Следствие ведёт сердце

🙤 · Новый друг · 🙦

И снова та же песня: с трудом подавляя зевоту, я жду от кофейного автомата чуда, которое поможет разлепить мои уставшие веки. Кто-то вместо того, чтобы наслаждаться своим выходным, которого не было с незапамятных времён, всю ночь вносил правки в базу данных, словно переписывал страницы судеб других.

Обожаю, твою мать, эту рутинную рутину.

Глаза стали косить уже после трёх из пяти описанных мной случаев, которые до сих пор остаются нераскрытыми. И это полная задница, которая означает ночные выезды при необходимости. В такие моменты шеф сам звонит на рабочий дохленький телефон, выданный агентством, извиняется за столь поздний час и просит приехать на место.

Ага, сто раз.

Реальность такова, что в трубку я слышу только второпях надиктованный адрес. А если в то же мгновение, когда он заканчивает невнятно тараторить из-за своей картавости, не отвечаю: «Да, Анатолий Сергеевич, выезжаю», то за адресом последует громкое и недовольное: «Уволю к чёйтовой матейи!». И ещё много красноречиво сказанных мне вдогонку слов.

Откуда столько скопилось дел?

Да всё просто, думаю я, входя в кабинет и замечая, что соседний стул пуст.

Часы показывают 8:45.

Где носит этого мелкого хомяка? Мы ведь должны начать работу в девять.

Если эта скряга заметит его уже второе опоздание за эту неделю, а сегодня только среда, про такие слова, как «премия», «выходные» и «отпуск», можно будет забыть на этот год уж точно. Октябрь только начался, а уже такие мрачные перспективы.

Смысла ждать напарника нет. Нужно эту электронную версию «долгов» распечатать, подписать и зайти к начальнику за новой порцией «хвалебных» слов о том, какие мы «трудяги» и такие работники буквально «на вес золота». Ведь шефу приходится ещё и платить нам, когда он, вероятно, рассчитывал на простые бартерные отношения, набирая сотрудников в частную организацию.

Однако стоит мне посмотреть на настенные часы, которые отсчитали десять минут с начала рабочего дня, как по коридору разнеслось эхо шагов. Нетрудно догадаться, кто это будет, даже не глядя на прозрачные перегородки между кабинетами. Вспомнишь же…

– Доброе утро, босс! – раздаётся голос Макса, и он бесшумно прокрадывается в кабинет, держа в руках два стакана, от которых уже знакомый мне запах распространяется по всему помещению. На нем темные широкие джинсы и оверсайз толстовка в молочных тонах. Русые волосы завились от влажности за окном еще больше, чем прежде, и похожи на кучеряшки от барашки.

За ним, как будто это было его собственное агентство, заходит незнакомый парень, чья наглость заставляет мою бровь недовольно дёрнуться, а взгляд уже медленно поднимается с его люксовых кроссовок вверх.

– О, Леон, это новенький! Встретил его у входа в отдел, кофею вот вам прихватил… – Его взгляд скользит к моему краю стола, где уже стоит такой же чёрный картонный стакан, и Макс добавляет с сомнительной улыбкой: – Но если ты уже взял, то будет моим.

Напарник предлагает один из стаканов новичку, который уже с опаской косится на его содержимое.

– Пожалуй, откажусь, – с лёгким оттенком брезгливости произносит он. – Даже в самые трудные дни я не притрагиваюсь к такому. – И, словно вспомнив о простых правилах приличия, парень достаёт руку из кармана джинсов и протягивает мне: – Лео, значит? А я – Антон.

В голове уже сформировалась едкая рифма к его имени, которую мой язык норовит выплюнуть ему прямо в раскрытую ладонь. Друг нервно ставит кофе на стол и спешит опередить, уловив мой взгляд исподлобья:

– Э-э… Не Лео, а Леон! Не называй так, ему не нр…

– Не нравится своё же имя? Почему это? – с усмешкой спрашивает новенький, словно дразня.

– Не твоего ума дело, Антон, – резко обрываю я.

Последнее прозвучало так, словно я действительно спереди ещё и букву добавил, а «т» сменил на «д». Однако парень не ответил на выпад. И нет, не потому, что ему нечего было сказать, просто наше знакомство прервал шеф, позвав того в кабинет.

Его счастье.

Пробудь он здесь ещё хоть минуту, на одну порцию этого дешманского вонючего пойла на моём столе стало бы меньше. Благодаря напыщенному сопляку, который едва ли достиг 20-летнего возраста, во мне вновь закипает кровь, и мой тяжелый взгляд уже падает на запыхавшегося Макса.

– Время.

Тот спешно вскидывает большую руку, глядя на свои наручные часы.

– Почти половина, а что? Сегодня совещание?

– Если только по поводу твоего увольнения. Какого хрена ты повадился опаздывать? У нас дел ворох и телега.

Парень бросает свой рюкзак к столу напротив и брякается в кресло на колёсах, отчего то начинает поскрипывать.

– Толик отправил вчера на ночнуху, – зевает он, потягиваясь. – Пока добрался домой, уже рассвело…

– И что?

– А потом позвонили из больницы и спросили про обстоятельства наезда на ту девку…

– Чего? Ты, дурак, человека что ли сбил? – Я в недоумении смотрю на него, надеясь, что мне это послышалось из-за недосыпа.

– А я разве не рассказывал? – удивляется Максим. – Видимо, из-за твоего «отличного» утреннего настроения я всё позабыл. Да и новенький этот с панталыку сбил…

– Надо было его на пороге и оставить. Мы не приют для избалованных мажоров, чьи родители вручили им новенькую игрушку в виде юридического диплома, – небрежно бросаю я. – Так что с женщиной? Она жива? И как вообще ты умудрился…

– Да она сама бросилась под машину! Ей повезло, что я медленно катился с горки…

– И, конечно же, ты не пялился в телефон? – не упускаю возможности подстебнуть, зная о его любимом занятии за рулём.

Друг замирает. Взгляд его тревожно скользит по стаканам, и он тянется к одному из них. Я, словно в порыве, хватаю за запястье, от чего Макс вздрагивает и торопливо выдаёт:

– Да моська моя писала, я отвлёкся лишь на миг, а она тут как тут, из ниоткуда! Ещё и ни единого фонаря! Проклятый центр.

– Идиот, – не сдержался я и глубоко вздохнул.

– А ты чего с нашим кофе? Ты же не пьёшь его?

– Не было времени, чтобы по Старбаксам бродить. Я надеюсь, этого индивидуума не к нам на подмогу подыскали?

– Не-е, к Саньку пойдёт, там похлеще… – Заметив мой недовольный взгляд, напарник сразу умолкает. За висяки нас тоже по головке не гладят.

И правильно делает.

Я ни спавши, ни жравши, ни ср…

Ничего не успевший я, разгребаю кучу этой бумажной волокиты, и настроение у меня даже не просто в минусе. Осталось получить повторный выговор от шефа, и можно сказать, что на сегодня все пункты из планера выполнены успешно.

Стрелки часов неумолимо приближаются к обеду, и я жажду насладиться хотя бы крепким эспрессо через дорогу, потому что к той бодяге я даже не смог притронуться. Пить воду с кофейным жмыхом – это верх извращения даже в новой для меня реальности.

