Русская война. 1854

Глава 1

Россия, город Н., 2023 год

– А не бахнет? – спросил я.

– Не должно, – Семеныч задумчиво почесал лоб.

Он еще раз пересмотрел ролик на Ютюбе, махнул рукой и, ловко сжав плоскогубцами два провода, скрутил их между собой, а потом прошелся по получившемуся узлу изолентой. Синяя блямба выглядела внушительно, добавляя уверенности. Но…

– Может, дождемся электрика? Все же странно. Одну линию выбило, на второй провод сгорел… Разве так бывает, чтобы все сразу?

– Конечно, бывает. Да и что тут может случиться? – Семеныч не собирался сдаваться. – В крайнем случае коротнет, так Петрович потом просто поменяет предохранитель, и все.

Вот такой у нас завхоз. Ему под шестьдесят, почти всю жизнь служил, а на пенсию решил устроиться к нам на завод. Ну, как к нам… Я сюда пришел почти одновременно с Семенычем. Только он из армии, а я из офиса. Надоело жить в «дне сурка», когда сегодня почти не отличается от вчера, хотелось что-то делать своими руками, и вот – сорвался.

Теперь работаю на фрезе, недавно перешел на новейший пятиосевой, и мне нравится. Иногда вот, как сейчас, задерживаюсь даже на ночь – потому что интересно, да и платят за дополнительные шабашки хорошо. А с Семенычем, который здесь тоже чуть ли не живет, еще и интересно. Он свои исторические ролики смотрит, а потом мне рассказывает. Иногда книжки приносит или старые подшивки газет, даже иностранных – где только находит? – и снова рассказывает.

– Ладно, попробуем, – решился я. – Но, если что, сразу вырубаем.

– Конечно, – закивал Семеныч, а потом дернул рубильник.

Мгновение ничего не происходило, потом раздался хлопок, запахло чем-то горелым, но и все. Под мерное гудение проводов включилось освещение, а под потолком загудели вентиляторы, прогоняя застоявшийся в помещении воздух.

– А ты боялся! – Семеныч широко улыбнулся. – Иногда нужно просто не бояться, а делать…

В этот момент снова что-то хлопнуло, запах гари усилился, со стороны улицы донеслось странное гудение. Я бросился к щитку, дернул рычаг вниз – свет вырубился, но больше ничего не изменилось. Гудение стало громче, а потом, словно в замедленной съемке, резкая волна воздуха снесла стены цеха. Я даже успел увидеть, как вслед за воздухом несется пламя…

Взрыв мгновенно сожрал все. Завод, нас… Никогда раньше не умирал, но это оказалось совсем не так, как описывают в книгах. Я и Семеныч, словно две серые тени, зависли прямо над облаком пламени, принявшем форму гриба. Грибочек? Что может быть милее!

А потом из этого грибочка полезли тысячи черных рук. Они вытягивались, словно змеи, искривлялись под немыслимыми углами, как порождение самого страшного кошмара. Семенычу не повезло – первая же рука ухватила его за горло, он даже пикнуть не успел, когда его утянуло прямо вглубь взрыва. А у меня словно крышу снесло! Не знаю, должно так быть или нет – никогда раньше не умирал, но сдаваться без боя я не собирался.

Первую черную руку, попытавшуюся проткнуть мне глаза, я перехватил. Вторая вцепилась в бок, вырывая кусок мяса, я зарычал и сломал ее. Черные руки оказались очень сильными, но не очень крепкими. Еще одна нацелилась на ногу – эту я снова перехватил, но сделать уже ничего не успел. Адская боль в спине, кто-то подкрался сзади…

Три десятка лет воспитания, тысячи лет эволюции – все сгорело в пламени взрыва за одно-единственное мгновение. Когда новая рука в очередной раз попыталась вцепиться мне в лицо, я сам в нее впился. Зубами! Кажется, даже оторвал кусок. А потом темнота.

Не знаю, сколько она длилась. Но всему приходит конец.

* * *

Я открыл глаза, какое-то время щурился, приходя в себя, а потом неожиданно сообразил, что сижу в телеге.

– Наконец-то ты очнулся, – надо мной склонилось незнакомое бородатое лицо.

Я чуть не шарахнулся в сторону, но сил хватило только чтобы пошевелить рукой. И она неожиданно нащупала несколько стальных труб. Ракеты, подсказало сознание. Ракеты? Я повернул голову и действительно увидел несколько десятков ракет, погруженных вместе со мной на обычную деревянную телегу.

Что-то мне это напоминает.

Европа, 19 век

Каждая маленькая история – это всегда часть какой-то большой истории. Поэтому, прежде чем двигаться дальше, нужно сказать пару слов о 50-х годах 19 века, в которые перенесся наш герой. Чтобы вы смогли понять людей, с которыми ему придется столкнуться. А то ведь… Нельзя попасть в 1962 год и не знать про первый полет в космос, в 1946-й – и делать вид, будто не было Второй Мировой, или в 1918-й и удивляться революции. Так что же определяло облик мира для людей в то время?

Сорок лет назад был разбит Наполеон, с тех пор во Франции случились две революции. После первой в стране появился новый король, а после второй – республика и… император. Наполеон Третий, племянник того самого первого Наполеона, взявший власть штыками и пушками, все последующие годы был вынужден воевать. Алжир, Россия, Южная Америка, потом Пруссия… Последнее противостояние закончилось для него особенно печально: Франция проиграла, Наполеон попал в плен и так и не вернулся из него. На этом можно было бы закончить о французах, но хочется рассказать о сыне императора.

Наполеон Четвертый считался красавцем, храбрецом и талантом. Его называли Маленьким Принцем, потому что он и был принцем для всех, кто надеялся вернуть на трон династию Бонапартов. Кстати, помните книгу Антуана де Сент-Экзюпери? Про одиночество и дружбу, про утрату и поиск дома – ничего не напоминает? Тем не менее, реальность для Маленького Принца оказалась совсем не такой, как сказка, написанная примерно через полвека. Не случилось друзей, не было никакого триумфального переезда из Лондона в Париж. Приняв участие в англо-зулусской войне, последний Наполеон погиб, разрушив все надежды монархистов.

Но вернемся из конца века поближе к началу, а заодно и к еще одному важнейшему участнику нашей войны. Англия после буржуазной революции, которой стукнуло уже полтора века, продолжает делать все то же, что у нее получается лучше всего. Кто-то называет это «торговать», кто-то – «грабить», тут вы решайте сами. Мы просто обозначим ключевые интересы империи, над которой никогда не заходит солнце и чьи корабли бороздят все мировые океаны.

Ослабевшая Испания открыла ей право беспошлинно торговать в своих колониях Южной Америки, и вскоре начавшиеся один за другим перевороты выкинули последних донов с континента. Следующая ценная добыча Англии – это Франция. После победы 1812 года и взятия Парижа, когда решалась судьба империи Бонапарта, многие хотели ее разделения. Бургундия, Нормандия, Шампань или Прованс – чем не хорошие самостоятельные страны? Александр Первый настоял на том, что Франция должна сохраниться, а Англия за свое согласие получила право на беспошлинную торговлю на ее территориях. В итоге сложилась интересная ситуация, когда Англия и Франция остались соперниками в политике, но при этом в экономике одни почти полностью зависели от других.

