают нагретый прилавок.

– Забыла. Вообще-то прямо сейчас их у меня нет. Выронила по пути сюда. Я бежала. Наверное, они…

– Нет серебра – нет лекарства, – заявляет владелец лавки. – Вы уже и так изрядно мне задолжали!

– Прошу, – умоляю я. Знаю, что звучу отчаянно. Загнанной в угол. Но противоядие нужно мне сегодня. С этим ничего не поделаешь. У меня осталось меньше часа, после чего бред Эмрика станет неконтролируемым. Он может кому-нибудь навредить. Может навредить себе.

Моя мольба полностью меняет его манеру держаться.

– Корал Охотник, – говорит он с усмешкой, адресованной имени моей семьи, подкасте съёмщиков. – Может, твои друзья земельщики пустят тебя в свои аптеки?

Будь на моём месте Эмрик, он бы перепрыгнул через прилавок и намылил мерзавцу шею. Он уже так делал, когда мы приходили за лекарством для Лирии.

Я лишь говорю:

– Я заплачу вдвое больше. Только дайте мне антидот.

– За два месяца не принесли ни гроша, а теперь собираешься заплатить вдвойне?

– Нам нужно оплачивать лечение сестры каждую неделю! Вы же знаете! Все это знают, – кричу я. Звук отдаётся в голове эхом. Перед глазами всё становится серым. Если я не раздобуду лекарство, отец вышвырнет меня за порог. Но на это мне плевать. Меня волнует Эмрик. Он будет думать, где я. Почему не прихожу на помощь.

– Продаётесь земельщикам и не получаете за это ни гроша? – отзывается кто-то снаружи магазина. – Какая трагедия.

Татуировки в виде колючих лоз начинаются на лбах и исчезают на шеях. Я понимаю, что эти люди из уличной банды, по красным повязкам у них на руках: они принимают ставки на гонку славы. Главарь гримасничает, обнажая в перекошенном рту острые зубы.

Эти смутьяны пытаются вывести нас из себя каждый божий день. Они ненавидят нас за то, что мы Охотники. Думают, что мы продаёмся высшей касте земельщиков, хотя на деле мы начинали как простые стражники для рыбаков-съёмщиков в первые дни существования поселения.

Как будто они не устраивают стычки с другими съёмщиками, чтобы поддержать возниц гонки славы, которые им больше всего по душе. И во имя чего? Еды? Денег? Да, мы делаем то же. Но, по крайней мере, не ставим на смерти других. Моя кровь кипит. Люди гибнут на арене. Растоптанные. Истерзанные. Пронзённые колесницами. Разорванные на части мариленями.

На арене умирают насильственной смертью.

Конечно, для большинства турнир – шанс всей жизни.

Гибель на арене – привилегия избранных. Она дарует бессмертие.

Что явно говорит съёмщикам: слава этого мира не про вашу честь.

Казалось бы, объединись народ, и преследованиям уличными бандами пришёл бы конец.

Мама говорит, что такова человеческая природа – бороться за господство и процветать за счёт страдания других. Я же думаю, что дело в деньгах.

В конце концов, что мы действительно знаем о том, что такое быть людьми?

Сострадание явно не здесь сделало первый вдох.

Сострадание пришло сюда умирать.

– Дам серебреник за совет, – продолжает главарь шайки. – Скажи, какой марилень самый быстрый в этом году. На которого нам поставить в гонке славы?

Я могу лишь смотреть на него, моргая, наполовину страшась отказа аптекаря и наполовину кипя оттого, что негодяи вклинились в наш разговор. И тут другой из банды добавляет:

– Братец нам бы сказал. – У этого парня густой загар, лицо покрыто шрамами. Он встречается со мной взглядом, провоцируя меня на встречный выпад.

– Кстати, где он? – спрашивает главарь, серебро поблёскивает в грязных ладонях. – Ах да… слышал, он мёртв. Какая жалость, а? Всегда давал нам наводку. Да приглядит за ним водяная лошадь, да преодолеет он океан звёзд…

– ЗАМОЛЧИТЕ! Он не умер! – взрываюсь я, испугавшись молитвы за усопших. Но моя непохожесть в глазах съёмщиков мгновенно усиливается. Я говорю совсем как земельщица: неопровержимое доказательство того, где я имела привилегию учиться. Я поворачиваюсь к аптекарю: – Он не умер. Прошу.

– Что за дела, а? – перебивает меня смутьян. – Перестанете охотиться, не будет мариленей. Без них не будет турнира. А если не будет турнира, – он ухмыляется, – не будет славы, которая не достаётся съёмщикам. И тогда твой брат не умрёт.

В этот раз меня не остановить.

– Вы вините нас? Думаете, нам позволили бы заниматься чем-то другим? Если мы не будем выполнять эту работу, они найдут другую семью. Мы такие же съёмщики, как и вы, что бы вы там себе ни думали.