В коридоре начинается возня, и аромат домашней еды окутывает каждый уголок, проникая в самые потаённые щели кабинета. Голод, как взбушевавшийся волк, терзает изнутри, и я, не в силах сдержать ещё большей нервозности, порываюсь закрыть дверь – ведь документы ещё не готовы, а значит, я не могу позволить себе даже этот чёртов законный перерыв. Высунувшись в проход, тянусь к ручке, но тут взгляд останавливается на знакомом лице, что маячит справа. Тяжело вздохнув, я знаком приглашаю войти.

Женщина с измученным видом едва ли перебирает ногами, дотаскивая своё истощённое тело до стула возле моего рабочего места. От этой картины аппетит тут же улетучивается, сменяясь горьким состраданием. А при воспоминании о том, что мы так и не нашли её дочь, в душе закипает злость на самого себя. И я не понимаю, какие слова подобрать вновь, чтобы не пришлось вызывать бригаду медиков в участок, поскольку боюсь, что мой очередной отрицательный ответ станет для неё последней каплей.

Боковым зрением замечаю, как Макс старается дать дёру, стыдливо потупив глаза, потому что знает эту женщину так же хорошо, как и я.

Ну уж нет. Будет сидеть и слушать, как дорого нам обходятся его опоздания и лень.

Взяв оставшиеся бумаги, я с тяжёлой душой кладу их на стол напарника, бросая на него взгляд, полный укора. Он обречённо вздыхает, уступая моему натиску, снова опускается на стул. А я возвращаюсь к себе, пытаясь успокоить сердце и не сказать лишнего.

– Вера Василь…

– Вы нашли мою девочку?..

В горле образуется ком, разом перекрывающий доступ к кислороду, и я не могу. Просто не могу сказать ей снова «нет», когда она смотрит на меня своими пустыми, лишёнными цвета глазами, под которыми отчётливо видны тёмно-синие круги от недосыпа и опухшие от слёз веки. Но в этих глазах также мелькает проблеск надежды, что мой ответ не начнётся со злосчастной буквы «н». Я вижу, как она ждёт моего ответа, как её сердце замирает в ожидании. И я понимаю, что не могу разрушить эту хрупкую надежду. Не могу снова причинить ей боль.

Вот только я не умею или, вернее, не желаю лгать.

Особенно там, где мой долг – искать и спасать людей, чего бы мне это ни стоило. Однако ещё больше я не хочу давать ложные надежды. Её случай не первый и, увы, не последний. И здесь гораздо больнее, чем в обычной криминальной драме или в трагедиях самоубийств. Ведь отыскать без вести пропавшего человека – задача невероятно сложная, а порой и вовсе невыполнимая…

– Послушайте…

– Это «нет»?..

– Мы прилагаем все усилия, чтобы найти вашу дочь, но это требует времени и терпения…

– Сколько ещё вы будете меня кормить обещаниями о каком-то там терпении, когда прячетесь в своих норах, даже не пытаясь её отыскать? Мой ребёнок пропал! Исчез буквально из-под носа, и уже больше месяца никто её не видел! И вы говорите, что делаете всё возможное? Если бы я хотела, чтобы моё горе было забыто и закрыто на большой амбарный замок, я бы обратилась в местное отделение полиции, а не в частное агентство! – Её слова полны отчаяния и боли. Слёзы, словно бурный поток, хлынули из глаз, отражая безысходность и материнскую боль. Женщина закрыла лицо руками, и её всхлипы заполнили кабинет. Она не смогла больше сдерживаться, голос дрожал от переполнявших эмоций.

– Мы понимаем ваше горе и делаем всё возможное, чтобы помочь вам, – попытался успокоить я, но слова прозвучали неубедительно.

– Вы не понимаете! – воскликнула женщина, резко подняв голову. – Моя дочь пропала, и я не могу сидеть сложа руки и ждать, пока вы найдёте её! Я хочу знать, что вы делаете для этого, и хочу видеть результаты!

Её взгляд был полон решимости и гнева, она не собиралась отступать. Она была готова бороться за свою дочь до конца, её слова ясно давали это понять.

Стиснув челюсть, я отодвигаю стул и поднимаюсь, чтобы приобнять её за плечи, подумав, что мои жалкие попытки смогут утешить убитую горем мать. Но остаться в стороне я просто не могу.

– Клянусь вам, Вера Васильевна, что сделаю всё, что в моих силах и даже больше, чтобы найти Катю. Я лично займусь её поисками.

Её дрожащие холодные ладошки вцепились в ворот моей рубашки, и, уткнувшись в моё плечо, она заплакала навзрыд. Я поглаживаю женщину по спине и чувствую, как её горе разрывает моё сердце. А уловив напротив ошалелый, где-то даже трусливый взгляд напарника, понимаю, что это дело я буду тащить на своём горбу, как и предыдущие.

Но здесь я уже не отступлю, чего бы мне это ни стоило…

🙤 · Бить или не бить, вот в чём вопрос… · 🙦

Нет, ну здесь однозначно нужно отвлечься.

Просматривая нераскрытые дела и документы в базе данных, я понимаю, что нужен перерыв. Мои мысли настолько перегружены информацией, что с трудом могу сохранять ясность ума, пытаясь логически связать все имеющиеся данные. Попытки уже казались тщетными, ведь часы на кухне съёмной квартиры показывали три часа ночи. Но что может быть общего у двух суицидников, двух потеряшек и бытовухи? Это как пытаться собрать пазл в полной темноте, когда каждая деталь не совпадает с другой, но ты всё равно продолжаешь искать связь, подбирая отверстия и зазубрины вслепую.

А я отвечу: ни хрена общего.

И ничего хуже быть не может, ведь это очередной голяк. Вот в такие времена и накатывают смутные ощущения, типа «это не моя профессия» и тому подобное. Но даже если меня понизят до заведующего принтером, я не уйду. Не смогу. Возможно, моё обучение было продиктовано корыстными целями, и я никогда не мечтал о ночных свиданиях с трупами, но это уже неважно. Я влился в это благодаря одному непреодолимому желанию, которое стояло выше всех остальных – помогать. Помогать людям, оказавшимся в такой же… Да в любой ситуации. Если мои знания и опыт могут кому-то пригодиться в трудное время утраты и горя, значит, я потратил восемь лет жизни не зря. Хотя вряд ли это время можно назвать жизнью…

Как будто стою на краю окружающей меня пропасти, а внизу зияет бездна. И я знаю, что если сделаю шаг назад, то упаду в эту тьму и я никогда не выберусь из неё. Но если сделаю шаг вперёд, то, возможно, смогу преодолеть эти преграды и достичь своей цели. Я чувствую себя как птица, которая взлетает всё выше и выше, преодолевая сопротивление воздуха. Но каждый взмах крыльев требует всё больше усилий, и иногда кажется, что я не смогу подняться ещё выше. Вот только я всё же продолжаю лететь благодаря каким-то невиданным силам.

Чёрт, складывается какая-то сказочная бурда из кабинета психотерапевта. Только конец в ней несчастливый.

Осознавая, куда вновь заводит меня внутренний монолог, я затыкаю этот мрачный голос, чтобы вытеснить эти мысли из головы и сосредоточиться на работе. Иначе рискую сорваться к холодильнику и опустошить ещё одну бутылку дорогого крепкого в надежде забыться.