Была еще одна победа, которая сделала Англию сильнее. Оказав России помощь в русско-турецкой войне 1828 года, она получила право беспошлинно торговать и на землях османов, начав неспешно скупать приближенных султана. Еще один рынок и еще одна точка влияния. При этом не будем забывать про жемчужины английской короны в виде Индии, Африки, Британской Северной Америки и, конечно, Китая. Про последний напишем отдельно. Представьте большую страну, с которой все хотят торговать и которой есть что предложить. Фарфор, чай, ткани – все это ценилось в Европе, и все это китайцы не хотели менять на дешевые товары английских фабрик и требовали серебра.

Выход был найден. С тридцатых годов Англия начала торговать в Китае опиумом. И до этого было что-то подобное в виде курительных смесей, которые использовали и другие страны, но тут в ход пошли настоящие наркотики. Если вы видели картинки с домами-курильнями, где сидят полностью потерянные для мира люда – это оно. Их больше не интересовало ничего, кроме новой дозы, и вот необходимости везти серебро в Китай разом не стало. Опиум начал интересовать людей гораздо больше.

Естественно, с этим пытались бороться, но первая Опиумная война 1842 года поставила Китай на колени. Им пришлось открыть рынки, заплатить штрафы за уничтоженный товар и на долгие годы смириться с текущим положением вещей.

Кстати, угадайте, кто и не думал отказываться от пошлин для иностранных торговцев? Правильно, Николай Первый. И пришло время рассказать, как в 19 веке шли дела у России. Опять начнем с Наполеона. После победы 1812 года общество было на подъеме, Александр Первый заключил Священный союз с Австро-Венгрией и Пруссией, договорившись о «мире, основанном на правилах», в смысле о защите монархии и порядка в Европе. И защищаться было от чего. Эпоха Просвещения сменилась романтизмом. Он с каждым годом все глубже проникал в культуру, в умы молодых людей, которые начинали жить идеей, как бы изменить мир. Подняли головы и буржуа, которые, получив деньги, задумались о власти. В воздухе все отчетливее пахло кровью.

Как итог, в 1825 году после смерти Александра Первого, пока еще не была принесена присяга новому царю, декабристы, за десяток лет обсудив в модных салонах все свои идеалы и перспективы, решают, что пришло их время, и выводят верные полки на Дворцовую площадь. Есть два крайних взгляда на эту ситуацию. Первый – они герои, готовые рискнуть жизнью ради свободы. Второй – они хотели повторить опыт эпохи дворцовых переворотов и получить власть в свои руки. Так или иначе, этот бунт и эта кровь стали тем, с чего началось царствование Николая Первого, что не могло не сказаться на его характере и многих будущих решениях.

Обычно Николая Первого описывают как твердолобого и не особо умного тирана, который продолжил держать в рабстве собственный народ, уперся в идею монархии, ради которой утопил в крови Европу, лишил нас каких-либо союзников и проиграл свою последнюю войну. Вот только если смотреть на цифры прироста производств, населения или запущенные реформы, то ко всем этим тезисам появляется много вопросов.

Возьмем, например, одну из главных претензий к Николаю – крепостное право, которое он так и не отменил. И это справедливо, вот только к пятидесятым годам 19 века 45 % крестьян Российской империи были государственными, что в свою очередь давало им право владеть землей, выкупать ее, себя, открывать собственные производства. И да, именно они, получая защиту от иностранного капитала, стали движущей силой развития нового буржуазного класса в стране.

Для понимания, много ли было прав у государственных крестьян или мало, можно вспомнить, что отмена крепостного права в 1861 году по большому счету перенесла привилегии государственных крестьян, проработанные при Николае, на всех остальных. Тем не менее, во главе угла в его царствование стояла не экономика, а военное дело. Все первые чины табели о рангах можно было получить только после службы в армии. Сразу вспоминается «Звездный десант» Хайнлайна: «гражданство не дается по рождению, его нужно заслужить».

Красивая в теории идея, на практике она приводила в армию и чиновники тех, кому не было до страны никакого дела. А это уже в свою очередь убивало волю и желание тех, кто изначально был полон надежд и энтузиазма. Впрочем, Николай ценил прежде всего пехоту, так что инженерные войска и флот были в какой-то мере избавлены от карьеристов. Но вернемся к другим важным вехам истории России 19 века, которые мы еще не затронули.

В 1830 году после революции во Франции вспыхивает еще и восстание в Польше. Обычно оно рассматривается прежде всего как национально-освободительное, но есть и интересное совпадение. Начинается оно еще и после того, как Николай Первый принимается за проверку, а потом и регулирование прав крестьянства в западных пределах империи. На центральных землях пойти против родного дворянства было непросто, а вот подвинуть польскую шляхту – вполне.

Следующий крупный этап истории России и Европы опять связан с Францией и ее революциями. На этот раз в 1848-м после основания Второй французской республики вспыхивает и Венгрия. Начинается та самая Весна народов, о которой мы читали в школе. Хотим обратить внимание, что, несмотря на звучное название, все эти выступления были не совсем народными. И очень сильно отличались от тех, на которые рассчитывали коммунисты в 20 веке и о которых уже начал писать известный журналист «Нью-Йорк Дейли Трибьюн» Карл Маркс. В 19 веке по Европе катилась волна в первую очередь буржуазных революций. И если честно, есть вопросы, насколько стихийными они были, учитывая, что везде находились централизованные организации вроде «Молодой Италии», «Молодой Германии» или «Молодых США».

Кстати, насчет юного хищника с Западного континента. США уже полвека как сбросили с себя ярмо Англии, но вот в полную силу еще не вошли. Тем не менее, своих бывших хозяев они показательно не любили и были готовы при любом удобном случае подложить им свинью. Но только анонимно. Крупного флота для прямого столкновения у США не было, а стратегия на случай войны строилась на массовом использовании каперских отрядов и разрушении торговых путей.

Но вернемся к России. После начала Венгерского восстания юный монарх Австро-Венгрии Франц-Иосиф, тот самый, что правил страной до Первой мировой включительно, попросил Николая Первого о помощи. Тот понимал, что как вспыхнули окраины в прошлый раз, так могут вспыхнуть и в этот. Тем более что венгры, несмотря на красивые речи о признании интересов России, привечали польских бунтовщиков в любых количествах. В итоге в Венгрию отправилась армия генерала Паскевича и за считанные месяцы погасила конфликт. Франц-Иосиф готов в этом момент пообещать Николаю все, что угодно, венгры улыбаются, но мечтают о мести, австрийцы благодарят, но тоже держат камень за пазухой, считая помощь России позором и признанием своей слабости.

Осталось совсем немного. Буквально пять лет до начала войны и пара стран, которые стоит упомянуть. Пруссия – она связана с Россией семейными узами и старается держать нейтралитет, но в то же время немного недовольна, так как после помощи Австрии не смогла перехватить у той знамя, вокруг которого собираются германские народы. Дальше Швеция. Со времен Карла Двенадцатого она мечтает отомстить России и вернуть захваченные тогда земли. Во время прошлой такой попытки во времена Наполеона все вышло наоборот, и Россия получила Финляндию. Что тоже подливало масло в огонь. Сил у Швеции не так много, но будет шанс, и она его не упустит.

