Призрак великой смуты
17-я часть
«Даурский фронт»
22 января 1918 года. Петроград Таврический дворец
Руководитель ИТАР Александр Васильевич Тамбовцев
Подготовка к всеобщим выборам в Советы шла полным ходом. И значительная часть этой огромной работы легла на плечи нашего Агентства. Поскольку телевидения здесь еще нет, пресса в информационных войнах играет роль тяжелой артиллерии РГК. В первую очередь, нам требуется качественно преподнести электорату (тьфу, до чего я не люблю это слово!) наших кандидатов и постараться посильнее лягнуть конкурентов. В поте лица вкалывают все – и Сталин, и Ленин, и другие вожди большевиков. Ирочка Андреева заработалась так, что Иосиф Виссарионович на меня косится: дескать, совсем заездил девку, креста на мне нет.
Но мы знали только одно – нам требуется победить, причем победить с огромным перевесом над остальными партиями. Лишь тогда, опираясь на легитимное большинство во всех органах власти, мы сможем дожать своих оппонентов и, не оглядываясь больше ни на кого, проводить свою политику.
Кстати, как и в нашей истории, партия эсеров снова раскололась на правых и левых, и левые опять взяли курс на союз с большевиками, и сколько времени продлится у них эта бурная страсть, неизвестно. Дальнейший дрейф этой партии влево приведет ее на позиции близкие к анархо-синдикализму, а ее лидер Мария Спиридонова – женщина со сдвигом по фазе, экзальтированная и почти неуправляемая. Но это будет потом, а сейчас левые эсеры льют воду на нашу мельницу, отбирая симпатии у своих правых собратьев и анархистов.
Но парламентские дрязги и интриги – это так, больше для виду. Главная работа нас ждет на местах. Причем в этой реальности в основном бороться приходится не с отрядами белогвардейцев, а с теми, кто называет себя большевиками и их союзниками, на самом деле не имея отношения ни к тем, ни к другим.
Дело в том, что наша власть была сильна в больших городах, индустриальных центрах. А в глубинке часто правили бал всякие прохвосты, которые записались в пламенные революционеры с единственной целью – под шумок пограбить вволю, покуражиться, поизгаляться над теми, кто раньше таких люмпенов и на порог бы не пустил.
Ну, даст Бог, с этими «большевиками» мы управимся. На них у нас есть ведомство товарища Дзержинского, которому с «наполеонами» уездного розлива вполне по силам справиться. В основном нас беспокоили те дела, что происходили за Уралом, в Сибири и на Дальнем Востоке.
Вот там работы был непочатый край. Сибирь будет для нас крепким орешком… Крестьянство там испокон веков не знало крепостного права и помещичьего землевладения. На безземелье сибирские мужики тоже никогда не жаловались. Народу там мало, а землицы полно. Бери сколько сможешь, если только у тебя хватит сил раскорчевать и распахать дремучую тайгу. Поэтому Декрет о Земле, который всколыхнул европейскую крестьянскую Россию, за Уралом мужиками был почти не замечен. Рабочий класс тоже был довольно малочислен. В основном сибирский пролетариат состоял из тех, кто обслуживал тамошние железные дороги и многочисленные речные пароходы на Оби, Енисее и Амуре.
К тому же, издавна Сибирь была тем местом, куда царское правительство отправляло всякого рода возмутителей спокойствия, как политических, так и уголовных. Политические, правда, после того, как в феврале семнадцатого им всем была объявлена амнистия, в основном подались туда, где их и замела царская охранка. Лишь некоторое их число, успевшее жениться на местных и обрасти жильем и хозяйством, остались в Сибири. А вот уголовнички, или, как их еще называли, «птенцы Керенского», тоже угодившие под амнистию, домой не заспешили. Им в Сибири понравилось. К тому же, нахватавшись у своих сокамерников-политических трескучей революционной фразеологии, они быстро поняли, что к чему, и стали пробиваться во власть.
«За что боролись, за что мы кандалами звенели?» – орали они перед местными обывателями. И обыватели и не догадывались, что стоящий перед ними «страдалец за народную свободу» загремел в Сибирь-матушку не за борьбу с самодержавием, а за грабежи и разбои. А то и за душегубство.
С этими властями в Сибири, на словах большевистскими, а на деле бандитскими, нам тоже придется воевать не на жизнь, а на смерть. Это не прекраснодушные интеллигенты, мечтающие об эфемерном «царстве свободы», а засиженные варнаки, для которых человека зарезать – что высморкаться. Такие типусы привыкли решать все проблемы с помощью ножа и кистеня, а в случае опасности сбиваться в стаи.
Настоящих же, «идейных» противников Советской власти в Сибири было сравнительно немного. К сожалению, их число увеличивалось из-за беспредела вчерашних уголовников, а нынешних «большевиков». Поэтому-то борьба с последними и была для нас так важна.
Значительно облегчало положение лишь то, что по Транссибу не следовали эшелоны с Чехословацким корпусом. То есть не было той реальной военной силы, которая в нашей истории свергла советскую власть (какая бы она ни была) по всей Сибири, и разожгла пожар гражданской войны на огромных территориях. Чехословацкие части были заблаговременно разоружены Корпусом Краской Гвардии, и их солдаты и офицеры сейчас частично готовились к отправке на Западный фронт, через Швецию и Норвегию, а частично вступили в Красную Гвардию, образовав сводный чехословацкий батальон. Те же из них, кому война окончательно осточертела, осели в России, и на правах обывателей занялись частным бизнесом, не имея желания встревать в российские политические разборки.
А вот в Забайкалье и на Дальнем Востоке нам еще предстоит как следует повоевать за власть. Там заварилась такая каша, что с ходу понять, «кто есть кто», для нормального человека просто невозможно. Группировки, претендующие на то, что именно они являются настоящей властью, наслаивались друг на друга, как коржи в вафельном торте.
Первыми были большевики, которые по факту завоевали большинство в местных советах крупных городов – Омска, Томска, Красноярска, Иркутска и Читы. Второй властью были эсеры, в основном правые, еще при Временном правительстве выигравшие выборы в так называемую Сибирскую думу. И пусть эта говорильня пока еще не была созвана, но господа депутаты уже считали себя выше звезд и круче яиц. Третьей властью считали себя казачьи атаманы, которые, при подпитке их финансами и оружием из-за рубежа, готовились к установлению военной диктатуры. Атаман Семенов собирал свое войско в Манчжурии и целился на Забайкалье, атаманы Гамов и Кузнецов – в Амурской области, атаман Калмыков – в Приморье. И за всеми этими деятелями поблескивали хитрые самурайские глазки, а в их карманах шуршали британские фунты и французские франки.
Особо опасным врагом советской власти, по нашему мнению, считался бывший есаул Забайкальского войска Григорий Семенов. Он отличался редкой храбростью и беспринципностью. Семенов успел повоевать в Первую мировую на Западном фронте и в Персии. Оказавшись на Румынском фронте, он направил рапорт тогдашнему военному министру Керенскому, с предложением сформировать в Забайкалье отдельный монголо-бурятский конный полк, как он писал: «с целью пробудить совесть русского солдата, у которого живым укором были бы эти инородцы, сражающиеся за русское дело».