Не то чтобы я когда-то был фанатом сушняка на следующее утро, но времена меняются, и вместе с ними меняются и реакции организма, помогающие ему справиться с этим испытанием. О том, чтобы «жить и наслаждаться жизнью», речи уже не идёт, а скорее о существовании на грани, как на тонкой льдине, которая может в любой момент треснуть.

От долгого сидения на деревянной табуретке мой зад затёк до такой степени, что я едва ли могу двигаться. Спина в позе креветки, не разгибалась ни разу за вечер, и теперь она отчаянно требует пощады.

Приклеенный к жесткой табуретке, я медленно и с трудом отодвигаюсь, скребя холодную плитку, нарушая тишину, которая прерывалась только тихим тарахтением холодильника. Закрываю ноутбук, чувствуя, как последние остатки трезвых мыслей улетучиваются, а физические силы полностью истощены. Нет больше энергии на поиски новых зацепок по висящим делам. Максу всё-таки придётся оторваться от своих бабочек и заняться работой, если он не хочет переехать на ночные дежурства вместе со спальником.

Мне бы его беззаботную жизнь, где нет места для рутинных переживаний или серьёзных отношений. Это как жить в раю, где нет забот и тревог. Только я ад предпочёл раю.

Правда, если бы мне дали такую возможность, я бы всё равно не отказался от того, что имею на данный момент. Это как держать в руках драгоценный камень, зная, что он твой, несмотря на все искушения окружающих, пусть он сейчас и утерян… Поэтому к чёрту всё это.

Не помню, как оказался в шесть утра у своей квартиры, которую уже несколько лет собираюсь сдавать, но всё не решаюсь. Не понимаю, какого чёрта я сейчас делаю на рабочем месте в семь утра. В глазах порой начинает мутнеть, а я, даже сидя в кресле, не могу контролировать своё тело.

И нет, так рано я здесь не потому, что решил спихнуть Лёху с доски почёта. Просто ноги сами привели меня сюда, а я, видимо, не смог отказать бреду в своих мозгах.

Закинув мятную жвачку в рот, я открываю свой скрипучий ноутбук и снова вхожу в систему. На сегодня намечены грандиозные планы – я намерен распутать дело Кати. Ну, или хотя бы продвинуться вперёд, выйти из мёртвой зоны. Не знаю, жива ли она, но неопределённость гораздо хуже, чем надежда на светлое будущее, которого, возможно, и нет.

Поэтому я уже продумал план действий. Как бы мне ни хотелось это признавать, но нужно снова поговорить с её матерью, потому что не может быть, чтобы девушка семнадцати лет просто исчезла в…

Мысли обрываются, и их тут же сменяют другие.

– А что, если …?

– Нет, это невозможно. Как невозможно, чтобы солнце взошло на западе.

– А если всё же это одно и то же?..

Маленький росток надежды пробивается сквозь асфальт, несмотря на все преграды. Из минусов – я теперь говорю сам с собой.

Не знаю, то ли это алкоголь ещё не выветрился из моей головы, то ли мозг, лишённый сна, действительно работает быстрее, но я основательно устраиваюсь за столом и открываю на ноутбуке общую базу данных. Спустя час изучения груды информации по пропавшим без вести у меня получилось собрать внушительный файл с зацепками. Однако он совершенно меня не радует, ведь только одного человека из всех удалось найти. Мёртвым.

Внутри что-то болезненно сжалось, но изо всех сил стараюсь прогнать все мрачные мысли, и начинаю копать глубже. Ощущаю себя не лучше археолога, ищущего древние сокровища в детской песочнице. Шансов, что мы найдём нечто ценное, у нас примерно поровну.

Ранние пташки начинают потихоньку заполнять офис, и я замечаю как раз того, кто мне и нужен.

– Некит, на пару слов!

Невысокого роста светловолосый парень заходит в кабинет и пожимает мне руку в знак приветствия.

– Ты чего, с ночного, что ли? Или отмечал чего? – усмехается он, явно намекая на амбре, исходящее от меня.

– Нет, ты лучше скажи, как у тебя обстоят дела с глухарями пропаж за этот год?

– Как-как… – Молодой человек потягивается и зевает. – Никак. Жопа какая-то. Даже кинологи руками развели. Все словно в воду канули. Опережая твои вопросы, хочу отметить, что мы проверили все водоёмы, канавы и даже канализационные системы в городе. Из-за этих нераскрытых дел статистика ушла в ту же воду… Про годовой отчёт даже думать не хочу.

– А можешь мне копии дел дать? Я в долгу не останусь.

– Слушай, я понимаю, что это важно, но ты хоть представляешь, сколько у нас этих дел? Если я тебе дам все копии, ты месяц будешь разбираться, – он медлит, а потом спрашивает. – А зачем тебе? Насколько знаю, у тебя того же добра не намного меньше.

– Вот за этим и надо. Есть мысля, хотелось бы проверить…

Парень смотрит на меня с сомнением, но в конце концов соглашается и кивком приглашает к себе. Вскакивая со стула, понимаю, что резкий подъём был не лучшим решением. В голове тут же всплывают обрывки воспоминаний о бутылке виски, которую я допил ранним утром в своей квартире. Тогда это было как глоток свободы, но теперь ощущаю себя как корабль без руля и рулевого. Без управления и ориентации в пространстве. Приходится глубоко вдохнуть, чтобы немного успокоить внезапное головокружение и подкатывающую тошноту.

Предоставить документы он отказался, однако позволил сделать фото. Его решение было «безопасным», если можно так сказать: передача оригиналов документов в мои руки могла бы привести к нежелательным последствиям. Если же с документами что-нибудь случится, шкуру то спустят с него. Если быть до конца честным, то копирование документов и их фотографирование также запрещены. Ведь это не просто висяки. Это «элитные» висяки. Речь идёт о десяти пропавших девушках, из состоятельных и влиятельных семей, которые исчезли примерно за последние девять месяцев. Это расследование требует максимальной осторожности и внимания к деталям.

Совпадение? Не верю.

Только не после изученных вдоль и поперёк «потеряшек» из открытых дел ещё нескольких коллег. И картина действительно ужасающая. Но моя догадка может оказаться правдой, а это означает, что это далеко не конец пропажам. Хотя вряд ли эту версию не проверили бы в первые дни. Она вертелась у меня где-то на подкорке, но почему-то не попала в поле зрения раньше.

Ощущение, как будто в большой и просторной комнате убрали все источники света, кроме маленькой свечи. Но ты сидишь и видишь зловещие тени, разбросанные везде. И их гораздо больше, чем вещей.

Моя догадка подобна тонкой нити, которая тянется сквозь густой туман неопределённости. Её можно увидеть только в том случае, если знаешь, куда смотреть, но даже тогда её легко упустить из виду. И вот как только ты по этой нити доходишь до какой-либо точки, кто-то невидимый меняет курс. Каждый раз, когда мы думаем, что нашли его, он снова исчезает, оставляя лишь пустоту и страх среди такого же тумана.

Изучив дела Никиты и сопоставив их с информацией, полученной от других дел, я потратил целый час на анализ. В итоге в моём блокноте появились первые записи:

На этом, к сожалению, всё.