И Турция. Николай называл ее больным человеком Европы и считал, что скоро она развалится. И у Турции действительно были проблемы. Торговая зависимость от Франции и Англии, восстание в Египте, потом в Дунайских княжествах, которые удалось замирить только когда туда ввела свои войска Россия. Николай видел эту слабость, а в ней, в свою очередь, возможность достичь двух важных целей. Первая – религиозная. Так или иначе он считал себя защитником православных народов, попавших под пяту османов. Вторая – экономическая. Взяв Стамбул, Россия получила бы проход в Средиземное море, а вместе с ним и возможность выхода на множество новых рынков. До этого приходилось либо пользоваться услугами посредников в виде Англии и Франции, либо идти по суше, что существенно увеличивало стоимость любого товара. Казалось, что игра стоит свеч.

Так же думали и с другой стороны континента, и подобное усиление России, без того «слишком много возомнившей о себе», не было нужно державам Европы. Если изучить газеты того времени, то можно увидеть множество карикатур и статей, которые готовили народы их стран к тому, что рано или поздно им придется столкнуться с варварами, которые «держат в рабстве даже свой народ». Итого, экономические противоречия, политические, эмоциональный подогрев – эта война просто не могла не начаться.

Теперь осталось сказать пару слов про военное искусство и науку. Россия в последние десятилетия сражалась только с технически более слабыми противниками, примерно та же картина у Англии с ее колониями и Франции, которая с 1830-х не вылезала из Алжира и в целом Северной Африки. В итоге генералы и адмиралы каждой из стран продолжали опираться на славный опыт Наполеоновских войн при том, что с тех пор прошло больше полувека. В то же время не сказать, что не было в армии славных имен. Взять того же Ивана Федоровича Паскевича, как его называли – нового Суворова, который не проиграл ни одной битвы, одного из четырех полных Георгиевских кавалеров за всю историю России и единственного полного кавалера орденов Георгия и Владимира, каждый из которых он получил совсем не за красивые глаза! Или герои моря: Лазарев, Корнилов, Нахимов…

Увы, итоги сражений решают не только люди. К середине 19 века в войсках начинает массово появляться качественно более сильная техника. Так, например, еще десять лет назад пароходофрегаты с колесами по бортам не давали полного преимущества против парусных кораблей, о чем нам прямо говорят итоги мексикано-американской войны, когда парусный флот США разбил паровой флот Мексики. А вот как бы могла повернуться история, если бы этого не случилось? Впрочем, оставим фантазии.

Так вот к середине века колеса на пароходах сменились на винты, более мощные паровые машины позволили усилить бронепояс кораблей линии, и все вместе это перевернуло расклад сил на море. Паруса окончательно уходили в прошлое, и это было понятно всем. Нарезная артиллерия должна была сделать то же самое на суше. Россия отстала в этих направлениях от своих конкурентов на несколько лет: новые корабли только стояли на стапелях, заказы на новые винтовки еще не были исполнены. Окно, когда одна сторона была сильнее другой, могло скоро закрыться. И вот еще одна гиря упала на весы грядущего противостояния.

Скорее всего, Крымская война должна была стать не совсем такой, как случилась. Мы считаем, что задумка была в чем-то схожа с тем, что потом удалось реализовать в 1905-м, когда Япония оказалась накачана оружием со всей Европы и смогла в одиночку выстоять против России. Турция – не смогла. В 1853 году адмирал Нахимов громит турецкую эскадру у Синопа без единой потери. Западные газеты смакуют жестокость, с которой были подавлены береговые батареи, вместе с которыми пострадали и мирные жители. Спичка была поднесена к фитилю, народы вспыхнули, Англия и Франция объявили войну России.

Неожиданно оказавшиеся готовыми эскадры отправились сразу к нескольким целям. В Балтийское море к Санкт-Петербургу, на Север – чтобы захватить или блокировать Архангельск, даже на Востоке небольшой флот подходит к Петропавловску-Камчатскому. Турки атакуют на Кавказе, Австрия угрожает войной, заставляя Россию отступить из Дунайских княжеств, флот союзников проходит Босфор и Дарданеллы, чтобы высадиться в Варне и поставить под удар все наше Черноморское побережье.

Россия держится, а нам… Пожалуй, пришло время начать нашу историю.

Глава 2

Россия, Крым, к северу от Качи, 1854

Итак, я действительно ехал в телеге, посреди степи. И следом за моей скрипело еще пять таких же. Все груженные ракетами и трубами-направляющими. Станки для них – пришла мысль – я должен был собрать на месте.

– Какие станки? – спросил я сам у себя.

– Как какие? – пришла мысль-воспоминание. – Для ракет Константинова[1]. Меншиков же посылал прошение доставить их, и вот Константин Иванович меня и отправил. Из Санкт-Петербурга в Москву по Николаевской железной дороге, потом на обозах до Одессы. Дальше я планировал морем добраться до Севастополя, но занемог. В тот день была сильная гроза, мы задержали отправку, а на следующее утро в море заметили англичан с французами, и я решил, что надежнее будет по суше. Вот и попросил выделить мне трех казаков для прикрытия и поехал через Симферополь и Бахчисарай. Вчера его проезжали, даже видел знаменитый фонтан, а сегодня… Опять была гроза, что хоть глаз выколи, и, кажется, мы сбились с пути.

Я тряхнул головой, пытаясь разобраться с неожиданными вывертами памяти, и только потом вспомнил о том человеке, чей голос меня разбудил. Наверно, тот самый казак из сопровождения. Почему-то в черкеске, под ней яркий атласный бешмет, на груди кармашки под патроны, на поясе сабля. Нет, шашка, конец же незаостренный. А еще плащ. Или бурка! Войлочный плащ – у Семеныча, кстати, был похожий, под ним не жарко летом и не холодно зимой.

– Господин поручик… – старший казак сверкнул идеально белыми зубами.

В голове пронеслось еще немного воспоминаний. Эристов Степан Георгиевич, сын наказного атамана Кавказского казачьего войска. Был отправлен с отрядом в Одессу, а потом прикреплен к моему обозу. Я кивнул, показывая, что слышу его.

– Кажется, вам стало лучше? – казак искренне улыбнулся. – Вот и хорошо, а то мы, кажется, до побережья дошли.

Я повернул голову, проследив за его взглядом, и только сейчас заметил, что творилось с другой стороны от меня. Наш обоз медленно ехал по заросшей к концу лета дороге, проложенной среди холмов. Справа тянулась узкая полоска леса и поле, а за ними… Бесконечные черные воды. Легкое волнение, небольшие белые шапки на волнах, штурмующих берег. Дух захватило. А еще я узнал эту береговую линию. Не раз мы тут с братом в детстве катались на велосипедах от Севастополя до Качи, а потом и до самой Евпатории.

И все разом стало понятно. И странные ощущения от тела: я – это больше не я. И такие же странные выверты памяти. Действительно, все это могло быть, причем в одно-единственное время. Одна тысяча восемьсот пятьдесят четвертый год. Второй год войны Российской империи с союзом Англии, Франции и Турции при молчаливой, а потом и не очень, поддержке других стран Европы. Меншиков – это не Меншиков, друг Петра Первого, а морской министр и генерал-губернатор Севастополя. И пусть их фамилии пишутся одинаково, причем обе без мягкого знака, но разница в полторы сотни лет от этого никуда не денется.