Главарь сверлит меня взглядом.

– Выбор есть всегда.

– Земельщики, навязывающие нам обязанности, – это не выбор. А знаете, что есть выбор? – Шайка перестаёт ухмыляться, заслышав мой тон. По лицу главаря пробегает вспышка гнева, но я не иду на попятный, когда завелась. – Принятие ставок и поддержка насилия одного удовольствия ради.

Отвечают мне отнюдь не мерзавцы. А тот, у кого больше власти над моей жизнью, чем я осознавала до сих пор.

– Прочь из моей лавки. – Аптекарь кладёт массивные ладони на прилавок, заслоняя медные пакетики.

Слишком поздно я говорю:

– Пожалуйста…

– Возомнила себя земельщицей? – Он сплёвывает. – Говоришь с нами свысока?

– Вам я не сказала ни слова!

– Это-то и отличает нас от вас, Охотников, засевших у себя в четырёх стенах. Снаружи мы все едины. А теперь прочь, и не вздумай вернуться.

Шум моря, бьющегося об известняковый утёс, слышен даже здесь, на проспекте. Мимо со свистом проносятся люди, дети снуют туда-сюда, а лоточники продают пушистые еловые ягоды, мясистые опаловые фрукты и шипящих омаров. Рыбные тушки лежат параллельными рядами на льду, сверкая. На лицах у каждой одинаковое выражение изумления и усталости.

Какофония. Хаос.

Солония.

И я в самом её сердце, окружённая незнакомцами и начинающая привлекать к себе внимание. Сперва приглушённый шёпот, затем осмелевшие взгляды и тычущие пальцы.

У меня кружится голова. Нельзя возвращаться домой без противоядия. Думай. Эмрик рассчитывает на меня. Что, если я заявлюсь в лавку какого-нибудь земельщика? Притворюсь, что совет Офира отпускает нам бесплатные лекарства, потому что они не могут потерять такого охотника, как Эмрик?

Может сработать.

Должно сработать.

А если нет?

Меня посадят.

Тогда им придётся вылечить Эмрика Охотника…

– Корал!

Чьи-то ладони хватают меня за руку и увлекают за собой. Я отлетаю в сторону и врезаюсь во вход лавки морепродуктов, вырубленный в скале. В следующий миг мимо проносится полоса бело-серой чешуи. Она заслоняет мир на несколько мгновений. Затем козерог с его массивным хвостом скачет дальше по улице, и люди начинают вылезать из укрытий.

В Солонии есть пять козерогов – гигантских амфибий, наполовину козлов, наполовину рыб. В каждом углу острова по одному такому. Кто-нибудь из них всегда патрулирует проспект, следя, чтобы жители океана не совались в чужие владения. Этим зверем управлял не менее крепкий стражник с таким большим посохом, что тот царапал землю, возвышаясь над всяким зданием. Один толчок пары мощных рогов отбросил бы человека в сторону. Вместо копыт, присущих настоящим горным козлам, у этих созданий имеются когти, способные расцарапать, разрезать и разрыть что угодно. Плавники в конце туловища переходят в пару конечностей. Они крепкие, как валуны, и достигают ста метров в ширину, поэтому козероги передвигаются как по воде, так и по суше.

Я стою, прижавшись к колонне боком, и оставляю на ней кровавый отпечаток ладони. Адреналин убывает, вокруг руки сжимаются тиски. Пробуждаются защитные инстинкты.

– Отлетела бы на соседний остров, задень он тебя! Неужели ещё не наигралась со смертью, ныряя в море, словно это шуточки? – произносит голос.

– Крейн, – хриплю я лучшей подруге. – Я едва тебя не убила.

– В своих мечтах. – Крейн поплотнее натягивает шарф на лицо. Ткань облепляет выступающие контуры, оставляя открытыми лишь глаза. – Надеюсь, Эмрик жив, потому что…

– Да, жив! Кто пустил слух?

– На базе все сплетничают. Думала, найду тебя в аптеке. – Крейн держит меня на расстоянии вытянутой руки. – Разве можно их в этом винить? Взгляни на себя. – Я так и делаю. Рубашка заляпана слизью и кровью. Всклокоченные волосы, наполовину распущенные, прилипли к щеке. Крейн протягивает медную полоску упаковки с лекарством. – Кретин всё зудел, что не даст тебе антидот. Так что я его, конечно, купила.

Сердце бешено бьётся в грудной клетке.

– Три серебреника, Крейн. Я не могу его принять, – говорю я, крепче сжимая лекарство, пока целлофановая обёртка не становится второй кожей, пока кровь не начинает сочиться из ладоней.

– Нет, можешь. Сейчас оно мне по карману. Дражайший папочка прислал вчера вечером свою ежемесячную любовь.

– Постой, что ты делала на базе так рано?

Крейн выгибает бровь под плотно прилегающим шарфом.

– Мне казалось, противоядие требуется Эмрику срочно.