После прихода к власти большевистского правительства Сталина Семенов перебраться в Харбин. Там на деньги японцев и англо-французов он начал формировать свой отряд для борьбы с Советской властью. Если дела пойдут так же, как и в нашей истории, «особый маньчжурский отряд» атамана Семенова в самое ближайшее время двинется на Читу. В ТОТ РАЗ местные читинские красногвардейцы вместе с вернувшимся с фронта пробольшевистским 1-м Аргунским казачьим полком под командованием Сергея Лазо разбили воинство Семенова и вышвырнули его обратно в Маньчжурию.
Такое развитие событий нас категорически не устраивало. Атамана Семенова и его отряд надо было не просто разбить и отогнать, а полностью уничтожить. Самого Семенова и его подельника, отмороженного на всю голову барона Унгерна, при этом следовало обязательно ликвидировать, после чего советская власть окончательно укрепится в Забайкалье. Оттуда, удерживая контроль над Транссибом, мы могли продвигаться дальше на восток, устанавливая свой контроль над верхним течением Амура и областью КВЖД, отказываться от которой, как в прошлой истории, мы не собирались.
Для этого нам еще предстояло послать в Читу специальную группу особо опытных товарищей. Нашим людям, которые остались во Владивостоке вместе с адмиралом Колчаком, назначенным в начале декабря прошлого года решением ВЦИК командующими всеми вооруженными силами Советской России на Дальнем Востоке, заниматься Семеновым и Унгерном было несподручно. Расстояние от Владивостока до Читы составляет почти тысячу семьсот километров по прямой и больше двух с половиной тысяч километров по трассе Транссиба. К тому же им хватало забот и хлопот на местах. Приходилось воевать с врагами советской власти, засевшими в самом Владивостоке, Хабаровске и Николаевске. А ведь им еще надо внимательно следить за не в меру алчными соседями – японцами и американцами, мечтающими подгрести под себя богатства Приморья. Мы поддерживаем с ними постоянную связь и по мере возможности информируем обо всем происходящем в европейской России.
Я вздохнул. Выборы выборами, но о наших делах по всей Руси Великой тоже не следует забывать. Поэтому я и собираюсь отправиться к Сталину, чтобы обсудить с ним ситуацию, сложившуюся к настоящему моменту в Сибири и на Дальнем Востоке…
24 января 1918 года. Иркутск. Набережная улица, 24. Резиденция Центрального исполнительного комитета советов Сибири – «Центросибирь»
Военный комендант гарнизона Иркутска Сергей Георгиевич Лазо
Вчера утром я получил из Петрограда шифрограмму, которой председатель Совнаркома товарищ Сталин поручал мне на основе 1-го Аргунского казачьего полка начать формирование Забайкальской бригады Красной Гвардии. Этот полк имел большой боевой опыт, участвовал еще в японской войне на кровавых полях Манчжурии, а во время германской, в составе 1-й Забайкальской казачьей дивизии, отличился во время знаменитого Брусиловского прорыва.
Аргунский полк был полностью большевизирован. Его бойцы выразили полную поддержку линии товарища Сталина еще до прихода большевиков к власти в Петрограде. Потом в полк из Петрограда пришло письмо от генерала Деникина, бывшего во время японской войны начальником штаба Забайкальской казачьей дивизии. В нем он вспоминал свою боевую службу с лихими забайкальцами и высказывал надежду, что они и сейчас, после отстранения от власти Временного правительства, останутся верными своей Родине, новой России, и так же, как и прежде, будут защищать ее от внешних и внутренних врагов. В полку еще служили офицеры, которые помнили Антона Ивановича, бывшего в ту войну еще подполковником.
Надо сказать, что новости, которые, хотя и не регулярно, но все же доходили до нас из центральной России, были настолько удивительными, что некоторые просто отказывались верить в происходящее. Разгром германского флота и десантных частей у острова Эзель, добровольная передача власти Керенским большевикам, наведение порядка в Петрограде, возвращение в столицу бывшего императора Николая II и его открытое письмо в поддержку новой власти – все это никак не укладывалось в головах депутатов созванного в Иркутске Всесибирского съезда советов. Но, как бы то ни было, именно эти депутаты создали ЦИК советов Сибири (Центросибирь), который сразу высказался в поддержку новой центральной власти в Петрограде.
Еще более удивительными оказались действия сформированной в Петрограде бригады Красной Гвардии, которая впоследствии так разрослась численно за счет притока добровольцев, что была развернута в особый корпус по подавлению разного рода «самостийников», попытавшихся повсюду провозглашать свои «державы», национальные по лозунгам и буржуазные по сути. Особенно меня порадовало известие о разгоне «Сфатул Церий» – жалкой буржуазно-националистической пародии на правительство в моей родной Бессарабии. Причем там все обошлось без кровопролития. Стоило только народному комиссару по военным и морским делам товарищу Фрунзе слегка нахмуриться, и вся эта банда новоявленных «государственных мужей» разбежалась в разные стороны.
Покончив с бессарабскими националистами, корпус Красной Гвардии обрушил свой удар на Романию Маре – Румынию, возмечтавшую стать наследницей «Римской империи» и оторвать от России территории до Днестра, а может, даже и до Днепра. В историю операция корпуса Красной Гвардии против буржуазной Румынии, наверное, войдет под названием Однодневная война. На рассвете 16 декабря прошлого года началась артиллерийская подготовка, а к полудню румынская армия уже разбежалась, временная столица Яссы оказалась захвачена, а королевская семья и правительство попали в плен.
И вот, похоже, немного наведя порядок в Европейских губерниях России, в Петрограде теперь решили вплотную заняться и нашими сибирскими делами. Именно для этого товарищу Сталину потребовалась реальная вооруженная сила, которая сможет поставить на место наших сибирских сепаратистов и автономистов всех мастей. Ведь и у нас, в Сибири, таких было хоть пруд пруди.
Думая, что Иркутск далеко, и что Петроград вообще им не указ, некоторые товарищи в местных советах решили, что они сами себе власть, и наиздавали таких указов и декретов, что, когда я их читал, у меня волосы вставали дыбом. Нет, с этой нашей доморощенной сибирской «самостийностью» надо тоже кончать как можно скорее. А для этого, как правильно указывают питерские товарищи, нам необходима надежная и профессионально подготовленная вооруженная сила.
Конечно, не все в Центросибири обрадовались тому, что и у нас вскоре появится своя регулярная Красная Гвардия. Особо бурно возмущался поступившим из Петрограда указанием председатель Центросибири Борис Захарович Шумяцкий, сторонник и хороший знакомый бывшего «межрайонца» Льва Троцкого, убитого в октябре прошлого года при подавлении левацкого мятежа в Петрограде. Правда, узнав о произошедших в Петрограде событиях, товарищ Шумяцкий на словах осудил, как он выразился, «авантюру антипартийной группы Троцкого-Свердлова», которая «вступила в преступный сговор с врагами революции». Но по кислому выражению лица председателя Центросибири было видно, что его мысли изрядно расходятся со словами, произносимыми с трибуны.
Досконально разобравшись с шифрограммой и узнав, что Забайкальская бригада Красной Гвардии будет состоять в основном из казаков, Шумяцкий стал публично возмущаться, заявляя, что в Петрограде руководство партии большевиков оказалось поголовно подверженным правому уклону. Вместо того, чтобы расформировать и разоружить казаков, которые, по его словам, «всегда были палачами и угнетателями русского народа», он сказал, что власти в Петрограде хотят сделать из этих «держиморд в папахах» своих преторианцев.