Ракеты? Тоже были… Семеныч однажды, когда обсуждали Николая Первого, рассказывал, как тот дал карт-бланш сначала Засядко, скопировавшему и доработавшему ракеты Конгрива, а потом и сыну великого князя Константина Павловича, тому самому Константинову из воспоминаний. Именно его творения я везу в Севастополь, чтобы… Никак себя не проявить. Я поморщился, вспоминая: действительно, если в Кавказской армии ракеты показали себя, неся туркам ужас и разрушения, то в Крыму отправленный с ними офицер так и не смог найти им применения.[2]

– Господин поручик, вам снова хуже стало? – Степан цокнул на коня и наклонился, чтобы получше рассмотреть мое лицо. – Вам бы собраться и доехать до Севастополя. Говорят, сам Николай Иванович Пирогов просил царя его туда отпустить. Уж он-то точно с вашими обмороками разберется.

– Уже лучше, – я потер лоб.

Неожиданно все навалившиеся изменения помогли мне пережить тот горячечный бред с пламенем и черными руками. Для меня ведь прошло не больше пары минут с тех пор, как странный взрыв стер нас с Семенычем с лица земли, как я боролся с этими порождениями кошмаров… Но в то же время сотни разделяющих нас лет, словно мокрая повязка, притупили боль. Как будто все случилось так давно. Да, страшно, да, стоит погрузиться в мысли, и пробивает дрожь, но все уже смазалось. А вокруг есть то, что гораздо важнее.

То, что еще не досталось смерти. То, что не должно ей достаться.

– Не будем терять время, едем дальше, к Севастополю, – я отдал приказ, вежливо отказался от предложения пересесть на лошадь и принялся собирать в кучу все, что мне было известно об этом времени.

Итак, я сам. Если я везу ракеты в Севастополь, то я – Щербачев.

– Точно, – подсказали воспоминания. – Григорий Дмитриевич, тридцать один год.

По воспоминаниям я должен был приехать на место еще первого сентября.

– Не успели, – подсознание радостно поддержало разговор. – Сегодня третье.

Гроза! В этом времени в отличие от нашего разразилась какая-то странная гроза с черными, словно кривые руки, молниями. По спине пробежали мурашки… И вот Щербачев заболел – из-за нее! – сбивая положенный ход вещей, задержался, а потом я каким-то образом занял его место. Догадка, но лучше ничего не было. Сейчас важнее, что мы опаздывали! Второго сентября Англия с Францией начали высадку десанта у Евпатории, их никто не встретил, и только восьмого числа Меншиков даст им бой у Альмы, на полпути к Севастополю. Бой, который мы проиграем, но если рассказать про тот же фланговый обход, то все можно будет и повернуть…

Избежать смертей! Смертей тех, кого я считаю своими!

Я понял, что щеки начинают гореть. Надо успокоиться: с советами царям и генералам не стоит спешить. Лучше сначала разобраться, правильно ли я все помню об этом времени, не сделаю ли хуже. А пока – хотя бы просто доехать до места. Ведь союзники не только высадились, но уже и выпустили разъезды во все стороны, чтобы разведать обстановку. Вот будет неприятность, если один из них наткнется на нас. С шестью телегами, набитыми железом, нам даже от пешего отряда не оторваться.

– Степан! – я позвал казака, который специально держался недалеко от моей телеги. – Можешь отправить одного из своих на север?

– Зачем? – уточнил казак, прищурив глаза.

Никакой субординации, и это одна из особенностей времени. Иногда люди могут выполнить без вопросов самый глупый приказ, следуя вбитой в подкорку палочной дисциплине. А иногда откажутся от самого разумного просто потому, что это может показаться уроном их чести.

– Еще в Одессе я слышал, что англичане и французы хотят в Евпатории высаживаться. Как бы не попасть под них, если правдой окажется, – в голове мигом родилось объяснение.

Казак тут же нахмурился, кивнул и подозвал одного из своих. Самого молодого. Ветер дул от меня, так что я разобрал только пару слов, но и того, что всадник рванул обратно по нашим следам, было достаточно. Теперь если за нами кто и погонится, то мы хотя бы об этом узнаем.

Я откинулся обратно на сено. Тело на самом деле слушалось не очень. То ли из-за переноса сознания, то ли из-за той самой болезни. Я начал одну за другой разминать мышцы, продолжая раздумывать над своим положением и наблюдая за тем, что меня окружало. Природа? В задницу природу! Взгляд еще раз пробежал по казакам, потом скользнул на сидящих на других телегах возниц. На вид обычные бородатые мужики. Чистые и аккуратные.

– Не мужики, – поправила помять Щербачева. – Служащие из департамента провиант-комиссара.

– А те? – взгляд остановился на еще одной четверке, которая, как и я, расположилась рядом с грузом, только на других телегах.

– Фейерверкер и трое рядовых, – доложила память. – Выделены вам для демонстрации и обучения работы с ракетами. Вы им, кстати, приказывали идти пешком, благо скорость позволяет. А лошади и телеги и так перегружены.

В памяти сразу же всплыла информация о том, что именно я везу. Как оказалось, Константинов отгрузил со мной шестьсот двухдюймовых ракет с разными зарядами. В основном с гранатами, но были еще осколочные и даже сигнальные. Много, общий вес под полторы тонны – на пять телег действительно по границе допустимого. И даже один худосочный солдат сверху может привести к тому, что мы сейчас тут встрянем. Прямо под какой-нибудь английский или французский разъезд!

– А ну, на землю! – рявкнул я, осознав, что кроме меня это, похоже, никого не волнует. Да и не должно – я же тут командир и за всех отвечаю.

Солдаты с фейерверкером тут же соскочили со своих мест и поспешили отойти в конец обоза, подальше от моего взгляда. Я тоже решил выбираться. Нечего нагружать телегу и лошадь, если я смогу пройти хотя бы немного. На мне прямо сейчас были белые льняные штаны и широкая рубашка. Поверх надел лежащие рядом брюки, закрепил на них подтяжки. Память подсказала, что и как делать. С ее же помощью справился с портянками под сапоги – это было даже не сложно. А вот чтобы застегнуть мундир на все пуговицы, тут пришлось помучиться.

Взгляд зацепился за погоны – три звезды. Память подсказала, что именно такие положены поручику ракетных инженерных войск, на что намекали надписи «Р1», выбитые на каждой пуговице. Между прочим, десятый класс местной табели о рангах, на один выше, чем если бы у меня было то же звание, но в обычных войсках. Не мечта, но очень даже неплохо. С точки зрения перспектив.

После того, как я остервенело сражался с черными руками, даже грыз их, как дикий зверь, я словно вырвался из привычной скорлупы правил. Нет, я не собирался теперь решать все проблемы зубами, но чувство, что я сумел справиться даже со смертью, придавало сил. Человек – это звучит гордо, человек – это тот, кто может менять мир! Раньше спокойная жизнь как будто лишала смелости в это поверить, но теперь… Я просто знал, что только так все и должно быть.