Хотя можно было бы добавить ещё несколько пунктов, но есть одна проблема. Все девушки жили в разных концах города. У них нет одного спортзала, который они все посещали бы, излюбленного клуба или бара. Это исключает возможность единого места, где они исчезли. Это, конечно, существенно усложняет задачу, но я не собираюсь сдаваться.

Шея затекла, и я чувствую, как напряжение сковывает тело. Хочу размяться, но, не успев встать и понять, что передо мной, резко спрашиваю:

– Твою мать! Что ты делаешь?

Макс, глазеющий на меня сверху, доедает эклер и с явным наслаждением облизывает пухлые пальцы, покрытые кремом.

– А я думал, ты и во сне работаешь, – бормочет он с набитым ртом. – Я тут уже минут пять стою, а в ответ только твоя щёлкающая ручка. Нервишки шалят?

Его ехидный тон раздражает, отчего тяжело вздыхаю. Нервы и правда ни к чёрту…

Друг начинает принюхиваться и хмурится, разглядывая последний эклер в коробке.

– Они что, с коньяком? А я и не заметил… – Он снова сует нос в коробку и бросает косой взгляд на меня. Я возвращаюсь к своим заметкам, стараясь не обращать внимания на его слова: – Или это ты с коньячной пропиткой?..

Теперь Макс пытается обнюхать меня, но отмахиваюсь от него, сетуя на занятость.

Он, как обычно, задал бы всего один вопрос.

Но этот вопрос попал бы прямо в десятку. Как обычно, чтоб его…

Однако сейчас меня спасает шеф, нагрянувший с новичком. Первый требует Макса к себе в кабинет сразу же, пока второй занимает место друга, чтобы продолжить наш любезный разговор вместо коллеги.

Вот это ты не вовремя, Антон.

Анатолий Сергеевич застыл в проходе, терпеливо ожидая моего напарника. Его лицо неодобрительно кривится, а нос морщится от неприятного запаха. Спасибо Максу, который решил спихнуть моё алкогольное фиаско на свои эклеры, оставив коробку на своём столе.

– Для кого-то утро не совсем доброе, да?

Парень, который ещё вчера был с тёмными волосами, теперь стоит с почти белыми. Единственное, что выдаёт крашеные волосы, это его жгучие чёрные брови. С трудом подавив усмешку, я игнорирую его протянутую мне руку и вопрос. Он ухмыляется, убирает руку обратно в карман классических синих брюк и усаживается на край стола напарника ко мне спиной. Указательным пальцем двигает к себе маленькую бежевую коробку с последним эклером.

Если вместе с его приходом появилось легкое раздражение, то сейчас оно нарастает, превращаясь в злость, которая, подобно вулканической магме, готова вырваться наружу. Его вседозволенность, хамство и пренебрежительность выводит из себя. Особенно остро это ощущается, когда вспоминаю, как шеф осыпал его буквально пару минут назад похвалами, словно золотыми монетами, хотя он здесь и полноценного рабочего дня не провёл. За какие такие заслуги, интересно?

– Любопытно, где он взял такие эклеры. Лео, ты случайно не в курсе? Я бы прикупил на обратном пути. Правда, виски они использовали даже не среднего качества…

Вот, кажется, и превратилась.

Отшвыривая кресло назад, я резко подаюсь вперёд, ухватив сопляка за шкирку, и с силой дёргаю на себя. Впечатав его спиной в стол, сквозь стиснутые зубы цежу:

– Не забывай своё место, Антон. Твоя задача «принеси-подай» ещё не переросла в «управляй и властвуй». Я Леон. Больше предупреждений не будет.

Каждое брошенное ему слово пропитано ледяным холодом и сталью, а если бы мои глаза могли метать молнии, в мире стало бы на один труп больше. Я чувствую, как напряжение в комнате сгущается, и воздух становится почти осязаемым.

Швырнув его со стола в сторону, как щенка, собираюсь забрать свой исписанный блокнот и уйти. Собирался. Пока он не открыл свой поганый рот:

– Смени имя, Лео, если оно тебе так противно! Денег одолжить для оплаты госпошлины?

Но у него нет возможности язвить дальше, так как мой кулак влетает в его напыщенную харю.

Треск.

Только непонятно чей.

Однако, видя, как из его носа брызнула кровь, можно догадаться.

Вроде я выплеснул эмоции. Поставил его на место. Но, видимо, мозгу этого мало, как и моему зудящему кулаку, который вновь замахивается. Если бы не парни из кабинета напротив, которые начали нас разнимать, я бы вышиб ему и несколько зубов в придачу.

– Да я засужу тебя, сука! – в бешенстве бросает Антон, запрокинув голову и вытирая с лица льющуюся кровь.

– Ты ещё говорить можешь? Добавить, что ли?! – рычу в ответ, тут же сжав кулаки до онемения.

Один из коллег пытается остановить меня и встаёт между нами.

– Эй, Леон, остынь! Сдался он тебе! Толик не похвал…

Не успевает наш благодетель договорить, как этот самый «Толик» вбегает в кабинет, а за ним и Макс с выпученными глазами. Наверняка в голове друга сейчас крутятся такие слова, как «ночное… ночные дежурства» и «мокруха», потому что после воплей новичка о сломанном носе мне ничего хорошего не светит.

Плевать. Но язык никому не дам развязывать. Иначе нос на лице явно будет лишний. Вот как раз такой день и настал для Антона.

🙤 · Персиковые мечты · 🙦

Я не буду рассказывать о том, как шеф орал: «Уволен!», потому что он этого не говорил. Зато он дал мне на сегодня отгул со словами: «Чтоб духу твоего здесь не было до конца дня!»

Этот сопляк сам напрашивался на «горячий приём» с первой же секунды, как вошёл в наш кабинет. Я лишь осуществил его прихоть – привлёк внимание всех в офисе к его показушной персоне.

Жалею ли я о том, что произошло?

Да, жалею. Так жалею, что рука, словно по памяти, сжимается вновь, вместе с уже влажным листком из блокнота с заметками.

Сидя сейчас в баре неподалёку от съёмной квартиры и размышляя над полученной за день информацией, я делаю пометки на мятом клочке бумаги. К уже имеющейся информации добавилось немногое, но каждая деталь важна. Поэтому после той стычки в офисе я вернулся домой, где уже полностью протрезвел, переоделся (те вещи замарал своим высокомерием один г… Антон) и наведался к двум заявителям, а к одной из них уже в четвёртый раз. И чёрт. Лучше бы я стоял столбом и дал себе навалять этому новичку в ответ, чем видел это снова и снова.

Вера Васильевна, мать пропавшей 17-летней Кати, выглядела даже хуже, чем вчера. Её растянутый «бабушкин» халат висел на ней бесформенно, полностью лишённый жизни взгляд казался потухшим, а волосы, собранные в неаккуратную гульку, заметно поседели с нашей первой встречи. Несмотря на то, что ей всего 47 лет, она выглядит гораздо старше своих лет, видно бремя утраты и тревоги оставило неизгладимый след на её внешности и самочувствии.

Ничего нового она мне так и не рассказала. Катя была ответственной, доброй и домашней девочкой. После школы она сразу шла домой, не увлекалась вредными привычками и всегда вела себя скромно. За день до исчезновения, с пятницы на субботу, ночевала у одноклассницы. К той я тоже наведывался. «Мы посмотрели фильм, а потом легли спать», – весь её ответ.