Я бегу домой, даже не попрощавшись.

Глава 3

Воздух в прихожей трепещет с безмолвием притаившегося хищника. Жаль, Эмрик сейчас не здесь. Он спит, замотанный в марлю. Введение противоядия было мучительно медленным. К моему возвращению брат начал бредить. Папа решил отметить, как долго меня не было, вместо того чтобы порадоваться тому, что у нас вообще есть антидот.

У меня такое чувство, что на моей коже не осталось живого места от синяков, но у нас нет обезболивающих. Ломота скачет по всему телу, закручиваясь спиралью то тут, то там.

Никто не говорит.

Мне отчаянно хочется пропустить эту ночь и проснуться, когда все проблемы рассосутся сами собой.

Обстановка в крошечной прихожей убогая, как и во всём остальном доме, за исключением одной из моих синих глиняных ваз в углу. Поставленные в неё терновые цветы увядают. В нише в стене кувшин с водой, в котором плавают две морские звёздочки. Их мерцание то ослабевает, то становится ярче при каждом глотке. Это единственный источник света. Ни одну из стеклянных ламп, которые мастерит Эмрик, не зажгли этой ночью. У нас траур.

Я пережёвываю каждый кусочек пищи так, словно ем в последний раз.

С этим чувством я познакомилась, когда мне исполнилось восемь.

Я чавкаю слишком громко. Провожу стальной ложкой по столу, чтобы замаскировать звук.

Папа бросает на меня строгий взгляд.

Я замираю.

Вновь воцаряется тишина. Она закипает.

Боль резко пронзает ладонь. Рука соскальзывает. Я хватаю ложку, но лишь рву бумажную тарелку пополам, рассыпая драгоценный фиолетовый рис. Ложка бесцеремонно падает на пол.

– Там был всего один… – начинаю я и осекаюсь. У мамы на лице выражение то ли жалости, то ли разочарования. – Даже до того, как я вмешалась, только один. Из-за шторма. – Боль продолжает пульсировать в пальцах, волдыри покалывают, грозя лопнуть. – Я отпустила его не специально. – Я стараюсь, чтобы голос звучал ровно. – Его челюсть лежала на плече Эмрика. Зверь был здоровенным. Я не могла… не хотела, чтобы Эмрика ранило ещё сильнее, – заканчиваю я вяло.

Мама смотрит в пространство между нами. По её лицу непонятно, о чём она думает. Когда я вернулась, Лирия опять кашляла, и мама была слишком занята заботой о ней, так что мне пришлось заняться Эмриком.

– Лила, – говорит папа. – Что тот фармацевт сказал нам на прошлой неделе?

Мамина грудь вздымается и опускается. Она заправляет каштановую прядь назад. Волосы, как всегда, разделены пробором посередине, что зрительно вытягивает круглое лицо. Татуировки колечками повторяют линию роста волос и заканчиваются на висках. Она ничего не говорит. Ей и не нужно. Мы с Эмриком попросили у аптекаря месячную отсрочку перед тем, как он пойдёт к судье-съёмщику. Вот только он был непреклонен.

– Сказал, что подумает, – вру я. – Деньги Крейн его задобрили.

Лирия кашляет в своей комнате.

Землевластитель знает: Лирия слишком больна, чтобы охотиться. Имя, не связанное с охотой, лишает её права на ежегодные лекарства, которые мы с Эмриком получаем в начале сезона охоты. Жаловаться не на что. Нам и так перепадает больше, чем большинству съёмщиков.

Я с трудом проглатываю пережёванную еду.

– Да, будто нам больше нечего делать. Унижаемся перед выходцами из опаловых трущоб. – Холодный взгляд папы обрамлён суровым худым лицом. Я знаю, кого он видит перед собой: безрассудную девчонку, рискнувшую благополучием семьи.

Мне не следовало упускать мариленя. Нужно было увести его от Эмрика и пополнить стойла.

– Варман, она не хотела… – начинает мама, но папа её обрывает.

– Скажи ей, что сказала мне этим утром.

Именно от его тона, обычно предшествующего тому, что он кидается на маму с кулаками, мой страх перекипает в ярость. Если папа думает, что может обратиться так к ней ещё раз, то он ошибается.

Затем заговаривает мать:

– Медик сказал, что способность Лирии дышать на воздухе слабеет. То же происходит с людьми в окрестностях Кар Атиша. Он не знает, почему она болеет здесь, так далеко. – Кар Атиш – город-остров к востоку от нас. Там ведётся добыча заргинина и серебра. Вот откуда берутся (прежде всего для земельщиков) деньги и солнцезащитные средства. У жителей Кар Атиша остекленевшие глаза. Ни один пришлый не хочет оставаться на острове с улицами, покрытыми копотью, дольше нескольких часов. По крайней мере так поговаривают. – Нужно изменить схему лечения. Придётся платить больше.