Может быть, именно поэтому я и оказался в этом времени? Даже сама война, в которую с каждым днем все глубже и глубже погружается империя – это не только смерти, не только зло. Это возможность! Показать себя, стать фигурой, которой под силу изменить то, что было в моем времени.

Сделать так, чтобы не было Парижского мира, не было отданной на откуп союзникам экономики, не было навязанного технического отставания – всего того, что так дорого нам обошлось в веке двадцатом. Во время Первой Мировой и революции, которых вместе со всеми их десятками миллионов смертей вполне можно было избежать.

Готов я на это замахнуться? После адского пламени почему бы и нет.

Размяв ноги и руки, я аккуратно спустился с телеги и, придерживаясь за борт, пошел рядом. Огромные потемневшие от времени колеса медленно проворачивались по весенней грязи, к счастью, еще не полностью вступившей в свои права. Идеальная скорость, чтобы прийти в себя. Я присматривался к миру, к людям вокруг и, наверно, последним заметил, как впереди поднялась пыль.

– Проверь, – Степан после моих слов про дозоры был настороже, но к нам приближались с юга, то есть с той стороны, где были свои.

Я присмотрелся, и через минуту смог разглядеть зеленые мундиры, золотое шитье и кивера. Точно наши – гусары, только полк не могу вспомнить. Я выдохнул, уже поверив, что скоро окажусь в Севастополе – с таким-то прикрытием нас точно не достанут – когда один из гусар выхватил пистолет и прямо на скаку разрядил его в отправленного вперед казака.

– Предатели! – кажется, я заорал первым.

И это все, на что меня хватило. Несмотря на все красивые мысли об изменениях, тело замерло и отказывалось слушаться. Степан что-то закричал и скинул с плеча винтовку – грохот выстрела, один из чужаков упал. Те стали орать громче. Степан нагнулся, чтобы подать мне руку. Мог бы сбежать, но решил вытащить хотя бы меня. Опять грохот выстрела. На лице казака появилось обиженное выражение, по черной бороде побежала струйка крови, и он рухнул с коня.

Через пару мгновений в наш обоз ворвались семнадцать гусар. В руках пистолеты, половина сразу разрядила их в приданных мне солдат, остальные пока ждали, но больше никто не думал о сопротивлении. Может, еще обойдется? Мысль появилась и тут же исчезла, стоило мне увидеть кривую улыбку на лице одного из нападавших.

– В шашки их, оружие продадим англичанам! – крикнул он своим, а потом с разгона врезал мне в лицо правым ботинком. – Пся крев!

Ругательство на польском было последним, что я услышал. В себя пришел только на следующий день. Тошнило, хотелось пить и есть, но никто не обращал на меня внимания. Сидящие у костра убийцы обсуждали свои планы, и я постарался прислушаться и выяснить, что же происходит. Говорили они на русском, видимо, привыкли за десятилетия службы в императорской армии, так что я почти все понимал. Это действительно были поляки. Их командир оказался из тех, кто бунтовал еще в тридцать первом, был разбит, а потом прощен. Двадцать с хвостиком лет в армии и присяга перед царем ничего для него не изменили, и, как только представилась возможность, он подбил солдат на побег в лагерь союзников.

Тех же из их роты, кто не согласился на предательство, поляки просто перебили. Сначала они были готовы просто сменить сторону, но мой случайно попавшийся на пути обоз все изменил. Теперь дезертиры могли не просто поступить в чужую армию, но и выручить немало денег за наши ракеты. Достаточно, чтобы переехать в Париж или Лондон, пока Варшава не станет снова свободной. Меня же оставили в живых, чтобы я смог рассказать о технической новинке и помочь выручить за нее полную цену.

Чудесное попадание в другое время оказалось совсем не таким чудесным. Разве что мое пробуждение все-таки заметили, дали отпить пару глотков из фляги, а потом под очередное «пся крев» снова приголубили по голове. И опять я провалялся без сознания еще одну часть пути. Пришел в себя от встревоженных голосов. Поляки заметили впереди еще один отправленный на разведку отряд.

Двадцать человек, спешенные матросы с одного из кораблей Черноморского флота. Не знаю, как они тут очутились, но теперь дезертиры оказались перед выбором. Тихо уйти, бросив добычу, или дать бой. Решение, впрочем, было принято очень быстро: отказываться от денег, которые мои похитители уже считали своими, никто не собирался.

Они решили провернуть ту же схему, что и до этого с моим отрядом. Изобразить своих, потом расстрелять тех, кто будет наготове, и порубить остальных. Телеги заскрипели, двигаясь навстречу очередному побоищу, а я понял, что меня опять парализовало от страха. Тело отказывалось слушаться, а дезертиры уже успели издалека обменяться приветствиями с матросами.

– Ждем, стреляем вплотную, чтобы без сюрпризов, – чужой голос долетел через стенку телеги. Про меня все словно забыли.

Безвольный, избитый, в одиночку – что я могу сделать?

– Надо хотя бы предупредить, – подсказала память из этого времени.

– Матросы после такого, может, и выживут. А меня точно зарубят, – возразил я.

– И что? – голос был удивлен. – Главное, поступишь по чести.

– Не хочу по чести… – ответил я и понял, чего на самом деле хочу. – Хочу по чести, а еще выжить.

– Иногда надо выбирать.

Я почему-то вспомнил Степана, который мог ускакать, но остался, протянул мне руку и из-за этого погиб.

Ступор прошел. Тело плохо слушалось, но я мог шевелиться и постарался как можно тише высунуться из-за борта. Меня не заметили, до отряда матросов оставалось еще метров пятьдесят. Сколько у меня времени? Руки нащупали одну из лежащих рядом ракет. Два дюйма, вместо оперения палка, торчащая сзади на метр с хвостиком. Кстати, реально рабочая конструкция, но без направляющих я все равно промажу. А они лежат в другой телеге…

Я отложил ракету. Не потому что передумал, а потому что догадался проверить маркировку. Эта была с гранатой, а мне бы больше подошла картечь. Нашел! Телега как раз остановилась, и я перевалился через борт. Земля была мокрая и мягкая – еще не просохла после недавнего дождя – то, что надо. Я прокопал борозду прямо в направлении поляков, уложил в нее ракету. Теперь оставалось только поджечь запал.

– Кто это? – офицер отряда матросов, выпучив глаза, уставился на меня.

Поляки удивленно повернулись: моего появления, особенно в таком виде, никто не ожидал. Понимание сменилось раздражением, а потом страхом. Мне даже показалось, что у одного в глазах я увидел собственное отражение. Измазанный кровью поручик стоит на четвереньках в грязи с расширившимися от безумия зрачками.

Еще бы им не расшириться, когда я только сейчас понял, что не знаю, что поджигать у этой чертовой ракеты. Неужели все зря?

– Это дезертиры и убийцы! – крикнул я, и в этот самый момент взгляд зацепился за что-то белое.