Конечно, со всеми пропавшими могло произойти что угодно. Однако, как можно объяснить полное отсутствие каких-либо зацепок? Это вызывает серьёзные сомнения и вопросы. В таких ситуациях каждая деталь имеет значение, и отсутствие ключевых улик только усиливает беспокойство и тревогу. Пропала девушка и впрямь из-под носа матери. С её слов, они разделились в продуктовом магазине, а дальше дочь как сквозь землю провалилась. Я также общался с другой женщиной, у которой пропала внучка в том же районе. Их истории поразительно похожи: тихая, скромная девушка двадцати лет, никогда не имевшая проблем с законом, неделю назад уехала утром на учёбу и не вернулась.

Размышления прерывает дребезжащий на беззвучном телефон.

Макс. Звонит, оказывается, уже во второй раз. Я и не заметил.

– Леон, ты где? – с одышкой спрашивает он. На фоне противно пищит датчик ремня безопасности.

– Чего хотел? Я занят.

– Ты в норме? Антон поднял на уши весь…

Услышав имя, на которое у меня быстро образовалась аллергия, я невольно закатываю глаза.

– И пристегни уже этот чёртов ремень. – Перебив напарника, кинул напоследок и сбросил.

Меньше всего мне хочется сейчас слушать про этого персонажа из сатир. Тем более на трезвую голову, которая, словно воздушный шар, начинает раздуваться от собственных мыслей, и без всяких Антонов.

Так о чём же я думал до этого звонка?

Глядя на исписанную бумажку в руке, чувствую, как к горлу подкатывает горечь, будто проглотил что-то несвежее. Чёрт, это чувство знакомо мне уже слишком хорошо.

Кажется, я схожу с ума. Потерялся в лабиринте собственных мыслей и не могу найти выход.

Откинувшись на спинку небольшого углового дивана, я пытаюсь закрыть глаза и выдохнуть, но перед ними стоит только одна картина, яркая и чёткая, как фотография, сделанная в момент вспышки. Снова Вл…

– Вот как в воду глядел, а!

Кто-то пытается выхватить бумажку из моей расслабленной руки. Рефлекторно сжимаю ее пальцами, вот только в них остаётся лишь уголок от листка.

– Я ведь мог тебе и в пятак дать. Инстинкты самосохранения вообще отключились? – нервно бросаю я. – И как ты здесь оказался…

Девушка с чёрным каре в униформе официантки несёт нам два бокала с выпивкой. Только я ничего не заказывал.

– За счёт заведения, мальчики, – мурлычет она.

– В долгу не останусь, пупсик, – почти поёт Максим на удивление тонким голоском, уже развалившись рядом со мной, и, поглядывая на глубокое декольте девицы, засовывает ей прямо туда несколько тысячных купюр.

Воспользовавшись моментом, я вырываю бедный листок обратно. Хотя разобрать, что на нём было написано до моих «раздумий», практически невозможно. Замечая уже и косой взгляд Макса, прячу этот листок в задний карман джинсов. Уж за задницу он меня хватать уже не будет. Я надеюсь.

Его лицо меняется на снисходительное, даже где-то жалобное, и я предвкушаю новый нудный разговор, который мне уже не нравится.

– Ты же знаешь, что напиться – это не выход… Тебе пора отпустить и…

– И что? – резко вставляю я. – Отпустить и жить дальше? Найти себе девушку или лучше сразу нескольких, да засовывать им в силикон бабки?

Эти слова вырвались резким порывом, и звучали грубее, чем хотелось, отчего собеседник рядом притих.

Я не собирался его в чём-то упрекать. Но он лучше всех знает, насколько это больная тема… Влада…

– И ты знаешь, что я бы не смог… – почти беззвучно выходит напоследок у меня.

– Но и неосознанно писать везде её имя – это заболевание. Пора лечиться, Леон, и я знаю, как тебе помочь!

Парень разворачивается лицом к барной стойке, которая находится примерно в пяти метрах от нас, и едва повышает голос. Официантка, принёсшая алкоголь, довольно улыбается. Поправив самое важное – свою грудь – она начинает двигаться в нашу сторону.

– Ты получишь в нос быстрее, чем она доцокает до нас, – грубо предупреждаю напарника.

Тот быстро машет ей, чтобы вернулась обратно.

– Сообразительность всё же присутствует. Неплохо, – подмечаю я.

– Ну и зря… – он вновь ловит мой недовольный взгляд и поправляет себя. – Я про то, что зря ты отказываешься от новой жизни… К тому же, может, Влады уже нет в живых, а ты…

– Заткнись, а. Ради тебя же прошу, я сегодня не в духе.

– Да, заметил, «любитель носов»… Но и смотреть на реальность нужно трезво, Леон. Прошло уже столько лет… А ты в почти тридцать лет всё скитаешься по дешёвым однушкам да питаешься готовой едой из «Пятёрки», когда у тебя достаточно всего, чтобы самому дом из золота построить… Ну да ладно, твоё дело, – вдруг на удивление быстро отмахивается парень. – Где был весь день? Приоделся, смотрю?

Кажется, Макс говорит что-то ещё, но его слова звучат нечётко и приглушённо, словно доносятся из-за стены.

Всё моё внимание, все мысли, все чувства сосредоточены на одном слове. Точнее, на имени. Женском имени.

Влада…

Перед глазами возникает странная пелена, и я проваливаюсь в прошлое, переносимый неведомой силой злобной памяти.

Влада отошла в уборную припудрить носик, а я обливаюсь потом в этом смокинге, как школьник на первом свидании.

Я выбрал лучший ресторан в Самаре.

Да, копил. Откладывал каждую заработанную на всевозможных подработках копейку. Но это того стоит. Одна лишь улыбка, от которой на её щечках появляются ямочки, стоит больше всех этих бессонных и усталых до мозга костей ночей.

Ведь я хочу, чтобы она запомнила этот день навсегда. Потому что собираюсь сделать ей предложение…

Для нас должен заиграть скрипач, чтобы создать романтическую атмосферу, официант принести ведёрко, наполненное льдом, в котором охлаждается белое полусладкое вино, потому что она не любит газировку и всё, что с ней связано. Исключительно для нас должны зажечь свечи и ароматические лампы, ведь сегодня этот VIP-столик принадлежит нам. И всего через полтора часа нас будет ждать белый лимузин, ведь ей всегда было так интересно узнать, что же скрывается внутри. Этот вечер должен стать особенным и незабываемым для нас обоих.

Водитель прокатит нас по всему ночному заснеженному городу, начиная с вертолётной площадки и заканчивая старой Набережной с её уникальной архитектурой, которой так восхищается Влада (хотя сам и не понимаю ценности полуразвалившихся зданий и одноэтажных избушек среди новостроек). Но на это она мне бы опять ответила: «Здесь целая эпоха! Столько домов политических деятелей и писателей, в которых они жили!», и я бы просто молча слушал её.

Слушал бы её нежный голосок, словно звон хрустальных колокольчиков, что нежно звучат в тишине, пробуждая в душе тёплые чувства и светлые мечты. Этот голос, как мелодия весеннего ручья, обволакивает слух, даря ощущение покоя и гармонии. Слушал бы рассказы о городе и удивлялся, как в такой маленькой, но умной голове может поместиться столько интересной информации. Интересная она лишь потому, что её преподносит Влада с особой харизмой, а не потому, что меня занимает XIX век или рассказы о стоянии Зои, которыми я сыт по горло с пелёнок. Её рассказы увлекают настолько, что могут вдохновить присоединиться к митингу против сноса ветхого жилья в центре.