Папа встревает:

– Больше? Двести семьдесят серебреников – это не просто «больше», это смертный приговор для всех нас!

Я перевожу взгляд с отца на мать, пытаясь представить, как мы спасём Лирию, если у нас не будет мариленей на продажу в этом году.

Я жду опровержения.

Но не получаю его.

С поднимающейся внутри тошнотой спрашиваю:

– Что нам делать?

– Ты, – говорит отец, – выставишь свою кандидатуру на рынке невест и выбьешь нам вознаграждение, чтобы мы первым делом погасили долг.

Два года назад я кормила мариленя, и он боднул меня. Я ударилась о землю, как камень, швырнутый об утёс. На несколько мгновений, пока цвета сливались друг с другом, я не могла двигаться, не могла думать. Лишь смутно понимала, что произошло нечто ужасное.

Сейчас я чувствую то же самое.

Мать наклоняется ко мне, кладя ладонь на мою руку.

Я выдавливаю из себя одно слово:

– Нет.

Папа говорит:

– Я не спрашиваю.

– А ты хоть раз спросил, чего мы хотим? – кричу я, поднимаясь. Стол сдвигается, остатки ужина рассыпаются по полу.

– Корал! – одёргивает меня мама.

– А что, ты поступишь по-своему, даже если сестра из-за этого умрёт? – говорит папа. – Когда мы не сможем заплатить и за такую мелочь, как проклятые обезболивающие? Аптекарь придёт за деньгами через неделю. У нас не осталось ни гроша! Если он потащит нас к судье, если мы потеряем конюшню, то окажемся на улице.

Это удар под дых. Может, в этом доме голые стены и он даже не подключён к центральному водоснабжению, что не годится для обслуживания стойл, но здесь мы в безопасности. От сурового солнца и жестокого океана. От существ, которые убили бы нас прежде, чем мы бы сделали вдох.

– Речь не об этом.

Папин взгляд становится жёстче, голос опускается ещё ниже.

– Именно об этом, если не сделаешь, что тебе велят.

– А что сделал ты? – По лицу стекают горячие слёзы обиды, но я их не смахиваю – руки слишком дрожат. – Чем занимаешься ты, пока мы с Эмриком снова и снова рискуем жизнями в море? Ты хоть раз что-нибудь сделал, папа?

Он заносит руку для удара, и мать встаёт между нами.

– Варман, нет! Она дитя! Не ведает, что говорит.

Не представляю, сколько мужества ей на это потребовалось. Моя мать – сломленная женщина. Папа винит её во всём: когда нам не хватает еды, когда Лирия кашляет так сильно, что мы боимся, что это конец, когда буйствует марилень. Во всём. Она старается отнекиваться и всё отрицает, но мы-то знаем. Мы видим её склонённую голову, поникшие плечи. Как она соглашается с любыми требованиями отца, никогда не повышая голоса.

И всё же сейчас она перечит уничтожившему её человеку, чтобы защитить меня. Вероятно, именно эта деталь – лицо матери, посмевшей ему возразить, – приводит отца в чувства.

Его глаза наливаются кровью. На лбу пульсирует вена.

Я хочу, чтобы он ушёл.

Должно быть, отец прочитал это по моему лицу, потому что бросает мне в ответ:

– Марш в свою комнату! Живо!

Пойди я в самом деле к себе, непременно бы что-нибудь поломала. Так что вместо этого я заглядываю к Лирии.

На ней одна из моих старых рубашек и юбка из лоскутов, сшитая для неё мамой. Я сажусь на край матраса, принадлежавшего прежде мне. Уставшие мышцы кричат от облегчения: я наконец-то присела и не двигаюсь.

– И как только ты сохранила причёску? – Лирия надувает губы. Большие глазёнки, обрамлённые короткой чёлкой, широко раскрыты. Она ещё слишком мала для татуировок. – Я думала, ты чуть не умерла.

– Умирание взял на себя наш очень храбрый братец.

Лирия хихикает, даже не догадываясь, насколько это близко к правде, но поворачивается на бок, пытаясь сдержать кашель.

– Я нарисовала новую картину, – говорит она тихим голосом, чтобы скрыть осиплость. – Крейн вчера принесла мне новые краски.

– Она здесь? – Я тянусь к взятому с рук столику, в котором Лирия хранит рисунки. Мы с Эмриком спасли его с чёрного рынка. На нём стоит один из синих горшков, которые я мастерю. Он украшен ракушками – Лирия их обожает. Папа собирался выбросить стол в океан, когда сообразил, где мы его раздобыли, но оставил его для удобства Лирии.

Для съёмщиков безопасность, которую дарует нам дом, – мечта. Пускай он и представлен бункером с четырьмя комнатами размером со спичечный коробок и стенами с острыми, как кости, краями. А ещё он угроза от совета Офира, который правит всеми десятью островами. Это напоминание о выпавшей на нашу долю работе. О нашем хрупком положении в великом устройстве вещей.