Я попытался было доказать ему, что казаки тоже бывают разные, и что в Петрограде именно они помогли подавить мятеж авантюристов, действовавших рука об руку с уголовниками, выступивших против руководства большевистской партии. Похоже, напоминание о печальной судьбе его приятеля Троцкого пришлось Шумяцкому сильно не по душе. Он злобно посмотрел на меня, хотел было что-то сказать, но промолчал и, быстро покинув заседание, закрылся в своем кабинете.
Другим противником формирования бригады Красной Гвардии был Иван Никитич Смирнов. В отличие от меня, бывшего левого эсера, это был старый большевик, человек неукротимой энергии, отличный конспиратор, который еще при царском режиме не раз арестовывался, отбывал ссылку и сидел в тюрьмах. Но у него был один большой недостаток – он был крайне честолюбив и нетерпим к мнению окружающих.
Иван Никитич чуть ли не при первом нашем знакомстве заявил, что считает меня лишь «временным попутчиком», так как я офицер и представитель эксплуататорских классов. На мое замечание, что и товарищ Ленин, с которым я познакомился летом 1917 года в Петрограде на I-м Всероссийском Съезде Советов рабочих и солдатских депутатов, тоже по происхождению дворянин, Смирнов сквозь зубы процедил, что, дескать, «придет время, когда дойдет очередь и до Ленина». Я даже растерялся от таких его слов, и не смог ничего сказать в ответ.
Я уже понимаю, что с началом формирования бригады мне придется столкнуться с фрондой со стороны товарищей Шумяцкого, Смирнова и их сторонников. Меня радовало, что были люди, которые меня поддерживали, и среди них – член ЦИК Центросибири Николай Андреевич Гаврилов. Он, как и Смирнов, являлся выходцем из крестьян и старым большевиком. Николай Андреевич по приговору царского суда четыре года отсидел в Бутырской тюрьме, где выучил четыре иностранных языка. Но, в отличие от Ивана Никитича, он не делил людей по социальному происхождению, а также высказал полную поддержку всем решениям правительства товарища Сталина.
Но я все же надеюсь, что внутрипартийные разногласия в Центросибири не помешают нам сформировать бригаду Красной Гвардии. Радует то, что обстановка в Иркутске относительно спокойна. Брожение среди юнкеров и офицеров местного гарнизона утихли после того, как Красная Гвардия и верные правительству Сталина армейские части разгромили под Ригой 8-ю германскую армию. Потом начались мирные переговоры, и была закончена война с Германией. После этого со страниц газеты «Правда» товарищ Сталин заявил, что армию распускать никто не собирается, и все офицеры, желающие продолжить службу в ней, найдут достойное место в ее рядах.
Но вместе с тем нам также стало известно и о том, что окопавшийся в полосе отчуждения КВЖД есаул Семенов начал собирать под свое крыло всех недовольных новой властью. Похоже, что этот интриган при поддержке японских агентов (а мы прекрасно знали, кто именно является подлинным хозяином в тех краях) собирается начать наступление на Читу, и далее на Иркутск. Так что, похоже, что именно против банды есаула Семенова и будет нацелен удар вновь сформированной бригады Красной Гвардии Забайкалья.
24 января 1918 года. Вечер. Екатеринодар. Железнодорожный вокзал. Штабной поезд корпуса Красной гвардии
Генерал-лейтенант Деникин Антон Иванович
Двадцатого января по новому стилю наш корпус, погрузившись в эшелоны, выступил из Ростова в направлении северокавказских губерний. Продвижение наше по Кубани было стремительным.
Двадцать второго января мы были уже в станице Тихорецкой, где во время краткой остановки полковник Бережной устроил нам что-то вроде «политинформации». Это новое слово пришло к нам из XXI века, и означало краткий доклад о политической и военной обстановке в той местности, куда мы в дальнейшем направим свои стопы. Сразу скажу честно – раньше, в Русской императорской армии, для офицера рассуждать о политике считалось не совсем приличным занятием. Во всяком случае, на того, кто позволял себе публичные рассуждения о внутренней политике государства, сослуживцы всегда смотрели косо. И в этом, как я теперь понял, таилась большая опасность. Неплохо разбиравшиеся в военном деле офицеры оказывались сущими младенцами в политических делах, и не могли грамотно оппонировать разного рода агитаторам, которые, начиная с февраля 1917 года, окончательно заморочили мозги нижним чинам. И закончилось все развалом армии и массовыми расправами над офицерами.
Я никогда не забуду той позорной сцены в тюрьме Бердичева, куда меня посадили по приказу тогдашнего военного министра Керенского. Я слышал, как охранявшие мою камеру солдаты на полном серьезе рассуждали о том, что лучше не тратить время попусту, а тут же, на месте, прикончить «этого золотопогонного буржуя, который, сидя на мешках с деньгами, всю жизнь пил кровь из простого народа». Это меня-то – сына крепостного крестьянина! Моего отца рекрутом взяли из саратовской деревни. Потом и кровью он честно дослужился до майора! Меня – нищего гимназиста, зарабатывавшего на жизнь и на учебу репетиторством, и в начале учебного года рассуждавшего о том, прослужит мой сюртук до лета, если на него поставить еще несколько заплаток, или надо подтянуть пояс и скопить деньги на новый!
Впрочем, ладно, ближе к делу… Во время своей политинформации полковник Бережной рассказал нам о том, что в данный момент творится на землях Кубанского казачьего войска в частности, и на Северном Кавказе вообще. А творится там то, что иначе как очередным изданием смуты не назовешь.
– Господа, – сказал Бережной, – прошу вас учесть, что на Кубани обстановка немногим отличается от той, которая была на Дону. И там, и там до сих пор не разрешены противоречия между зажиточной частью казачества и казаками-бедняками. Богатая верхушка казачьего населения составляет чуть более одной пятой от числа всех кубанских казаков, но ей принадлежит до шестидесяти процентов всей пахотной земли. Лучшей земли, смею заметить. При этом казачья беднота, составляющая чуть менее половины от всего казачьего населения Кубани, имеет фактические наделы по две-три десятины земли. Что же касается проживающих на Кубани иногородних, то и среди них встречаются довольно зажиточные хозяева. Но их всего восемь процентов от общего числа крестьян. Подавляющая же часть иногороднего крестьянства, составляющая большую часть населения области, своих земельных наделов не имеет, и вынуждена арендовать землю у богатых казаков. Несмотря на свое привилегированное положение, основная масса казачества на Кубани бедствует. Как вы знаете, при призыве на службу казак должен был приобрести за свой счет коня, карабин, шашку и всю необходимую амуницию, что серьезно подрывало основы среднего казачьего хозяйства и окончательно разорило казачью бедноту, вынужденную пойти в кабалу к богатеям и их ставленникам – станичным атаманам, которым до сих пор принадлежит фактическая власть на местах. Почувствовав временное безвластие, эти господа в настоящий момент чувствуют себя в станицах полными хозяевами.
Полковник Бережной внимательно посмотрел на бывшего великого князя.