В её голосе чувствуется страсть и любовь к родному городу, и это передаётся мне. Я представляю, как мы едем по заснеженным улицам, и она показывает мне на старинные здания, рассказывая их истории. В такие моменты я забываю обо всём на свете и наслаждаюсь каждой минутой, проведённой с ней.

Ноги дрожат, одна рука барабанит по краешку сервированного круглого стола, накрытого алой скатертью, а другая нервно сжимает в кармане маленькую коробочку так сильно, что пальцы сводит от напряжения.

Ожидание тянется бесконечно, как будто время решило взять отпуск. Воздух становится густым и вязким, точно сироп, и я безуспешно пытаюсь ослабить галстук, который, словно удавка, сжимает мою шею. Ком эмоций, состоящий из трепетной любви, радостного волнения, страха и нервного напряжения, застрял на стыке моего самообладания и паники.

Ну где же ты, Лада? Эта мысль пульсирует в голове, сменяясь другой: согласится ли она или скажет, что я тороплюсь?

Взглянув на часы, понимаю, что прошло уже более десяти минут, но Влады до сих пор нет. Внутри закрадывается беспокойство. Чувство, что что-то пошло не так, не покидает меня с момента её ухода в уборную и пронизывает насквозь, заставляя сердце биться быстрее. Я пытался убедить себя, что это виновата моя взвинченность из-за сегодняшних намерений, но теперь это кажется напрасным оправданием.

Я поднимаюсь из-за стола и направляюсь к туалетным комнатам, расположенным за поворотом от главного зала. Но там никого нет. Обе двери в уборную приоткрыты, и внутри пусто. Возвращаясь к столику, прохожу мимо гардероба, и вижу, что её пальто и шарф висят на тех же крючках, что и мои вещи. Она не выходила на улицу. Конечно, Влада могла бы это сделать, но не почти в -25°C в одном шёлковом платье.

Тревога мгновенно разливается по телу, как капля чернил на белом листе бумаги. За считанные мгновения я оббегаю весь двухэтажный зал и заглядываю в отдельные приватные кабинки. Замечаю, что официанты начинают суетиться, но мне не до объяснений. Вылетаю на улицу, но и там ни души. Лишь дневная пурга усилилась, и теперь ветер завывает так, что невозможно открыть глаза полностью. Огромные снежные хлопья с силой ударяют по разгорячённым щекам, обжигая и пощипывая кожу, мгновенно превращаясь в капельки воды. Рука в кармане снова сжимает тёмно-красный бархатный коробок в виде сердца. В виде моего сердца, которое я беззаветно хотел подарить своей девушке сегодня.

Но под рёбрами теперь другие эмоции.

И лишь два слова, пустившие корни вглубь всего моего естества:

«Влада исчезла».

Эти слова вновь проникают в самое сердце, вызывая дрожь по всему телу.

Я метался по залу, как зверь в клетке, лишённый родных степей и лесов, не находя ни малейшего следа. Каждая минута казалась вечностью, а сердце колотилось, как бешеное, пытаясь вырваться из груди.

Я вспомнил, как мы только зашли в этот роскошный, освещённый множеством изящных люстр зал, как её глаза светились радостью и теплом. Теперь этот зал казался мне более пустым и холодным, чем какой-нибудь заброшенный склеп. Чувствовал себя беспомощным, будто ребёнок, потерявшийся в лесу.

Немые свидетели её исчезновения, пальто и шарф, всё ещё висели на тех же крючках. Они были единственным, что осталось от неё в тот день, и я знал, что должен найти её, чего бы это ни стоило.

Этой зимой, 22 декабря 2024 года, исполнится ровно восемь лет с того дня, как я потерял Владу. А вместе с ней и свой покой, сон и здравомыслие. Поскольку почти сразу после её исчезновения (а она именно пропала, а не сбежала, «почувствовав кольцо на шее», как многие твердили, да и твердят до сих пор) я поступил на факультет криминалистики.

Зачем? Всё предельно очевидно.

Как выразилась бы Вера Васильевна, на мои заявления о пропаже человека «вешали амбарный замок». Поэтому каждый раз, когда я покидал отделение полиции с пустыми руками, скрипя зубами, я вынашивал эту мысль. Сначала она не казалась такой уж бредовой. Потом всё же дошло, что это полнейший идиотизм. Только в тот момент я уже оплачивал очное обучение в Москве.

Приходится признавать, что оказался в долговой яме из-за того, что категорически не хотел продавать квартиру, в которой мы с Владой прожили почти три года. Сдавать её тоже не поднималась рука, и даже сейчас, спустя восемь лет, я не могу заставить себя это сделать. Она сейчас в том же состоянии, в каком мы её оставили тогда, выходя из дома на долгожданное свидание восемь лет назад – восемь бесконечных, мучительных лет.

Я с отличием окончил университет, и меня с распростёртыми объятиями ждали во многих отделениях полиции Москвы. Но я вернулся в Самару. Целью моего обучения были не карьера и ранний выход на пенсию, а знания и полномочия, которые позволили бы мне искать и находить людей. Людей, без которых жизнь теряет все краски и становится серой. Людей, как Влада.

Найти её – моя главная цель, ради которой я готов на всё, даже если придётся искать её в песках Египта, перебирая каждую крупинку вручную.

Каждый день, просыпаясь, я думаю о ней. О её улыбке, о её смехе, о её голосе. Эти воспоминания – единственное, что поддерживает меня в самые тёмные моменты. Я знаю, что она где-то есть, и я найду её, какими бы то ни было средствами. Пусть на это понадобится время, деньги, сила или власть. Что угодно готов отдать, даже то, что не имею.

Не сдамся, пока не найду её.

Пока не верну её в свою жизнь.

Пока не увижу её снова.

Перед глазами вновь всплывает её образ в тот самый день перед тем, как мы зашли в заведение…

Её лицо, словно озарённое внутренним светом, с лёгким румянцем и россыпью веснушек укутано тёплым платком шоколадного цвета. Ещё пока что лёгкий мелкий снежок укладывается в её длинные, воздушные локоны цвета овсяного печенья. Влада старается удержать волосы с одного бока, боясь, что те из-за ветра выйдут из-под её цепкого контроля и сведут на «нет» все старания у зеркала.

Глупенькая, не понимает, что в любом виде она очаровательна.

Я всё же пытаюсь помочь ей, ловлю непослушные завитки и укладываю их на правую сторону. Они принимают форму волн и покорно остаются на своём месте, пока их хозяйка поднимает на меня взгляд снизу вверх. Из-за падающего снега ей не удаётся полностью распахнуть большие голубоватые глаза, а несколько снежинок уже осели на её веерообразных, смоляных от туши ресницах. Зрачки Влады расширяются всё больше, когда её ладонь ложится поверх моей на её волосах. Щёчки розовеют ещё сильнее в ответ на моё лёгкое поглаживание большим пальцем нежного запястья.