Папе нравится делать вид, что эта убогая роскошь не достигается ценой того, что наша семья вынуждена вечно охотиться. Как и нашим собратьям-съёмщикам, считающим нас предателями. Имя «Охотник» всегда делало своего обладателя одиноким в этом мире.

Лирия сворачивается рядом со мной калачиком, одной рукой обнимая меня за талию, и кладёт голову мне на плечо.

Она делала так малышкой: до того как заболела. Мы с Эмриком тайком выводили её ночью на улицу. На пляже мы разговаривали, бегали и смеялись, наблюдая за красно-жёлтыми звёздами Огненного Корабля, мерцавшими в небе, словно огоньки свечей. Ночь – это время, когда остров Солония подвержен прихотям амфибий вроде мариленей, поэтому после заката действуют ограничения. Но ещё ночь – это время, когда мы можем дышать и позволять ветру самозабвенно осыпать нашу кожу поцелуями.

Я пролистываю рисунки.

– Ты нарисовала святилище?

За официальной границей города, в конце песчаной косы, находится реликвия прошлого Офира: эмпирейское святилище. Сверкающий чёрный гигант, святилище, – одно из чудес света. Оно расположено на том самом месте, где потерпело крушение тысячу лет назад, перевозя мореплавателей, наших эмпирейских старейшин. Сферическая конструкция, собранная деталь за деталью из обломков корабля историками и рабочими, теперь частично музей. Какой бы метод ни приводил подлинник в движение, он сгинул вместе с мудростью эмпирейских старейшин.

Меня поражает, какое странное это явление – случай. Что, если бы святилище потерпело крушение в каком-нибудь другом месте? Прямо в океане? Посреди голодных рапторов?

Появилась бы я тогда на свет?

Эта мысль отрезвляет.

Я улыбаюсь Лирии.

– Красиво.

– Ты единственная, кто догадался! – восклицает она, садясь прямее. В глазах сияет восторг. – Эмрик решил, что это странное облако.

Мы вместе хихикаем над тонким наблюдением брата.

Следующий рисунок – набросок арены. Или то, как Лирия её себе представляет, ведь сестрёнка вообще-то ни разу не была на гонке славы.

– Думаешь, я попаду туда в этот раз?

Четыре года назад, когда проходил последний турнир, ей было всего три, она тяжело болела и была слишком слаба.

– Надеюсь, да.

Гонка славы – единственное крупное событие на острове. Оно включает в себя столько всего: празднования, парады, гуляния. Помимо ставок и убийств, разумеется. Десять земельщиков рискуют жизнями, управляя колесницами, запряжёнными беспощадными мариленями, которые держат будущее возниц в своих челюстях. И один из этих земельщиков становится чемпионом, получая столько золота, сколько ему до конца дней не истратить.

Подобная победа способна изменить судьбу семьи на несколько поколений вперёд.

Каково было бы жить в особняке под землёй? Ни в чём не нуждаться?

Не сражаться в океане?

– А как же съёмщики? – спрашивает Лирия, немедленно возвращая меня обратно на поверхность.

Я пожимаю плечами.

– Мы наблюдаем за гонкой.

Съёмщики не участвуют в турнире – это одно из негласных правил, которые не подвергают сомнению и уж тем более не нарушают. Помню, как однажды видела на базе потрёпанный исторический манифест о гонке славы. В нём нигде не говорилось, что съёмщикам запрещено участвовать. И всё же это делают только земельщики.

– Очень жаль. Ты так хорошо заботишься о мариленях. Ты бы выиграла, если бы участвовала, – говорит Лирия с искренностью ребёнка, которого всю жизнь оберегали от солнца. Я вздыхаю и перехожу к следующему рисунку. Сердце подскакивает к горлу. – Он не закончен, – пищит сестрёнка и тянет руку за наброском.

Я уворачиваюсь, чтобы она его не выхватила.

– Что это?

Автопортрет, судя по чёлке изображённой девочки. Она плавает под толщей воды. Глаза закрыты.

Лирия смотрит на меня в ответ большими глазами.

– Что происходит, когда умираешь?

– Не знаю.

– Думаешь, я умру?

– Что? Нет. Дети не умирают. Старики – да.

– Но я болею.

– Ну, ты можешь заболеть, это верно. Но не умрёшь, пока тебе не исполнится сто лет. Разве я не рассказывала тебе про Горькоцвету? Ей сто лет. – Откуда она этого нахваталась? Рёбра сжимаются с каждым вдохом.

Лирия пожимает плечами. Напряжение позади глаз нарастает.

– Ладно, – говорит она. Затем добавляет, совершенно беспечно: – Ты знала, что новый цвет можно получить, смешав пигменты?

– Нет! – Я изображаю удивление на лице. – Серьёзно?