– А вы, Михаил Александрович, – сказал он, – имейте в виду, что почти такая же обстановка и у ближайших соседей Кубани – на Тереке и в Ставрополье, куда направляется ваша бригада, чтобы навести там порядок и восстановить власть центрального правительства в Петрограде. Так вот, к земельным и экономическим противоречиям на Ставрополье стоит приплюсовать еще и противоречия национально-религиозные. А они весьма взрывоопасны. Тем более что их, эти противоречия, активно подогревают турецкие агенты. Теперь о земельном вопросе. В Ставропольской губернии безземельных двадцать три процента от общего числа крестьянского населения, а семнадцать процентов крестьян имеют минимальные наделы, недостаточные для прокорма семьи. Кроме того, частые мобилизации людей и скота на протяжении трех лет войны, а также введенная в пятнадцатом году продразверстка окончательно подорвали крестьянское хозяйство. Только вам, Михаил Александрович, там будет в некотором плане все же легче, чем нам на Кубани, поскольку в Ставрополь недавно с частями 111-го полка и 252-й Самарской дружины из Грозного прибыл надежный товарищ, старый большевик, Николай Андреевич Анисимов. Все необходимые указания, в том числе и насчет того, чтобы он отнесся к вам с полным доверием, он уже получил. Главные ваши заботы, как я вам уже вкратце сказал, это межнациональные противоречия, которые ни в коем случае не должны вылиться в кровавую междуусобицу. Противоречия между различными народами Северного Кавказа и Терским казачьим войском достигли такого напряжения, что достаточно одной искры, чтобы полыхнул пожар всеобщей резни и погромов. Вся надежда, товарищ Романов, на местных большевиков и на ваш авторитет. Ведь многие из тех джигитов, которых вы водили в бой, надеюсь, еще не забыли своего лихого командира. Вы также можете опереться на местных старейшин. Они, в отличие от безбашенных юнцов, люди, умудренные жизнью, и прекрасно понимают, что война – это кровь и разрушения. Кроме того, если кто-то не захочет понимать добрых слов, то вы, не чинясь, должны употребить против него вооруженную силу. Для огневой поддержки вашей бригаде будут выделены несколько бронепоездов военной постройки, захваченных корпусом в полосе бывших Юго-Западного и Румынских фронтов. С вами пока все, Михаил Александрович…
Бережной перевел дух и заговорил снова:
– А теперь поговорим о том, что необходимо знать о положении дел на Кубани… В Екатеринодаре сейчас пыжится хорунжий Рябовол, изображая из себя главу так называемой Кубанской законодательной рады. Вы спросите, почему так называемой? Да потому, что в выборах депутатов этой рады не участвовали иногородние, проживавшие на Кубани менее трех лет, и рабочие. А вот в Армавире в настоящее время готовится созыв I-го съезда Советов Кубанской области, который намерен провозгласить советскую власть на территории всей области. На съезде должен быть избран Кубанский исполнительный комитет областного Совета. Вот он-то и станет настоящим правительством Кубани. Телеграмма в Армавир уже отбита, и сразу после занятия нами Екатеринодара туда прибудут делегаты съезда, чтобы продолжить свою работу. А с паном Рябоволом нам особо нянчиться некогда, поскольку наш корпус должен как можно скорее попасть на Кавказский фронт. В случае, если он все поймет и осознает, мы можем направить его заниматься своим прямыми обязанностями на постройке Кубано-Черноморской железной дороги, где он перед войной довольно неплохо себя показал. Ну а если нет… – тут полковник Бережной с сожалением развел рукой, показывая, что Рябовола ждет незавидная участь. – Что касается его сторонников, ориентировавшихся до сего времени на «правительство» Украины, руководимое паном Петлюрой, то после разгона киевских шутов они утратили свой самостийный пыл, и больше не носятся с идеей создания «незалэжного Кубанского государства». К тому же Декрет «О Советском казачестве» уже подействовал на умы казаков, и на нашей стороне теперь подавляющая масса кубанцев и терцев…
Все произошло именно так, как сказал полковник Бережной. Когда сегодня на рассвете передовые части нашего корпуса вошли в Екатеринодар, в их сторону не прозвучало ни единого выстрела. Стотысячный город словно и не заметил, что власть на Кубани снова поменялась.
Дворец наказного атамана Кубанского казачьего войска, расположенный в самом начале Бурсаковской улицы, встретил нас распахнутыми настежь дверями и пустыми коридорами и комнатами, по которым зимний ветер гонял листы никому не нужных бумаг. Зато в доме 48 по той же улице, там, где раньше находилось Второе общественное собрание, обустраивались прибывшие около полудня новые власти Екатеринодара – члены Совета рабочих, солдатских и казачьих депутатов.
Вот с ними-то и провел соответствующую работу господин-товарищ Фрунзе. Он собрал то, что большевики называют «местным активом» и разъяснил своим товарищам, что они называют «политикой партии», предупредив, что новая власть в Петрограде шутить не любит, и с нарушителями законов будет поступать самым решительным образом.
Последующие события показали, что товарищи из большевистской партии когда надо действуют весьма жестко. Дело в том, что, пользуясь безвластием, некоторые «р-р-революционные элементы» (именно так произносит это слово Михаил Васильевич) тут же занялись самоуправством, конфискацией, больше похожей на грабеж, налетами на «классово чуждых» владельцев лавок и магазинов, а также насилием в отношении мирных обывателей. Несколько мародеров, пойманных на месте преступления патрулями из состава корпуса Красной Гвардии, были, согласно большевистскому декрету «О борьбе с бандитизмом», показательно расстреляны после короткого военно-полевого суда, именуемого ныне революционным трибуналом.
В Екатеринодаре мы задержимся всего на один день. Власть здесь, как я понял, утвердилась надежно и надолго, и уже завтра, двадцать пятого января, оставив «на хозяйстве» сводный полк Буденного-Думенко, к которому вскоре примкнут формируемые хорунжим Автономовым местные части Красной Гвардии, отправимся по железной дороге в сторону Новороссийска, где большевики установили свою власть еще в ноябре прошлого года.
Там нам предстоит утром двадцать седьмого января в полном составе произвести погрузку на транспортные пароходы для последующей высадки в порту Поти, который сейчас контролируется самозваным Закавказским комиссариатом, являющимся сборищем грузинских, армянских и татарских сепаратистов. Пусть не думают, что сумеют отсидеться за Кавказскими горами. Настанет и их черед. Как сказал Михаил Васильевич Фрунзе, «будет им финита ля комедия». В общем, господа грузинские меньшевики, дашнаки, мусаватисты, поиграли в государство, и хватит! С тем борделем, который по всей Руси великой развел господин Керенский, пора заканчивать.
Со стороны Черноморского флота десантную операцию нашего корпуса будут прикрывать линкор «Воля» (бывший «Император Александр III»), крейсера «Очаков» и «Память Меркурия», а также эсминцы «Фидониси», «Керчь», «Гаджибей» и «Калиакрия». После того, как моряки обеспечат нашу высадку, они заглянут в Батум и Трапезунд, чтобы напомнить всем забывчивым, что власть в России снова есть, а Черноморский флот жив и действует.
25 января 1918 года. КВЖД, Харбин. Резиденция управляющего КВЖД
Присутствуют:
Управляющий КВЖД генерал-лейтенант Дмитрий Леонидович Хорват
Командир Особого Манчжурского отряда есаул Григорий Семенов
Генерал-лейтенант Хорват смотрел на сидящего напротив него есаула Семенова как орел на букашку, ползающую по обеденному столу. Здесь, в зоне отчуждения КВЖД, он считал себя полновластным хозяином положения. Назначенный еще в 1903-м году управляющим строительство Китайской Восточной Железной дороги, он пережил наместника Алексеева, Русско-японскую войну, императора Николая Второго, а также Временные правительства князя Львова и Керенского.