Стопина, подсказала память. Хлопок, пропитанный селитрой и пороховой мякотью. Вспыхнула спичка, я поджег ракету и откатился в сторону. Вовремя. Первый пистолет поляки разрядили в меня. Потом кто-то закричал, а я словно изнутри видел, что происходит внутри ракеты. Вспыхнул состав – оказывается, он занимал только треть длинной узкой трубы. Брак? Нет! Через мгновение стало понятно, что свободное место было нужно для появившихся огненных газов, которые и рванули ракету с места.

Выкопанная борозда задала направление полета, и стальная труба врезалась в того самого поляка, что так любил меня бить. Не сильно. Ракета недостаточно разогналась, чтобы пробить его насквозь, но так даже лучше вышло. Пороховые газы как раз добрались до заряда, и тот взорвался, раскидывая во все стороны картечины. Я успел спрятаться под телегой, куда и так откатился после первых выстрелов. Матросов прикрыли тела поляков, а вот самих дезертиров просто разбросало во все стороны. Вообще, двухдюймовая ракета девятнадцатого века бьет не особо сильно, но уж очень удачно я попал: в живых осталось не больше половины, и те не могли оказать особого сопротивления.

Я увидел, как матросы уверенно подстрелили парочку, что не догадались поднять руки. Остальных связали, а меня… Командир отряда, сверкая горящими глазами почти как я сам, подошел и протянул руку.

– Мичман Лесовский, – представился он. – Команда брига «Язон», включен в сводный отряд капитан-лейтенанта Ильинского, провожу разведку местности по его приказу.

– Поручик Щербачев, – ответил я и, опираясь на него, поднялся на ноги. – Отправлен из Санкт-Петербурга в Севастополь с секретным оружием. Был в плену, слышал о планах врага, прошу помочь доставить меня и ракеты в город.

– Конечно, – мичман почесал голову, а я лишь сейчас понял, насколько он молод. – Только сначала надо вернуться к капитану и… Я слышал, что генералы планируют дело.

Дело в этом времени – это бой. Хорош в деле – хорош в бою.

– Какое сегодня число? – в горле пересохло.

– Пятое, – ответил мичман.

Повезло, до битвы на Альме оставалось целых три дня. Значит, мы еще успеем что-то изменить.

Глава 3

Крым, правый берег реки Альмы, 6 сентября 1854 года

Сижу на правом борту телеги. Последней из моего обоза, остальные были сразу отправлены в Севастополь, чтобы провести испытания и определить, где и как стоит использовать ракеты. Вполне разумное решение со стороны генерала Меншикова, а вот от того, что он не стал меня слушать, хотелось выть. И ведь не только я пришел к нему со своими предложениями!..

Когда мы с мичманом Лесовским вернулись к стоянке сводного отряда, рядом уже начали собираться и другие полки. Меншиков, несмотря на численное превосходство врага, решил дать ему бой, воспользовавшись возможностью занять более выгодную позицию по реке Альме. Я быстро представился капитан-лейтенанту Ильинскому, чьи люди меня так выручили, сполоснулся, а потом поспешил к генералу, которому уже доложили о моем прибытии.

– Александр Сергеевич! – крик какого-то незнакомого человека вырвался наружу, стоило мне приблизиться к палатке генерала.

Я невольно вздрогнул, представив, что где-то здесь бродит сам Пушкин, но тут же выдохнул. Александр Сергеевич – это не только великий русский поэт, но еще и Меншиков, который мне и нужен. Я замер, раздумывая: подождать снаружи или сразу зайти в шатер? Стоящий у входа солдат точно не собирался меня останавливать, но и вмешиваться в чужой разговор не хотелось.

Пока я размышлял, мимо прошел мужчина лет шестидесяти с плотной фигурой и похожими на округлую букву «П» усами. Местная память оценила мундир и тут же отдала приказ вытянуться во фрунт.

– Господин генерал-лейтенант, – тело выполнило все положенные по этикету действия.

Тот окинул меня задумчивым взглядом. Невольно вспомнилось, что хоть обращение по воинскому званию и было разрешено, те, кто постарше, предпочитали, когда к ним обращались в зависимости от чина. С моим десятым меня бы называли ваше благородие. Генерал-лейтенант – это третий класс, значит, ваше превосходительство. В будущем стоит это учесть, а то как бы не наплодить себе врагов на ровном месте.

– Петр Дмитриевич, – к генералу, отвлекая его от меня, подбежала молодая круглолицая девушка с длинными белыми волосами, скрытыми под шляпой с широкими плетеными полями. – Вы не забыли, что обещали мне?..

Я замер, сделав неожиданное открытие. Генерал-лейтенант и это имя, Петр Дмитриевич, все вместе не оставляло сомнений, что я только что встретил Горчакова. В будущем сражении ему предстоит командовать правым флангом нашей армии, где как раз расположили сводный отряд матросов Ильинского. А я вместо того, чтобы установить контакт, наоборот, настроил его против себя.

Надо сказать что-то умное…

Я раскрыл рот, уже почти поймав мысль за хвост, но тут повисшая на генерале девушка обернулась и бросила на меня недовольный взгляд. Кажется, эти двое считают, что я слишком уж долго стою на месте и пялюсь на них. Вот же… Пришлось поднять подбородок повыше и поспешить в палатку, откуда снова начали доноситься звуки разговора, идущего на повышенных тонах.

– Всего четыре пушки! Поставим небольшую батарею на левом фланге, и враг не сможет поддерживать своих с моря.

Из одного края палатки в другой ходил мужчина с уже знакомыми мне округленными усами – похоже, мода. В отличие от встреченного ранее генерал-лейтенанта этот был моложе. Зачесанные налево волосы делали его чем-то похожим на современного клерка, но взгляд… Сощуренные черные глаза смотрели зло и дерзко.

Мой взгляд опустился ниже на адмиральские эполеты, и я понял, кого смог увидеть вживую. Владимир Алексеевич Корнилов! Не Лавр Георгиевич, который водил войска на Петроград в 1917 году, а однофамилец. На мой взгляд так более удачливый и успешный. Ученик Лазарева, фактический командующий Черноморским флотом, один из тех, кто организовал будущую оборону Севастополя. И кто знает, что было бы дальше, если бы его не достала вражеская пуля во время первой бомбардировки города.

Вот и сейчас он предлагал укрепить позицию армии в том самом месте, где через два дня ее прорвут французские полки. Я и так планировал по возможности спасти жизни всех будущих героев, но… Этого человека нужно вытащить любой ценой!

– Мы уже обсуждали, это лишнее. Там горы, крупные силы не провести, так что не вижу смысла ставить людей и орудия там, где их смогут достать вражеские корабли. Или вы рассчитываете четырьмя пушками остановить целый флот?

Человек, отвечавший Корнилову, сидел за столом. Несмотря на нервный энтузиазм своего подчиненного, он был совершенно спокоен. Седые волосы, такие же белые усы – короткие, без всяких модных изгибов. Узкое лицо, уверенный взгляд – Александр Сергеевич Меншиков ценил храбрость русских солдат и матросов, но предпочитал обходиться без лишних жертв.

– Поставлю бомбические пушки. Одно удачное попадание, и мы можем лишить врага одного из кораблей! – щеки Корнилова раскраснелись. – О, они сто раз подумают, прежде чем рискнуть подходить к берегу!