– Да, можно получить любой цвет, если у тебя есть три основных. – Пока она говорит, я изучаю её слабые руки, впалые щёки, медленное дыхание.

Затем приходит мама. Когда она где-либо появляется, её присутствие можно почувствовать мгновенно. Она… тёплая. Тёплая не как шероховатый воздух, который царапает кожу за порогом, а как костёр у моря холодными ночами.

Она даёт Лирии снотворное, хотя та выпрашивает «ещё пару минуток».

Мы укладываем Лирию в постель, и мама зовет меня выйти.

В тихом коридоре она стоит перед зеркалом и расчёсывает волосы. Её голова доходит мне только до подбородка. Всего несколько лет назад я бегала за ней вприпрыжку, собирая ракушки на пляже, едва доставая ей до пояса.

Мы похожи, как большинство матерей с дочерями. Вот только мамины полные губы, большие глаза и мягкое округлое лицо делают её миловидной. Смотришь на неё и думаешь о доме и безопасности. Я скорее что-то вроде сумбурной второсортной копии, изо всех сил пытающейся соответствовать.

Я задаюсь вопросом, о чём она хочет поговорить. Я снова забыла помыть посуду? Но нет – мы вчера отфильтровали немного воды. Сегодня вечером её не будет. Мы вынуждены экономить воду для нашей единственной мариленихи. Хотя какое применение мы можем найти для неё сейчас, мне неведомо. У нас нет самца, с которым её можно было бы свести. И она в любом случае специфичный экземпляр. Ни один земельщик не хочет купить её для гонки славы. Думают, что её сглазили.

– Больше не разговаривай так с отцом, – говорит мама. Я потрясена и уже собираюсь возразить, но меня останавливает пустота в её голосе. Мамина усталость давит на меня. Она гладит меня по волосам, абсолютно чёрным по сравнению с их с Лирией бронзовыми. – Ты и так уже делаешь многое. Вы оба с Эмриком. – Она удерживает мой взгляд своим. – Земельщики видят, как мы приручаем мариленей, а всё, что выглядит как власть в руках съёмщика, обжигает их кровь. Но остерегаться следует страхов и зависти нам подобных. Край отщепенцев – опасное место для жизни, всегда помни об этом. – Я раньше думала, что родители преувеличивают то, как люди нас воспринимают. Но стоило мне пойти в школу, и это стало ясно, как морские кристаллы. Там нам не место. Только здесь, друг с другом. – Помнишь, о чём ты мечтала больше всего?

Несмотря на тьму, наступающую на меня со всех сторон, я бормочу:

– Летать.

Мой тон вызывает улыбку и на лице матери.

– Ты не дашь отцу и малейшего повода выместить на тебе свой гнев снова. Поняла? И пообещай мне сегодня, что никогда не прервёшь свой полёт.

Она может говорить обиняками сколько угодно, но решение отца не идёт у меня из головы. Сегодня я видела, что с нами сделает нехватка денег. Не успей Крейн вовремя…

– Как мы оплатим новое лечение Лирии, мама? Как выберемся из долговой ямы?

– Я не позволю, чтобы одна дочь пожертвовала собой ради другой. – Она переходит к гневной решимости. Я никогда прежде не видела её такой. Дальние родственники и друзья рассказывали мне, что мама раньше смеялась и выражала своё мнение столь открыто, что это всех раздражало, а папа смотрел на неё так, словно она была для него целым светом, и был по уши влюблён.

Теперь это звучит как мифические истории об эмпирейских старейшинах.

Сколько себя помню, она всегда прощала отца. Он думает, что мы не знаем. Вот только сложно не заметить синяки на теле матери, когда обнимаешь её и она вздрагивает от боли.

Как вдруг до меня доходит, что мама делала все эти годы.

Я держу язык за зубами.

Именно тихие страдания матери определяют моё решение. Я ни за что не отправлюсь на рынок невест совета, но и не стану просто сидеть сложа руки, как папа.

Вопреки усилиям отца, я так и не научилась сдаваться.

Глава 4

Я ухожу из дома до того, как Эмрик проснётся. Может, он и слабее физически, но наверняка пришёл в себя достаточно, чтобы взвиться, если узнает, что я собралась на чёрный рынок базы. Официально это заброшенный склад. Так что, конечно, торговцы-съёмщики могут хранить там товары в течение недолгого времени и грызться друг с другом, никому не мешая. Однако, как и всякое явление, на которое земельщики закрывают глаза, это место немногим больше, чем центр незаконной торговли и криминальное гнездо. А ещё пристанище мятежников.

Так что нужно убедиться, что Эмрик не идёт за мной.

Я прошмыгиваю в укрытую брезентом сеть кварталов съёмщиков. Испещрённый ручейками воды и слоями мёртвых жуков белёсый переулок ведёт дальше в район, от которого родители велят детям держаться подальше. Стены натурального чёрного цвета разрисованы грубыми граффити, выцветшими символами банды отступников «Ковчег свободы» и смолой, оставшейся с графенофильтрующих заводов.