Внезапно меня охватывает странное ощущение, и вся эта картина, представшая перед глазами, кажется нереальной. Поддавшись неведомым силам, которые побуждали меня танцевать без повода, я наклоняюсь к её сияющим губам. И будь я проклят, если сейчас на них не персиковый бальзам для губ. Мне даже кажется, что я уже улавливаю этот аромат сочных, спелых персиков, сорванных прямо с дерева поутру, отчего тут же предвкушаю этот вкус у себя на губах. Вот только Влада засмущалась ещё сильнее и прикрыла глаза, слегка опустив подбородок.

Ну что за сказка…

Вместо губ прилив нежности коснулся не менее притягательного, маленького и уже холодного носика. Я начинаю слегка подталкивать её в сторону ресторана, чтобы она не превратилась в ледяную статую (в прекрасную ледяную статую, надо сказать).

Внезапно Лада резко открывает глаза, поднимается на носочки и чмокает меня в губы, оставив на них сладость персикового поцелуя. И вот уже она тянет меня за собой к входу в заведение, а я ловлю ртом белых мух от внезапно разлившегося тепла где-то в районе солнечного сплетения.

В носу всё ещё чувствуется шлейф её тех фруктовых духов, словно призрак прошлого, который не желает отпускать меня. Я перерыл всё, что только можно, но её всё равно нет. Нигде. Ни на одной из камер видеонаблюдения по всему городу. Порой мне кажется, что я иду не туда, что это всё ложь и иллюзия. Что мне нужно отпустить её.

Может быть, она действительно сбежала и сейчас живёт где-то за границей с уже полноценной семьёй?

Эта мысль терзает меня, как ржавый гвоздь в сердце.

Я трясу головой, пытаясь избавиться от чужих мнений и сомнений, которые беснуются в голове все эти годы. Хочется влепить себе затрещину за каждый домысел о том, что она могла так поступить. Кто угодно, но только не она.

– Эй, Ромео, может, ты уже ответишь? – Макс треплет моё плечо, приводя в чувство и вытаскивая из приятного мира воспоминаний.

Чувствую, как лёгкая придурковатая улыбка и расслабленное лицо мгновенно стягиваются в привычную кривоватую ухмылку и прищуренный взгляд.

– Какого…

– Ответь ты уже!

Макс лишь показывает пальцем на мой личный, а не рабочий телефон, будто боится, что тот, кто звонит, откусит ему за это его. Я вздыхаю и неохотно подношу трубку к уху.

– Слушаю, Анатолий Сергеевич…

– Бойко! Ты что, в кйай охйенел? Или вакансий на «Авито» скопилось так много, что ты йешил не бйать тйубку? – Шеф от злости брызжет слюной по ту сторону линии, отчего его картавость буквально режет слух.

– Извините, Анатолий Сергеевич…

– Пйибейеги извинения, они тебе ещё пйигодятся! Адйес получил?

Я отодвигаю телефон и смотрю на всплывающие уведомления, но ничего.

– Пока н…

– Я отпйавил его уже десять минут назад!! Ищи в полученных, недотёпа!

– Да, Анатолий Сергеевич, получил, – стиснув зубы, отвечаю я.

– Неужто! – Шеф шумно набирает воздух в лёгкие, пытаясь успокоиться. – Слушай внимательно, повтойять не буду. У тебя есть только один выход – пойти и извиниться перед Антоном. И убедить его забйать заявление на тебя из прокуратуры.

– Извините, но вам какое дело до моего…

– До твоего заявления – совейшенно никакого! – вдруг снова вспыхивает он. – Но ты даже не пйедставляешь, чем это может обейнуться для всех! Сейчас нагйянут пйовейки, а где пйовейки – там и огйомные штйафы! К тому же ты выбйал не того человека для выяснения отношений… Поэтому тебе говойю – у тебя есть весь вечей, хоть ночуй у него, делай что угодно, но чтобы он забйал эту бумажку! Всё! Завтйа как штык и без пйиключений!

Звонок сброшен.

Кровь должна кипеть от ярости, но внутри – абсолютный штиль.

Это значит, что давний вопрос, терзавший меня изнутри, наконец-то нашёл ответ сам и дал готовое решение: увольняюсь.

– Л-леон? Мне не нравится твой взгляд… Что ты задумал? – спрашивает Макс, сидя на диване и подозрительно оглядывает меня.

Я поднимаюсь, небрежно бросив несколько купюр за выпивку на стол. Не люблю быть кому-то должным.

Пора извиниться перед новым другом. Кажется, мы начали разговор не с того кулака.

🙤 · Как мухи в клейкую ленту · 🙦

– Леон?! Куда ты собрался? – всё недоумевает друг, уже спешно поднимаясь.

Игнорирую его слова уже во второй раз и выхожу из бара. Часы на руке показывают 19:49. Надеюсь, новичок не ляжет спать сразу после «Спокойной ночи, малыши». А если и ляжет, то мне придётся нарушить его режим.

Внезапно кто-то хватает меня за рукав кожаной куртки. Я резко разворачиваюсь, заломив руку незнакомцу и уже сжав челюсть, готовый к любым неприятностям.

– Ты сегодня решил всё-таки дорваться? Мазохист, что ли? – буркнул я с подозрением, отпуская испуганного Макса и продолжая быстро идти вдоль дороги к остановке, чтоб поймать такси.

– В чём дело? Что сказал Толик? – Друг пытается не отставать, но из-за лишнего веса и коротких ног ему едва ли удаётся наступать мне на пятки. – Он понизил тебя? Или вовсе уволил? Это потому, что Антон – сын Фиджера? Или…

– Стой, – от моего резкого торможения он врезается в мою спину, – того самого бизнесмена?

Макс кивает, его глаза широко раскрыты от тревоги. А я чувствую, как напряжение вновь сковывает мои плечи.

– А ты откуда знаешь?

– Санёк шепнул после ухода новичка… Сказал, тот из трусов вылез от злости на тебя, а заодно и на Толика взъелся…

– Он что, недостаточно руки ему нацеловал за день?

Внутри распускается зерно обиды.

Какого чёрта мне не плевать на эти лживые похвалы от шефа?

Может, потому что я пашу как конь без выходных?

Может, потому что за четыре года работы под его крылом я ни разу не услышал чего-то получше, чем «уволю»? Хотя вначале моей карьеры раскрываемость дел была на высшем уровне среди остальных.

Вот только год назад наше агентство начало приходить в упадок из-за конкуренции. Появился новый частный детективный отдел с безупречной репутацией, и большинство наших клиентов перешли к ним в центр города с нашей окраины из-за престижа. После такой большой текучки шеф стал сам не свой. Не сказать, что он и до этого нас обнимал при встрече, но теперь на рукопожатие можно не надеяться. А тут какой-то Антон с горы, которому предпенсионного возраста майор в отставке ботинки начищает до блеска своими похвалами.

Передёрнуло от настигшей волны злости.

Извиниться перед Антоном?

Да, я извинюсь.

Так извинюсь…

– Леон?

Напарник резко дёргает меня за куртку, и я останавливаюсь в шаге от оживлённого шоссе.

– Так что звонил шеф?

– Велел к Антону заглянуть.

– Зачем это?

– Он увольняется, нужно забрать документы.

Макс обиженно хмурится:

– Что чешешь мне? Толика было бы невозможно не услышать, даже если бы он позвонил тебе на улице.

– Зачем спрашиваешь тогда?