А я вспомнил, о чем именно он сейчас говорит. В первой половине 19 века флоты всех стран столкнулись с ситуацией, когда обычные ядра не могли сильно повредить деревянным кораблям. Малые калибры порой даже не пробивали укрепленный борт, крупные пролетали насквозь. Немного поменяли ситуацию раскаленные ядра: их грели докрасна в специальных печах, и те, угодив в корабль, могли устроить страшный пожар. Вот только пожары можно тушить.

И тогда появился генерал Пексан, предложивший идею относительно короткой пушки, стреляющей огромными снарядами. Они и сами по себе могли проделать в борту корабля дыру шириной в метр, но, главное, благодаря размеру можно было решить одну из важнейших проблем снарядов того времени. Ведь в какой тупик попадали все с обычными снарядами? Тонкие стенки позволяли засунуть в ядро больше пороха, вот только слишком велик был риск разрыва прямо в стволе. Обратная ситуация – толстые стенки, но маленький заряд. Безопасно, но и нанести вред слишком сложно.

Бомбические пушки Пексана были достаточно велики, чтобы их огромные снаряды были и надежны, и оказались способны проломить борт почти любого деревянного корабля. Именно после их применения буквально несколько лет назад датчане потеряли два шестидесятипушечных корабля при штурме крепости всего с тремя орудиями. Это сражение стало одним из толчков для развития парового флота и отработки новых тактик, в том числе одновременного штурма с моря и суши, которые англичане с французами как раз и будут отрабатывать в Крымской войне.

Тем временем Меншиков все-таки отказался от идеи Корнилова, сказав, что не собирается рисковать столь редкими и важными для обороны Севастополя орудиями, и отправил Владимира Алексеевича назад и дальше заниматься обороной города. Корнилов прожег меня взглядом, явно недовольный, что я видел его неудачу, вылетел из палатки, а сам Меншиков повернулся ко мне.[3]

– Значит, Григорий Дмитриевич, – он прямо-таки буравил меня взглядом.

– Прошу прощения, ваше высокопревосходительство, что стал невольным свидетелем вашего разговора с Владимиром Алексеевичем, – на этот раз я сразу использовал максимально вежливое обращение. А то что-то мне начинает казаться, что и Корнилов, и Горчаков ко мне будут расположены не очень позитивно. Надо хотя бы с Меншиковым не испортить отношения.

– Ничего страшного, – Александр Сергеевич махнул рукой. – Кстати, раз уж вы слышали, так что думаете о предложении Владимира Алексеевича? Он, конечно, хороший морской офицер, но сухопутные операции – совсем не его конек.

– У меня тоже мало опыта, – начал я и едва не чертыхнулся. Оправдываться, когда хочешь кого-то убедить, не самое лучшее начало. – Но я ехал сюда через Одессу, там бродит много слухов о тех генералах, что будут нам противостоять.

Естественно, я ничего не помнил из своего посещения Одессы, но вот рассказы Семеныча – вполне. И там хватало так нужных мне деталей, чтобы заставить собеседника относиться ко мне серьезнее.

– Интересно, расскажите, – подбодрил меня Меншиков.

– Англичанами руководит лорд Раглан. Возможно, вы слышали о нем в битве при Ватерлоо, тогда он потерял правую руку и по личной протекции Веллингтона был назначен адъютантом будущего короля. Потом военных подвигов за ним не известно, однако в чинах он рос стабильно и в пятьдесят втором сменил лорда Хардинга в роли главнокомандующего всех английских войск. Так что от него я бы не ждал больших подвигов на поле боя, но вот достаточное количество солдат, артиллерии и припасов он точно сможет обеспечить.

– Вы хорошо информированы, – Меншиков задумался. – Сомневаюсь, что обо всем этом болтали на улицах Одессы.

– Если честно, ваше высокопревосходительство, в Одессе еще и не то болтают, но вы правы, – я сглотнул. Волнительно, но пока разговор шел в нужную сторону. – Я давно занимаюсь артиллерией и слежу не только за нашими достижениями, но и за успехами вероятных противников.

– Вероятных противников? Очень интересный образ. И давно вы считали Англию и Францию нашими врагами?

– Если посмотреть их печать, то уже лет двадцать было видно, что кто-то старательно и планомерно готовит нас к противостоянию. Не как страны, столкнувшиеся ради временных интересов, а как цивилизации.

– Кажется, что-то такое я читал у Хомякова и Данилевского. Увлекаетесь их идеями?

– Увлекаюсь всем, что позволяет двигать вперед науку и инженерное дело, – слова Меншикова меня смутили. Не ожидал, что в этом времени принято так легко классифицировать чужие идеи. – Англия и Франция сейчас далеко продвинулись в этом направлении, и нам необходимо учитывать их успехи.

– Что вы имеете в виду?

– Например, винтовка Ли Энфилд, которой они вооружили почти всю свою армию.

– Чуть больше половины, – поправил меня Меншиков, и я неожиданно вспомнил, что помимо всего прочего он был морским министром Российской империи. И ведь спорит со случайным поручиком и даже пытается меня в чем-то убедить. Александр Сергеевич тем временем продолжал. – Они пытались удешевить новые винтовки, как могли, но на всю армию их все равно не набралось, а последствия экономии никуда не делись. Та же пуля Минье, что они используют, идет без стальной чашечки в основании, там просто выемка.

– Но ведь все равно пуля расширяется и летит дальше, – возразил я. – Насколько я помню результаты испытаний, до девятисот метров. В смысле до тысячи ярдов.

– Метры? Значит, вы еще и последователь французской метрической системы? Не стоит щеголять в обществе придумками революции, – предостерег меня Меншиков. – Что же касается дальности выстрела, да, английская винтовка хороша. Но с обычной пулей она не сильно лучше нашей. С пулей Минье – дорога. С их промежуточным вариантом Притчетта – свои проблемы. Новая пуля просто недостаточно расширяется при проходе ствола, и тот зарастает гарью. В идеале через два-три выстрела его нужно чистить. Если же нет, то через десять-двадцать ствол может разорвать. А еще знаете, что говорят офицеры нижним чинам перед боем? Стрелять, когда видите белки глаз вражеского солдата!

Меншиков насмешливо смотрел на меня, я же молчал. Неожиданно показалось, что снова говорю с Семенычем. Услышал где-то пару умных мыслей, но при этом с десяток не менее важных деталей, оказывается, не учел. А ведь про взрывающиеся стволы винтовок я читал, просто не обращал внимание. Подумаешь, пара сотен случаев на всю войну. Вот только сами солдаты так не считали и часто вместо пуль Минье использовали обычные, чтобы не рисковать.

– А еще, – Меншиков тем временем улыбнулся, – у нас тоже не винтовки Дельвиня, когда пулю забивали в ствол посильнее, чтобы ее там расперло. Тульский завод уже освоил выпуск штуцера Бернера для лучших стрелков. Да, пока он собирает их только пять тысяч в год, но это лишь начало.

И точно, я вспомнил, что в следующем году Россия будет выдавать уже шестьдесят тысяч штуцеров.

– Кажется, я не все знаю о нашем и вражеском оружии, – я вежливо склонил голову. – Спасибо, что рассказали, но позвольте продолжить о том, что я услышал об офицерах врага.

– Что ж, продолжайте, – кивнул Меншиков.