Вот только опаловые трущобы, как их называют земельщики, мне никак не обойти. Здесь живёт Крейн. Вернее, отец-земельщик бросил её здесь, когда она появилась на свет, а её мать-съёмщица умерла при родах. По его словам, обязанность отца – выплачивать ежемесячное пособие в обмен на её согласие никогда его не искать.

Истёртая, покрытая коркой дорога приводит к камням, торчащим над водосточными трубами то тут, то там. Воздух наполняют ужасные резкие запахи. Дома здесь – голые пещеры, даже без решётчатых ставен, как в других кварталах.

Одна из соседок Крейн окликает меня.

– Не видела моего сына? Он ушёл в лавку на углу.

Этот вопрос поражает меня, словно удар. Как всегда.

Её сын – съёмщик, который однажды просто исчез. Вероятно, его бросили в океан правоохранители-земельщики за то, что он сделал. Может, плохо отозвался о совете и на него донесли. Или сделали козлом отпущения. И нам не следует это обсуждать. Если мы не хотим быть следующими.

Охотники играют в игру со смертью. Но мы всегда возвращаемся с края пропасти. Я ни разу не теряла близкого человека. Никогда не знала, каково это – смотреть в пустоту и пытаться вспомнить, как всё было раньше.

– Прости, Ремида, – говорю я старушке в сотый раз. – Нет.

– Он скоро вернётся… – Она скрывается за жестяным листом, служащим дверью.

Мне бы следовало что-то сказать. Утешить её. Случись подобное с нами и останься мама одна, мне бы хотелось, чтобы кто-нибудь проявил участие.

Но тут я замечаю плакат, приклеенный к двери Крейн.

Это приглашение от «Ковчега свободы» с одной фразой, напечатанной жирным шрифтом:

«ДОЛОЙ БОГОВ, ДОЛОЙ ЗЕМЕЛЬЩИКОВ».

Уж поверьте: Крейн всюду найдёт друзей, даже среди мятежников. Я срываю лозунг с двери, прежде чем в неё постучать.

Крейн отвечает с помятым лицом. Волосы собраны на макушке, отчего брови с острыми краями кажутся более угловатыми, чем обычно. Татуировка в форме буквы «С» покрывает большую часть правой стороны лица. Она, наверное, только что встала с постели, но в ушах у неё уже поблёскивают камушки.

Зевая, Крейн произносит:

– Чего тебе надо посреди ночи?

Я протискиваюсь мимо неё.

Тесные стены комнаты вытесаны из островной зазубренной чёрной породы. Здесь ничего нет, не считая плоского валуна, который мы выудили из моря. Крейн использует его в качестве стола. Прямо сейчас на нём стоит глиняная миска, до краёв наполненная апельсинами в сиропе. Я беру ломтик, позолоченный липкой патокой. Такое кушанье – роскошь.

– Слуга отца-земельщика сказал, что тот пребывал в хорошем расположении духа. Даже предложил подкинуть ещё один билет на арену, если надо.

– Гонка славы в самом деле поднимает всем настроение, а? Даже твоему отцу-земельщику, предпочитающему сохранять анонимность, – замечаю я.

– На очереди новость о твоём старике, который наконец-то займётся делом и перестанет обвинять тётушку Лилу в своём скудоумии.

Какой бы мрачной ни была шутка, я смеюсь.

– К слову об этом, я иду на базу. Нам нужны деньги.

На чёрном рынке базы можно найти что угодно. В частности того, кто займёт вам денег. Даже запасы медикаментов – их всегда можно пронести контрабандой на борт парома до острова Чандрабад, где медицинский центр университета породил целый мир нелегальных препаратов.

Чтобы попасть туда, я должна пройти через Террафорт, не вызывая подозрений, и мне нужно, чтобы Крейн прикрыла меня.

На лицо подруги падают не знакомые мне тени.

– Ты не обязана ничего делать.

– Аптекарь сказал, что взыщет долг через неделю. Не думаю, что земельщик оставил тебе столько серебра, что ты можешь погасить нашу задолженность и позаботиться о себе.

– Недалёк тот день, когда Варману придётся решать проблемы самому. Или когда Эмрик начнёт лучше думать головой. Но этого не произойдёт, если ты не перестанешь подтирать за ними.

Я уязвлена. В отличие от некоторых, у меня нет благодетеля, который, несмотря на совершённые ошибки, следит за тем, чтобы я была сыта, не проработав за всю жизнь и дня, или расплачивается с фармацевтами.

– Неважно, чья это вина, – огрызаюсь я. – Беда в том, что мама с Лирией будут страдать.

– Если продолжишь жить ради всех, кроме себя, никогда не покинешь остров.

Паточная сладость апельсина во рту превращается в песок. Я пришла сюда за помощью Крейн, не нравоучениями.