Случившаяся в начале октября в Петрограде очередная смена власти тоже никак не повлияла на его положение. Где-то там, далеко отсюда, в европейских губерниях происходили непонятные для генерала Хорвата перемены, но тут, в полосе отчуждения КВЖД, кажущейся островком спокойствия и благополучия в бушующей революционной России, все шло своим чередом и сохранялись старые порядки – еще со времен «до без царя». Народ был сыт, обут, одет, и считал, что пока генерал Хорват находится на своем посту, положение в зоне отчуждения КВЖД не может перемениться к худшему.
Совсем недавно генерал Хорват вернулся в Харбин из поездки во Владивосток, куда он отправился для встречи с адмиралом Колчаком, недавно назначенным Управляющим всеми Дальневосточными территориями. И сама поездка, и разговор с адмиралом произвели на Хорвата двоякое впечатление. Колчак явно знал больше, чем говорил, особо тщательно обходя в разговоре тему своего путешествия из Японии во Владивосток. Не распространялся он и о причинах, побудивших его пойти на службу к правительству Сталина, а также о том, кем были люди из его нового окружения.
А люди эти не нравились генералу Хорвату совершенно. Весь его опыт говорил, что с такими, как они, в случае чего будет очень трудно «договориться». Они показались ему отнюдь не фанатиками большевистской идеи, да и взглядов придерживаются вполне умеренных, если не сказать больше. А вот поди ж ты… Сам генерал, чего греха таить, хоть и не отличался неумеренным корыстолюбием, но за время своего хозяйствования на КВЖД капитальчик сколотил немалый. Сам жил и другим давал, не забывая, впрочем, и о своих прямых обязанностях. Потому-то и продержался на этом посту так долго. Не желал он только влезать в грязные политические игрища, планируя через какое-то время, отойдя от дел, уехать из охваченной смутой России туда, где тепло и безопасно, и прожить там, в тишине и спокойствии, остаток дней своих.
Дело же, которое предложил ему есаул Семенов, действительно было грязным, грязнее не бывает. А именно – вооруженный мятеж против законной власти в Петрограде. Ничуть не менее законной, чем те же правительства князя Львова и Керенского. В такое Хорват вмешиваться не хотел – в порошок сотрут.
Судьба украинских и бессарабских самостийников, генералов Краснова и Алексеева, была еще у всех на слуху. Если будет надо, то эшелоны с Красной Гвардией за неделю доберутся по Транссибу от Петрограда до Читы. После роспуска ВИКЖЕЛя и создания своего профсоюза большевики, имеющие немалое влияние среди железнодорожных рабочих, получили полный контроль над транспортными путями бывшей империи. В Красной Гвардии сотни тысяч идейных бойцов, бронепоезда, опытные и проверенные войной командиры, в том числе, что больше всего удивило генерала Хорвата, и брат бывшего царя.
А у есаула Семенова всего-то около шести сотен сабель разномастного воинства. В свой Особый Манчжурский отряд Семенову удалось набрать только бурят, которым безразлично, с кем воевать, лишь бы платили, и тех непримиримых офицеров, которые не видели и не видят в народе ничего, кроме быдла, и мечтают загнать это быдло обратно в стойло. План есаула – это авантюра, обреченная на крах.
Генералу Хорвату было прекрасно известно и о том, что творится по ту сторону границы. Забайкальское казачество было скорее на стороне новой власти, чем против нее. Быстрое и решительное завершение войны с Германией, массовая демобилизация и, наконец, недавно распространенный циркулярно Декрет о Советском Казачестве окончательно развернули симпатии основной массы казаков в сторону нового правительства. Да и не воевать сейчас хотелось казакам, непонятно зачем и непонятно за что, а заняться изрядно запущенным за три года войны личным хозяйством. Молодые стремились поскорее жениться на подзасидевшихся в девках невестах. А тем, кто постарше, хотелось, вернувшись домой и обняв жену и детей, отдохнуть немного от войны и разлуки, а потом снова взяться за привычную мирную работу.
При этом генерал Хорват кожей чувствовал, что не все в этой истории было чисто. Не все произошедшие в последнее события можно было объяснить с помощью обычной обывательской логики. За всем этим стояло что-то непонятное – угрюмое, мрачное, действующее без пощады и сожаления, с одной, только ей известной целью. Кто мог так напугать германского кайзера, что тот умерил свои амбиции и согласился на заключение вполне приемлемого для интересов и престижа России Рижского мира? Какая сила смогла обуздать жажду разрушения всего и вся, овладевшую в последнее время обезумевшими массами и направить эту энергию в более-менее конструктивное русло?
Некоторые решения большевистского правительства не выглядели как проистекающие из политической доктрины РКП(б) и практического опыта, выстраданные и обдуманные. Они были словно преподнесены господину или товарищу Сталину свыше в виде упавших с неба каменных скрижалей. Генерал Хорват был умным человеком, и понимал, что все непонятное потенциально опасно. А еще ему очень хотелось заглянуть в эти самые скрижали и посмотреть, нет ли там чего, высеченного неумолимой рукой судьбы и касающегося лично его драгоценной персоны. Пока о нем не вспоминают, но, быть может, до него в Петрограде еще не дошла очередь? Сейчас у него есть определенное положение, какая-никакая власть и, наконец, деньги. Но он понимал, что все может измениться. И неуместная авантюра есаула против новой власти вполне могла привести к тому, что этот роковой для него момент мог наступить в самое ближайшее время.
Приняв, наконец, окончательное решение, генерал Хорват пригладил свою роскошную седую бороду.
– Господин есаул, – сказал он, – должен сказать вам, что я с пониманием отношусь к тому, что вы пытаетесь сделать. Но при этом я не смогу оказать вам никакой реальной помощи. Ресурсы на вверенной мне территории весьма ограничены, а подчиненные мне люди довольны прекращением войны с Германией и не желают ввязываться в еще одну войну, на этот раз внутри России.
– Значит, вот так, ваше превосходительство? – с некоторой ленцой и нотками угрозы произнес Семенов, вставая. – Смотрите, как бы вам потом не пришлось пожалеть об этом решении…
«Тупой, ограниченный, самовлюбленный хам, – подумал про себя генерал Хорват, – он не видит ничего дальше собственного носа. Храбрый, в этом ему не откажешь, но и только. Если он и дальше будет действовать в том же духе, то неизбежно окажется марионеткой внешних сил: англичан или тех же японцев, которые с удовольствием его используют, а потом выкинут как ненужную вещь. И в данном случае очень хорошо заметны раскосые самурайские глазки, хитро поблескивающие за спиной этого авантюриста…»
– Не беспокойтесь за меня, есаул, – произнес генерал Хорват вслух, – за все принятые мною решения я всегда готов нести личную ответственность. А теперь я попрошу вас удалиться. Прощайте…
Когда есаул Семенов ушел, Хорват вызвал к себе своего доверенного секретаря и прошептал ему на ухо несколько слов. Дабы не делать ставку на одну лошадь, генерал решил проявить мудрость и предупредить как адмирала Колчака во Владивостоке, так и центральные власти в Петрограде. Возможно, это ему со временем зачтется.
26 января 1918 года. Петроград. Таврический дворец
Руководитель ИТАР Александр Васильевич Тамбовцев
Сегодня в Таврическом дворце в кабинете у Сталина состоялся серьезный разговор, основную тему которого можно назвать так – «дела сибирские». Нужно было что-то срочно решать с этой частью России, от которой, если верить Ломоносову, будет произрастать ее могущество.