– Проверял, скажешь ли ты правду или соврёшь, как обычно. Я не пущу тебя одного к нему.

Моя бровь невольно выгибается, и Макс добавляет:

– Сесть до седых бровей за мокруху богатого сынка – вот что тебя ждёт, если ты продолжишь в том же духе! А я, как и медики, давал клятву… – Он задумался.

– Тоже Гиппократу?

– Твоей покойной матушке, что глаз с тебя не спущу! Я столько не выпью, чтобы такой грех на душу взять. К тому же, на тралли-валли ты долго будешь добираться до старого города.

– На чём? – не понимаю я его молодежного сленга.

– На троллейбусе, деревня, – усмехается парень, и его живот издаёт громкое урчание, которое слышно даже сквозь рёв огромного потока машин, мчащихся по соседним полосам.

– Прости, кажется, эклеры были и впрямь с изюминкой… забродившей…

Не удержавшись, я посмеиваюсь, глядя на его сморщенное лицо от спазма в желудке. Он отвечает, что машина осталась припаркованной возле бара, и нам нужно вернуться туда.

Открыв дверь и заметив, что переднее пассажирское кресло откинуто почти полностью, я на мгновение замираю. Макс ловит мой осуждающий взгляд и торопливо нажимает на кнопку возле сиденья. Спинка тут же поднимается, а сиденье занимает привычную для меня комфортную дистанцию.

– Так как ты меня нашёл, говоришь? – спрашиваю я, сохраняя спокойствие.

Макс медлит с ответом.

– Интуиция, – наконец произносит он, но голос звучит неуверенно.

– А разве на её пейджере не было написано «Роза»? – Всё же сажусь в машину, подавив брезгливость и устремив взгляд вперёд. – В этом баре только четыре девицы строят тебе глазки. У Карины сегодня выходной, Роза сейчас в вечернюю смену работает. Значит, в ночную выходит либо Диана, либо Мира. А судя по тому, что разложено именно переднее место, у девушки длинные ноги. И это была Диана, потому что сзади она бы не поместилась в твоей рабочей колымаге. Именно она позвонила Розе по твоей просьбе, а не «Интуиция».

Я медленно поворачиваю голову к нему, и уголок моих губ ползёт вверх, замечая его удивлённый и растерянный взгляд.

– Как ты Владу до сих пор не нашёл, я не понимаю…

Он вздыхает и заводит машину. С первого раза не получается, приходится повторить попытку.

– Любимый ВАЗ, чтоб его… – бурчит он, глядя на приборную панель. – Так чем занимался, кроме того, что исписывал листок сердечками?

– Я не исписывал листок сердечками, – опровергаю его слова, стараясь придать своему голосу уверенность. – Это во-первых. Во-вторых, я обдумывал новую версию похищений в городе. А в-третьих, – я сглатываю внезапное першение в горле, – это получается у меня на автопилоте…

– Я и сказал, что ты болен и тебя пора лечить. Если не клин клином, то работой, чтоб её… Лучше бы выбрал девочек, они хоть находятся в приятных условиях, а не в трущобах с потенциальными подозреваемыми по всем нашим глухарям. Что за новая версия?

– Не то чтобы новая, но… Я вернулся к началу – к работорговцам. Почему ещё пропадают только симпатичные молодые девушки? Либо их продают в притоны, либо отправляют за границу. В тот же Египет, где их с руками оторвут прямо из отеля. К тому же ни одной зацепки по их пропажам. Их никто не видел. Даже уличные камеры видеонаблюдения.

Макс сворачивает с ярко освещённого шоссе на узкую извилистую улочку в центре старого города, и в салоне автомобиля воцаряется тишина. Его голос становится напряжённым и серьёзным.

– Представь себе, что это не просто версия, а неопровержимая реальность. Мы имеем дело с организованным преступным синдикатом, который действует с пугающей эффективностью. Их методы остаются незамеченными, а жертвы исчезают без следа. Каждая пропавшая девушка – это трагедия для семьи, общества и нас самих! – Сжав руку в кулак, он прикладывает его к груди слева, а голос дрожит от напряжения. – Мы не можем позволить себе закрывать глаза на это! Наши действия должны быть решительными и целенаправленными, чтобы, наконец, привлечь этих злодеев к ответственности!

С этими словами он резко ударяет кулаком по оплётке руля, задевая и клаксон посередине. Вечернюю тишину тут же разрывает оглушительный писк, который эхом разносится по улице, подчёркивая серьёзность его слов и готовность к действиям. И я почти поверил бы в его боевой настрой, если бы не эта чересчур вдохновляющая речь и не искусственное, наигранное, серьёзное выражение лица, которое так явно противоречит его образу трусливого опера в отставке, за что и был уволен с предыдущей должности.

Поэтому решаю ответить в его же стиле:

– В целях обеспечения нашей эффективной коммуникации рекомендуется воздержаться от высокомерного поведения. В противном случае может возникнуть необходимость в поиске хотя бы одного функционирующего устройства видеозаписи внутри помещения вам самостоятельно.

– Ля, как завернул, а… – посмеивается парень. – А что было внутри с камерами?

– Происходило отключение для установки системы.

– И это оправдание у всех? – удивился он.

– У последнего. У всех причины разные, придраться не к чему.

– Умно… Похоже, действует какой-то фанат-фетишист, и не один. А что с Катей?

– Смотрели «Русалочку» и легли спать, – процитировал я её одноклассницу.

– «Русалочку»? Серьёзно? И ты поверил? – Я недоумённо поворачиваюсь на слова Макса. – Девчонка была под строгим контролем, и вдруг её отпустили впервые на ночёвку, чтобы она смотрела какой-то мультик?

– Её подруга утверждает, что это был фильм.

– Пф, о темнокожей русалке?

– А с каких это пор ты расист? Или дискриминация по признаку принадлежности к «волшебницам» не распространяется?

– Не расист, – отрезает тут же парень. – Логично любить румяных красавиц, а то, что русалка, живущая на дне морском, вдруг загорела там, куда не проникают солнечные лучи, – нелогично. К тому же в их районе есть клуб «Русалочка». С вероятностью 99,9% Катя была там, а подружка выпалила первое, что пришло ей на ум, испугавшись. Но потом опомнилась и решила оправдаться.

– Это всё притянуто за уши, – я скептически посмотрел на него. – С чего бы отличнице идти в клуб в выходные перед важным экзаменом?

– Вот именно! Если она там была, значит, это не просто оправдание. Значит, что-то произошло. И мы должны выяснить что.

Я устало вздохнул.

– Вот ты и съездишь на разведку, пока мы поболтаем с Антошкой.

Мы приближаемся к величественному, помпезному дому в три этажа. Он скрыт за высоким каменным забором, который отбрасывает жуткие от луны тени на дорогу. Вокруг не горит ни один фонарь. Темно, как в могиле. Ветер усиливается, и небо вдали озаряется молниями, предвещая приближение непогоды. Кажется, сама природа предупреждает нас о чём-то зловещем, что скрывается за этими мрачными стенами.

Слева доносится многозначительный тяжёлый вздох напарника.

– Жуть какая… – наконец произносит он, прерывая затянувшееся молчание. – Ходят слухи, что вся их семейка была замешана в какой-то заварушке с нелегалами пару лет назад, но чуде