Так ли легко покинуть мир, в котором только вода да десять участков земли на тысячи миль во всех направлениях? Есть только два способа выбраться отсюда: выйти замуж, как сказал папа, или сбежать.

Учитывая то, что происходит с мамой, я скорее прыгну в кишащий рапторами океан, чем стану чьей-то женой. А побег? Ха. Этот способ вообще не в счёт.

На меня откроют охоту.

И, скажем, мне удастся сбежать: как я буду жить без мамы с Лирией? Мамы, жизнь которой вращается вокруг нас, которая терпит нашего никудышного отца ради нас. И Лирии, младшенькой, которая напоминает нам каждый день, что мы всё ещё люди и способны любить.

Как Эмрик будет без меня? Посмотрите, что случилось вчера.

– Корал, – раздаётся пронзительный голос Агаты, попечительницы Крейн. Она стоит в дверях, голова и лицо замотаны шарфом, хотя она в помещении. Должно быть, Агата заметила повисшее между мной и Крейн напряжение, поэтому пытается сменить тему. – Ты пойдёшь регистрироваться на гонку славы позже, дитя?

– Я здесь как раз для этого, Агата, – вру я с улыбкой. Регистрация – последнее, о чём я думаю, но я скажу что угодно, чтобы вытащить Крейн на улицу. Я поворачиваюсь к ней. – Ну же, присоединяйся. А не то я пойду одна. – Пусть теперь скажет «нет». Сейчас посмотрим, как Агата воспримет её отказ. Наверное, решит, что мы поссорились, что лишь вызовет у неё подозрение, что Крейн вместо этого проводит время с мятежниками. А это никому не нужно.

Крейн ещё не открыла рот, а её хмурый взгляд уже говорит то, что мне нужно знать.

– Ладно, иду.

Солония сужается посередине, к юго-западу от нашего жилища. Западная сторона острова представляет собой отвесную скалу, возвышающуюся изолированным пиком. Внутри находится лощина, которую земельщики превратили в свой дом, Террафорт.

Вход в Террафорт наполовину уходит под землю. По обе стороны большие башни, увенчанные сиренами, чтобы приглядывать за океаном. Откидная дверь, выполненная целиком и полностью из заргинина и дважды упрочнённая, поднята, словно навес. Приди однажды Панталасса взыскать свой долг с человечества за то, что оно всё ещё не покинуло сушу, дверь выдержала бы её силу, защитив всё, что внутри.

Вход ведёт на площадь с высокими сводами. На острове нет такого места, где бы вы не ощущали на себе всевидящий взор вершины, хотя Террафорт на девяносто процентов расположен под землёй; уровень за уровнем вырублены в грунте, давая кров всему населению земельщиков Солонии.

Съёмщики, оказывающие услуги и приторговывающие, несут свои товары под землю.

Террафорт как обычно заставляет меня почувствовать себя маленькой. Я больше не вижу небо, каким бы жестоким оно ни было без скайи. Обзор на внешний мир открывается только с западной стороны: панорамное окно с толстым защитным стеклом, предназначение которого – пропускать свет в сумерках. В то время как жилища съёмщиков незатейливы, просты и убоги, те, что предназначены земельщикам, кажутся мягче, более подходящими для людей.

Площадь переполнена в ожидании регистрации на гонку славы. Я замечаю туристов и претендентов на участие в состязании с других островов. И всюду, куда ни глянь, возница-фаворит этого года ухмыляется с глянцевых рекламных плакатов.

Дориан Акаян – сын именитого земельщика, потомок одного из основателей острова.

Одетый в серебристо-малиновую куртку, он выглядит так, словно тонет в собственном тщеславии, как будто он спас этот мир, а мы, все остальные, здесь гости.

Впервые за долгое время не хочется думать о нём плохо, но, полагаю, родившемуся земельщиком веры нет.

Я слишком увлечена испепелением рекламного плаката взглядом, когда оказываюсь в толчее земельщиков. Не могу не заметить, как сильно отличаются от нас те, кто живёт и умирает под поверхностью. Они сияют независимо от цвета кожи. Кости у них либо слишком острые, либо чересчур гладкие, что свидетельствует об отсутствии повреждений от пребывания на солнце. Нет признаков сломанных и затем неправильно сросшихся костей, кое-как зашитых после ранения глаз, и никаких татуировок. Вместо этого у них терпкие духи, нанесённые поверх ярких туник и платьев, распущенные волосы, шёлковые ленты и украшения из бисера. Море лиц расхаживает с высоко поднятыми подбородками. А как же: чудовищные создания не прокрадываются в Террафорт и не сжирают целые семьи. Никто не пикирует и не улетает, крепко ухватив жертву когтями. Сборище посмеивается. Их не заботит, преграждают ли они кому-нибудь путь. Съёмщики уступают им дорогу, даже если тащат тележку, нагруженную товаром.

Продолжить чтение