На совещании, кроме самого Сталина и меня, присутствовали Дзержинский, генерал Потапов, адмирал Ларионов и специально приглашенный по просьбе Сталина Николай Бесоев. Предсовнаркома хорошо запомнил этого молодого человека по эвакуации семьи Николая Второго из Тобольска, сопряженной с неожиданным арестом Свердлова. Очевидно, на него у советского вождя были какие-то свои планы. Как-никак, почти земляки – от Владикавказа до Гори рукой подать.
Кроме того, уже было ясно, что устанавливать Советскую власть в Сибири (то, что там сейчас творилось, Советской властью можно было назвать лишь условно), придется не только политическими, но и военными методами. И нашим специалистам и молодым советским спецслужбам при этом предстоит немало поработать.
– Товарищи, – начал совещание Сталин, – я собрал вас сюда сегодня для того, чтобы сообщить вам пренеприятнейшее известие. Озаботившись нашими европейскими делами, мы совершенно запустили дела азиатские. А ведь большая часть территории Советской России расположена именно в Азии. Причем это не просто территория, это города и поселки, Транссибирская железная дорога, богатейшие месторождения природных ископаемых, порт Владивосток – наш выход в Тихий океан и главная база флота. Все это должно находиться под полным нашим контролем. Власть в Сибири и на Дальнем Востоке должна быть Советской не только по названию, но и по содержанию. Никакой другой власти там быть не должно. И наша с вами задача – как можно быстрее ее там установить.
Пыхнув папиросой, Сталин обвел всех нас пристальным взглядом своих желтых тигриных глаз.
– Товарищ Тамбовцев, – спросил он у меня, – что вы можете сказать по поводу нынешней обстановки в Сибири и на Дальнем Востоке? Я знаю, что ваше агентство получает информацию с мест, и вообще, с учетом этого… послезнания, вы информированы куда лучше большинства из нас.
– Товарищ Сталин, – начал я, – вы абсолютно правы в том смысле, что Сибирь и Дальний Восток непременно должны быть советскими. Но чтобы добраться до Сибири, что само по себе сегодня довольно сложно, надо разгрести завалы на подступах к ней, которые образовались в последнее время. Это, в первую очередь, ситуация, сложившаяся в Екатеринбурге, столице Урала: там пока обстановка для нас достаточно проблематичная. Конечно, наш бывший товарищ Свердлов не успел добраться до Екатеринбурга, но и без него в городском совете полным-полно его единомышленников. Получив известие о подавлении беспорядков в Петрограде, в ходе которых было убито немалое количество сторонников Андрея Уральского, а сам он был задержан при попытке сбежать, они для видимости сдержано одобрили меры, принятые советским правительством для наведения порядка. Но только для видимости…
Сталин резким движением запушил окурок папиросы в пепельнице.
– Товарищ Дзержинский, – сказал он, – вашим сотрудникам необходимо срочно заняться этим вопросом и разобраться, кто из представителей местной советской власти в Екатеринбурге действительно поддерживает нашу власть, а кто готовит мятеж, чтобы стать местными князьками и оторвать Урал от Советской России. Я думаю, что вы уже имеете полную информацию о том, что готовят в Екатеринбурге единомышленники Свердлова и Троцкого? Действительно, пора уже кончать с этим осиным гнездом. Нам не нужны те, для кого свои шкурные интересы выше народных.
– Товарищ Сталин, – сказал Дзержинский, – мы уже формируем отряд, который в самое ближайшее время будет направлен в Екатеринбург. Учитывая, что на Урале действительно сильны троцкистские и сепаратистские настроения, нам следует подготовиться к возможному вооруженному сопротивлению. Поэтому я думаю, что немного позже к этому вопросу надо будет вернуться еще раз и обсудить его уже досконально.
Сталин помолчал, а потом снова посмотрел в мою сторону.
– Товарищ Тамбовцев, – сказал он, – а что вы скажете насчет чисто сибирских дел? Где там нам угрожает наибольшая опасность?
– Самая большая опасность на данный момент, ответил я, – это есаул Семенов, готовящийся вторгнуться из полосы отчуждения КВЖД в Забайкалье.
– А какая власть в этой самой полосе отчуждения? – спросил Сталин. – Кто там сейчас самый главный? У кого там сейчас в руках власть, деньги и вооруженная сила?
– Самый главный там генерал-лейтенант Дмитрий Леонидович Хорват, – ответил я, – личность весьма своеобразная. На словах он вроде бы признает Советскую власть, а на деле в полосе отчуждения, прозванной местными остряками «Счастливой Хорватией», власть – это он сам. При этом генерал старается не делать лишних телодвижений и ни с кем не конфликтовать. Он умен и осторожен – весь в своего прапрадедушку, фельдмаршала Михаила Илларионовича Кутузова, которого, как известно, еще Наполеон называл «Хитрым лисом».
– А каковы его отношения с есаулом Семеновым? – поинтересовался Сталин. – Генерал, надеюсь, не поддержит этого авантюриста?
– Отношения между ними довольно прохладные, – сказал я. – Генерал предполагает, и не без оснований, что Семенов, захватив власть в Забайкалье, захочет занять и его место в Харбине. К тому же есаул Семенов не самостоятелен – его щедро финансирует и вооружает японская разведка. В Токио надеются, что есаул будет более покладистым соседом, чем генерал Хорват, и позволит им стать подлинными хозяевами КВЖД и прилегающих к ней территорий.
– Понятно, товарищ Тамбовцев, – кивнул Сталин, – значит, опять повторяется история, когда отечественные авантюристы готовы плясать под дудку иностранцев и не останавливаются ни перед чем, только бы урвать для себя хотя бы кусочек власти. С учетом того, что в этом деле ясно видно вмешательство из-за рубежа, я пригласил на это наше совещание генерала Потапова. Скажите, Николай Михайлович, чем можно помочь нашим товарищам в Забайкалье и в полосе отчуждения КВЖД? Есть ли там ваши люди, которым можно полностью доверять?
– Есть, товарищ Сталин, – кивнул тот. – И именно в Харбине. Штабс-капитан Алексей Николаевич Луцкий, разведчик-профессионал, участник русско-японской войны, награжденный за бои под Мукденом орденом Святого Станислава 3-й степени. Закончил во Владивостоке Восточный институт, который готовил кадровых разведчиков, где изучал китайский, японский и корейские языки. Потом стажировался в Японии, где изучал нравы и обычаи этой страны. Вернувшись домой перед началом войны, он возглавил оперативный отдел штаба Иркутского военного округа. Занимался там делами, происходящими в полосе отчуждения Китайско-Восточной железной дороги, и организовал там неплохую агентурную сеть.
– И еще, – тут Потапов сделал паузу и внимательно посмотрел на Сталина, – штабс-капитан Луцкий очень сочувствует большевикам.
Сталин удовлетворенно кивнул.
– Хорошо, Николай Михайлович, – сказал он, – я надеюсь, что с помощью товарища Луцкого мы сумеем взять под контроль генерала Хорвата и нейтрализовать угрозу нашим интересам со стороны японской агентуры в полосе отчуждения КВЖД. Что еще нужно для успеха этой операции? Есть мнение, что с учетом своего специального опыта возглавить ее проведение на месте должен присутствующий здесь товарищ Бесоев.
– Товарищ Сталин, – сказал адмирал Ларионов, – мы считаем нужным отправить в Забайкалье вместе со старшим лейтенантом Бесоевым особую группу из специально подготовленных для таких дел бойцов. Они обучены действиям в особых условиях, и имеют боевой опыт. Для усиления этой спецгруппы неплохо было бы послать вместе с ними сотни три хорошо подготовленных нами бойцов Красной Гвардии. От военной разведки уважаемый Николай Михайлович предложил взять с собой штабс-капитана Николу Якшича. Кстати, товарищ Сталин, вы уже с ним знакомы.