– Тогда французы. Сент-Арно, ему под шестьдесят, герой войны в Алжире. Получил там почти все свои звания, начиная с капитана. Водил в бой зуавские части и хорошо знает, на что они способны. Почему обращаю на это внимание: с ним же служит и бригадный генерал Боске, с которым Сент-Арно в пятьдесят первом подавлял мятеж в Кабилии. Они хорошо понимают друг друга, знают, на что способны зуавы, и я вполне бы ожидал суворовского маневра в их исполнении. Так что тот же обход по флангу, который смогла бы остановить батарея Корнилова, я считаю вполне возможным.

Я замолчал, ожидая реакции.

Пусть прямо предупредить и не получилось – да и кто поверит предсказаниям случайного поручика – но вроде бы мысли о возможности обхода я точно должен был заронить. Вон как Меншиков, который сначала слушал меня с интересом, под конец нахмурился. Понял, что я, несмотря ни на что, принял сторону его оппонента.

– Даже если будет обход, – вздохнул он, – генерал Кирьяков не даст перетащить через Альму артиллерию. А без нее все это не будет иметь смысла.

– Но если они смогут!.. – я не удержался и повысил голос, ведь французы в реальности действительно это сделали.

– Тогда мы просто прикроем фланг легкими батареями Московского полка, – Меншиков после секундной задумчивости выдал то, что он и сделает через три дня. – Да, придется отступить, но враг в итоге заплатит гораздо большую цену за столь дерзкий маневр.

Если бы… Мне хотелось рассказать, что генерал Кирьяков до последнего не заметит обход, а потом просто ударит в лоб на пушки, и в итоге это мы понесем потери, а не дерзкие французы. Но вот в это уже Меншиков точно не поверит. По крайней мере, пока… Может быть, после Альмы он станет больше меня слушать, и уже к следующему бою у меня появится шанс что-то изменить. Спасти хотя бы немного жизней.

Неожиданно меня осенило, что есть одно дело, на которое я способен уже сейчас. Не чтобы спасти жизни, а чтобы просто вернуть долг.

– Ваше высокопревосходительство, – я посмотрел Меншикову прямо в глаза. – Вы уже знаете, что мой обоз был захвачен польскими дезертирами, а потом спасен отрядом мичмана Лесовского. Во время нападения был убит мой друг, Эристов Степан Георгиевич. Он мог отступить, но остался, чтобы попытаться спасти меня, и был застрелен. Разрешите вернуться и забрать его тело для похорон. Его и остальных, конечно.

– Эристов? – Меншиков задумался. – Казак? Я знаю его отца и обязательно передам, каким героем был его сын. Конечно, поручик, езжайте. Думаю, на время боя я припишу вас к своей ставке, так что, как вернетесь…

– Разрешите сражаться вместе с моряками Ильинского, – нарушая все правила, я оборвал Александра Сергеевича. Когда он закончит и слово будет сказано, отменить его будет гораздо сложнее, а так… Пусть запомнит мою невежливость, но в будущем бою я хочу не просто разносить послания, которые ничего не изменят, а собираюсь попробовать новую тактику. То, с чем смогу потом прийти к генералам. Не со словами или громкими идеями, а с реальными делами.

Но сначала – Степан. Он вдохновил меня, именно благодаря ему в голову пришла эта идея, так что за мной точно должок, и не один.

– Пусть так, – Меншиков принял мое решение и махнул рукой, отпуская меня. – Но после сражения я буду вас ждать. Надо разобраться, на что способны ваши ракеты. Думаю, адмиралу Корнилову, которого вы так поддержали, тоже будет интересно на них посмотреть.

– Честь имею! – я козырнул и выскользнул из палатки под удивленную улыбку Меншикова.

Очень хотелось помыться, поесть, просто посидеть, приходя в себя после всех этих поездок, но сначала дело. Лошадь бы… Но ее не было, так что пешком добрался до стоянки матросов, уже там договорился о том, что заберу телегу с лопатой. До вечера или, может быть, до утра.

Неожиданно со мной решил отправиться уже знакомый мне Лесовский, а вместе с ним и сам капитан-лейтенант Ильинский. Я попробовал объяснить им, что всего лишь хочу похоронить друга и привезти тела остальных, но те только улыбнулись и не подумали отстать. Странные, конечно, тут люди, но на душе стало теплее.

* * *

Нужную дорогу я нашел без особого труда. Да, я гулял в этих местах только через сто пятьдесят лет, но береговая линия меняется долго, так что я довольно быстро прикинул, где именно мы выехали к побережью и как отсюда добраться до места, где на мой обоз напали. Я думал, что матросы будут меня расспрашивать, но те молчали всю дорогу. Просто сидели рядом и иногда настороженно поглядывали по сторонам.

Через четыре часа, когда уже начало темнеть, мы добрались до места. Я издалека приметил вытоптанный круг и почерневшие пятна лежащих без движения людей. Возницы, солдаты, казаки… Я спрыгнул с телеги, сжимая кулаки. У троих не было ушей, еще одному отрубили ногу и бросили рядом. Хотелось верить, что сделали это уже после его смерти. Я огляделся в поисках Степана. Старался не думать, что поляки могли сделать с тем, кто убил одного из них.

Вот только тела казака нигде не было.

– Вон там еще кто-то лежал, – Лесовский указал на помятую траву и несколько пятен крови.

– Живой, – указал на борозды от пальцев Ильинский. – Наверно, оглушило, а потом пришел в себя и постарался отползти.

Мы шли по следам, а в сердце то просыпалась, то угасала надежда.

Глава 4

Смотрю на следы, оставшиеся от ползущего человека, а внутри бушует самая настоящая буря. С одной стороны, я ужасно рад, что Степан не погиб, но с другой – если он был жив, а я только сейчас догадался вернуться… А нет, к черту самобичевание! Мы просто должны его спасти!

– Тут он повернул направо, – Лесовский присел на корточки, чтобы получше разглядеть следы в свете заходящего солнца.

– Конские копыта, – добавил Ильинский. – Похоже, его заметили и постарались догнать.

В этот момент я понял: мне больше не нужны навыки следопыта, чтобы понять, что было дальше. Если за Степаном погнались конные поляки, у него оставался только один выход. Я повернулся к идущему рядом обрыву и бросился к его краю.

– Степан! – заорал я.

Тишина.

– Эристов Степан Георгиевич! – снова ору и вглядываюсь в темноту.

Ничего не видно. И даже начни мы тут бродить, до утра точно ничего не найдем.

– Казак! Твою мать! Это свои! Отзовись! – третий крик.

Неожиданно из кустов прямо под обрывом донесся хрип, а потом я услышал уже почти забытый голос.

– Григорий Дмитриевич?

– Я это, я! – на моем лице невольно появилась улыбка.

Вытащить раненого казака оказалось непросто, но мы справились. Очень пригодились умения матросов вязать узлы. Поставили телегу на край обрыва, сделали блок из колеса и аккуратно подняли Степана. Моряки порой бросали на меня странные взгляды, но ничего не говорили. Через полчаса мы закончили, казак отправился на телегу, а остальных, чтобы не возить вместе мертвых и раненых, я оставил до завтра. Вот теперь можно и назад.

И вот на �