Вождь кивнул. Он вспомнил немногословного и толкового офицера, которого представил ему генерал Потапов в квартире на Суворовском. У него вообще была очень хорошая память на лица.
– Штабс-капитан Якшич будет еще полезен тем, – сказал я, – что в нашей истории к отряду есаула Семенова присоединились триста сербов – бывших австрийских военнопленных. Полагаю, что штабс-капитан сможет найти с ними общий язык.
– Кстати, старший лейтенант, – обратился я к Бесоеву, – имейте в виду, что в тех краях полным-полно бывших военнопленных. Семенов в нашей истории сумел привлечь к себе немало бывших солдат германской, и даже турецкой армий.
Сталин хмыкнул в усы.
– Немцев следует как можно быстрее отправить домой в Германию – хватит, нагостились, – сказал он. – А турок предупредить, что Забайкалье – это еще не самая дальняя точка России.
– Товарищ Сталин, а технику нам дадут или придется импровизировать на месте – например, строить бронепоезда? – спросил Бесоев.
– Дадут, товарищ Бесоев, дадут, – успокоил его Сталин, – и один бронепоезд типа «Красный Балтиец» тоже дадут. Товарищ Ларионов, какую технику вы сможете выделить для отряда товарища Бесоева?
– Немного, но выделим, товарищ Сталин, – ответил адмирал Ларионов. – Товарищ старший лейтенант, возьмете с собой пару бэтэров и один «Тигр». Ну, пулеметы, АГС и прочее – это само собой. Возьмите десяток бочек топлива. А там уже придется обходиться своими силами.
– Попросите помочь, в случае чего, генерала Хорвата, – добавил я. – Это тот еще пройдоха – если надо, все добудет.
– Чем вы там будете заниматься со своими «мышками», товарищ Сталин расскажет вам немного позже, – сказал адмирал Ларионов. – А красногвардейцев используйте в качестве инструкторов для местных товарищей. Они, как-никак, кое-чему у нас здесь уже научились.
– Товарищ Сталин, – сказал я, – пусть товарищ Бесоев возьмет с собой двух пока еще не состоявшихся «героев» несостоявшейся гражданской войны. Первый давно уже в Питере. Это полковник Слащев Яков Александрович, командир лейб-гвардии Московского полка. Он просил разрешения отправиться вместе с генералом Деникиным на Украину, но мы решили немного его попридержать. Туда, в Киев и Одессу, уехало и без того много талантливые военачальников. Нам хорошие командиры здесь тоже были нужны. Второй – Генерального штаба подполковник Владимир Оскарович Каппель. Он коллега Николая Михайловича – служил в военной разведке на Юго-Западном фронте. Кстати, он тоже из списка генерала Деникина. Сейчас подполковник Каппель в Перми. Он взял в начале октября отпуск по болезни и уехал к своей семье. Генерал Деникин по нашей просьбе написал ему письмо с предложением снова поступить на службу, и подполковник ответил согласием на послание своего бывшего комфронта.
– Ну, вот и отлично, товарищи, – сказал Сталин. – Я попрошу всех вас ускорить подготовку к этой операции в Забайкалье. Помните – надо сделать все, чтобы Сибирь и Дальний Восток стали полностью советскими. Мы окажем вам всю возможную помощь, но все же успех будет зависеть от ваших решительных действий. Не бойтесь проявлять инициативу – без этого вам там не обойтись…
27 января 1918 года. Чита. Штаб 1-го Аргунского полка
Присутствуют:
Командующий Забайкальской бригадой Красной Гвардии прапорщик Сергей Лазо
Начальник штаба бригады Георгий Богомягков
Командир 1-го Аргунского казачьего полка войсковой старшина Зиновий Метелица
Комиссар 1-го Аргунского казачьего полка хорунжий Фрол Балябин
Командир Читинского отряда Красной Гвардии Дмитрий Шилов
Командир Колуньского отряда Красной Гвардии Прокоп Атавин
Командир Газимуровского отряда Красной Гвардии Василий Кожевников
Командир Зоргольского отряда Красной Гвардии Павел Пешков
– Товарищи, – сказал Сергей Лазо, внимательно оглядев собравшихся, – только что получено пренеприятное известие – есаул Семенов со своим Особым Манчжурским отрядом со дня на день готов выступить со станции Манчжурия в направлении Читы. Обстановка тревожная, богатеи и прочие осколки прошлого ненавидят нашу власть и ждут не дождутся прихода Семенова. Особенно агрессивно настроено богатое караульское казачество, готовое в полном составе встать под его знамена.
– Это мы и так знаем, – солидно сказал Прокоп Атавин, – богатеям наша власть – хуже горькой редьки. Нет у них теперь прежней силы. Если придут, то погоним обратно, как худых собак. Ты лучше, товарищ Лазо, скажи, что нам дальше-то делать?
– А дальше, – ответил тот, доставая из-за отворота бекеши сложенный вчетверо лист бумаги, – телеграмма товарища Сталина из самого Петрограда. Слушайте:
Срочно, вне очереди, Иркутск, Центросибирь, для Читинского ревкома.
Мы считаем положение в Забайкалье весьма серьезным, и самым категорическим образом предупреждаем читинских товарищей: не стройте иллюзий – собравшиеся в Манчжурии контрреволюционные силы в самое ближайшее время начнут наступление на советскую территорию. Это неизбежно. Им помогут, вероятно, в первую очередь, японцы, а также все прочие союзники по Антанте.
Поэтому надо начинать готовиться без малейшего промедления и готовиться серьезно. Больше внимания надо уделять правильному отходу, отступлению, увозу запасов и железнодорожных материалов. С целью организации отпора контрреволюционным силам и их иностранным покровителям приказываем сформировать в Чите из местных красногвардейских отрядов бригаду регулярной Красной Гвардии. Основной ударной силой бригады должен стать Первый Аргунский конный полк советского казачества. Командиром бригады назначаем товарища Лазо. Вторгшиеся в Советское Забайкалье контрреволюционные банды должны быть не просто разгромлены и отброшены назад в Манчжурию, а полностью уничтожены, а их главари пленены или ликвидированы.
Для оказания помощи в борьбе с контрреволюцией и иностранной агрессией высылаем в Читу из Петрограда батальон специального назначения регулярной Красной Гвардии под командованием товарища Бесоева, и с ним бронепоезд «Красный Балтиец» и два тяжелых бронеавтомобиля. Желаем всяческих успехов. С коммунистическим приветом.
Председатель Совнаркома И. Сталин.
– Да, – уважительно сказал Фрол Балябин, – серьезно сказано, товарищ Лазо. Не просто разгромить и отбросить, а полностью уничтожить. Это как же понимать?
– А так понимать, товарищ Балябин, – ответил Сергей Лазо, – что если мы есаула Семенова просто отгоним, то он потом вернется вновь, с еще большими силами, в тот момент, когда мы к этому меньше всего будем готовы. Ведь скоро весна, казакам надо будет пахать и сеять, заниматься хозяйством. А Семенов и его приятель барон Унгерн к тому времени смогут собрать еще большие силы. В основном их воинство состоит из монголов, баргутов и чахар, которым все равно, с кем и за что воевать, лишь бы им платили японскими иенами и британскими фунтами. Не сомневайтесь и в том, что японцы тоже окажут помощь нашей контрреволюции, предоставив переодетых в русскую форму солдат, артиллерию и бронепоезда. Захват Читы есаулом Семеновым будет означать, что они весь Дальний Восток смогут потом взять голыми руками.
– Так говорите, барон Унгерн, товарищ Лазо? – переспросил Зиновий Метелица. – Знаю я эту сволочь, служили вместе. Он просто свихнувшийся на войне тип, помешанный на идее абсолютной монархии.
– Этот, как вы говорите, помешанный, – сказал Лазо, – уже успел провозгласить возрождение российской монархии под знаменем великого князя Михаила Александровича, которого он называет последним императором. Только вот незадача: бывший великий князь сейчас служит командиром кавбригады в Красной Гвардии, и никакого барона Унгерна не знает и знать не желает.
– Да ну, товарищ Лазо? – сказал Георгий Богомягков, удивленно покрутив головой. – Это как же так получилось?
– А вот так и получилось, товарищ Богомягков, – усмехнулся Сергей Лазо, – что некоторые осколки старого режима, вроде есаула Семенова и барона Унгерна, готовы идти хоть с чертом, лишь бы против большевиков, а другие, вроде того же бывшего великого князя, идут вместе с большевиками против таких вот соратников нечистого. И еще, товарищи, чтобы лишить Семенова, Унгерна и им подобных поддержки в среде рядовых казаков, необходимо немедленно прекратить всяческие разговоры о ликвидации при советской власти казачьего сословия. Такие идеи признаны партией большевиков вредным левацким уклоном. Исповедовал их бывший товарищ Троцкий, который оказался врагом советской власти и попытался поднять мятеж. За что и получил удар казачьей шашкой по своей безумной голове. Декрет Совнаркома «О советском казачестве» уже расставил все на свои места. Казачьему сословию быть, но оно должно быть не старым, царским, а нашим, советским и народным. И руководить им должны наши проверенные товарищи, которых среди казаков, тоже, надо сказать, немало. Мы не для того делали нашу революцию, чтобы сжечь свой русский народ в пламени междоусобной войны, а для того, чтобы принести ему новую счастливую жизнь. Наши же враги хотят все вернуть обратно, чтобы русские люди постоянно жили в горести и нищете и как можно больше убивали друг друга. Именно поэтому они и поддерживают таких врагов народа, как есаул Семенов, барон Унгерн и прочие.
Сергей Лазо внимательно оглядел притихших товарищей и тяжело вздохнул.
– Товарищи, – сказал он, – надо всем понять, что борьба тут, в Забайкалье, будет долгой и упорной. Когда потерпят поражение и будут уничтожены Семенов и Унгерн, их японские хозяева попробуют найти им замену или вторгнутся к нам сами. Товарищи в Петрограде особо подчеркивают, что воевать с ними придется всерьез и насмерть. Как это ни тяжело говорить, но я всего лишь прапорщик военного времени, к тому же ни разу не бывший на фронте, и не имею военного опыта, чтобы руководить борьбой такого масштаба. Среди нас есть человек, который куда лучше, чем я, готов к командованию создаваемой Забайкальской бригадой Красной Гвардии. Это, товарищи, войсковой старшина Зиновий Метелица, нынешний командир Первого Аргунского полка, отвоевавший на Германской в офицерских чинах три года. Кто за то, чтобы назначить Зиновия Метелицу командиром нашей бригады Красной Гвардии, прошу поднять руки…
Лазо сам первым поднял руку и, оглядев присутствующих, произнес:
– Так… шесть за. Кто против? Против нет. Итак, шесть за, при одном воздержавшемся. Товарищ Метелица, вам слово.
Зиновий Метелица огладил свою вьющуюся светло-каштановую бородку и внимательно оглядел собравшихся.
– Спасибо за доверие, товарищи, – сказал он, – обещаю, что приложу все свои силы, чтобы его оправдать. Как командир бригады я прошу товарища Лазо занять в ней должность комиссара и моего первого заместителя. А теперь к делу. Товарищ Лазо, что вам известно о противостоящих нам контрреволюционных силах?
– Основные силы есаула Семенова сосредоточены на станции Манчжурия, – сказал тот, – это до пяти сотен чахарских и баргутских кавалеристов, которыми командуют русские офицеры, сотня китайцев и сотня Бог весть каким ветром занесенных туда сербов и румын. Так же там расположены пять сотен японских солдат при батарее полевых орудий. Но будут ли они принимать участие во вторжении – пока неизвестно. Силы барона Унгерна расположены в глубине Манчжурии на станции Хайлар. Это пока около трех сотен монгольских всадников. Расшириться численно они планируют, заняв приграничные территории Даурии и объявив набор добровольцев из богатых казаков, что даст им еще около полутора тысяч сабель. Основной удар будет наноситься вдоль железной дороге в направлении Читы.
– Негусто у них, – задумчиво сказал Зиновий Метелица, – впрочем, и у нас тоже пока не намного больше. Аргунский полк – всего четыреста сабель. Артиллерии нет.
– Колуньский, Газимуровский и Зоргольский отряды – вместе чуть больше трехсот штыков, – добавил Прокоп Атавин. – Артиллерии нет.
– Еще двести штыков – отряд красногвардейцев из Читы, – буркнул Дмитрий Шилов, – артиллерии тоже нет.
– Если этих бандитов надо полностью уничтожить, а не просто отогнать, то без мобилизации нам никак не обойтись, – подвел итог Георгий Богомягков.
– Мобилизация – вещь двоякая, – ответил Лазо, – через нее в наши ряды могут попасть и враждебные элементы. Лучше было бы еще раз объявить набор добровольцев. Но пока Семенов не вторгся, вряд ли это принесет большой эффект. Люди устали от войны и думают, что эта гроза обойдет их стороной. Зато во многих станицах и на станциях есть люди, которые с нетерпением ждут прихода Семенова, чтобы загнать в стойло взбунтовавшееся быдло, то есть нас с вами. Поэтому на первом этапе все наши мысли должны быть об обороне и о планомерном отступлении, чтобы потом, умножившись численно, нанести контрреволюции решительное поражение и полностью ее уничтожить.
Собравшиеся товарищи неодобрительно зашумели.
– Товарищ Лазо прав, – прервал поднявшийся возмущенный шум Зиновий Метелица, – если вы поставили меня командиром, то послушайте мое мнение. Грамотная оборона есть половина успеха. А там и народ поднимется, и помощь из Петрограда подойдет. Про бронепоезд «Красный Балтиец» я немного слышал еще на фронте. Машина очень серьезная, вооружена морскими орудиями в пять и четыре дюйма. Полевая артиллерия японцев будет ему на один зубок. Отступая, мы должны помнить, что конечная цель всех наших действий – разгром и полное уничтожение врага. У меня все.
Немного помолчав, Сергей Лазо добавил:
– Не забывайте, товарищи, и о том, что Семенов идет к нам сюда не только для того, чтобы свергнуть советскую власть, но и затем, чтобы карать, пороть, стрелять и вешать, в том числе и баб с ребятишками. Сражаться нам и нашим товарищам придется не только за революцию и новую счастливую жизнь для народа, но и за свои дома и поля, за жизнь своих родных и близких. Если Семенов победит, то он зальет нашу землю кровью трудового народа. Помните об этом.
28 января 1918 года. Полоса отчуждения КВЖД. Станция Манчжурия
Есаул Григор