Женская месть

В опустевшей квартире недавно убитой целительницы Алевтины ночью погибает капитан полиции Мальцев. Разрыв сердца? Явление призрака покойной? А, может быть, результат встречи с таинственным убийцей?

Один за другим гибнут банкиры и предприниматели, входившие в «ближний круг» этой загадочной женщины, которую многие считали ведьмой. Связаны ли эти преступления с ее смертью?

В столь запутанном деле на помощь старшему оперуполномоченному Кудряшову приходит знаменитый астролог Лариса Верещагина.

Героини романа “Женская месть” дружат много лет. Неожиданно одна из них погибает при странных обстоятельствах. В процессе расследования выясняется причина этой трагедии, а также то, что женщины, несомненно, предпочли бы скрыть не только от посторонних, но и друг от друга.

Действие разворачивается в среде экстрасенсов, астрологов и психоаналитиков. Этот мир писательница знает не понаслышке, поскольку сама много лет занимается психологией и астрологией.

Глава 1

Редкие машины, разбрызгивая колесами только что пролившийся на город дождь, мчались по черному накату Садового. У нестрогих в этот ночной час светофоров машины тормозили, переводя дыхание, и мчались дальше – путь был легок.

– Девушка, какая вы хорошенькая! Девушка, поехали с нами, – кричала веселая компания, словно селедки бочку наполнявшая большую красную КIA,– Де-е-евушка…

Водитель их то обгонял светлую маленькую Ауди, то ровнялся с машиной, которой невозмутимо и мрачно рулила хрупкая женщина.

– Девушка, ну что же вы, девушка…

Ауди резко свернула направо и встала в узком переулке. Женщина безвольно и зябко откинулась от руля. Ее светлые волосы были растрепаны, зеленые глаза лихорадочно горели. Неверной рукой она достала сигарету, зажгла ее и тут же смяла в пепельнице. Женщина долго рассматривала движущуюся ползком стрелку автомобильных часов. Наконец, встряхнувшись, словно от наваждения, вышла из машины, хлопнув дверцей. Огляделась. Сделала несколько шагов к телефонной будке. Секунду трубка колебалась в ее руке.

– Алло, полиция? – голос звучал хрипло, но уверенно, – В доме номер восемнадцать по Малой Грузинской совершено убийство, – и не отвечая на вопросы, повторила: Малая Грузинская восемнадцать, квартира сто шестьдесят девять.

Женщина вернулась к машине. Повернув ключ зажигания, вдруг зарыдала в голос, опомнившись, резко закрутила вверх дверное стекло. Развернувшись, поехала неспешно, смахивая со щек слезы. Они катились из глаз помимо ее воли.

В белом свете автомобильных фар на задворках устремленного ввысь дома, у самого его подножья, копошились люди. Они пристально всматривались в редкие кустики, медленно кланялись каждому сантиметру лысоватого газона. Старательно обходили лежащую на земле лицом вниз женщину. На той не было одной туфли – туфлю и искали.

Свет фар освещал не только нелепо раскинувшееся тело, но и лавочку, кусты, мусор в траве… Воротов отвел взгляд. Лишняя информация – это так же дискомфортно, как и ее полное отсутствие. Но во всяком следствии всегда и того и другого в избытке. Констатировав эту неизбежность, Воротов в который раз сделал неутешительный для себя вывод: он терпеть не может свою работу. Да, надо, наконец, признать очевидный факт: следователь по особо важным делам, старший советник юстиции Игорь Владимирович Воротов ненавидит свою работу. Он с трудом переносит все эти трупы, все эти следы преступлений, все эти добывания фактов и их опровержение, всю эту логику, все эти версии, ненавидит допросы свидетелей и лично свидетелей, не говоря уже о лицах, совершивших уголовно-наказуемые деяния. Не в восторге Воротов был и от функций собственной прокуратуры, которая мешала оперативной работе, вечно талдыча о теоретическом соблюдении законности, чего в реальной жизни никто сроду не видал. Не переваривал адвокатов, не защищавших своих подопечных, а просто-напросто разваливающих дело. Единственное доброе чувство – если так можно назвать жалость – Воротов питал к потерпевшим. И, пожалуй, только это одно удерживало следователя от того, чтобы не хлопнуть дверью своей конторы.

Воротов злился. Он злился всегда, когда выезжал на место преступления, потому что даже себе не признался бы никогда, что на этом самом месте всякий раз чувствует полную свою беспомощность и растерянность. Никогда не знает, с чего начать, и от этого впадает в тихую злобную панику. Хорошо, что есть методика следственной работы и дознания – тупая, негибкая методика, если применять ее – никогда ничего не расследуешь. Но она есть – и вот в такие первые минуты можно за нее ухватиться.

По этой же причине Воротова немыслимо раздражала шапкозакидательская уверенность давнего друга и почти постоянного напарника старшего оперуполномоченного Славки Кудряшова. Вот кто всегда знал, что следует предпринять, и немедленно развивал кипучую деятельность.

Но если бы Игорь Воротов в минуты охватывающей его паники и растерянности мог видеть себя со стороны – он с удивлением обнаружил бы спокойного, рассудительного, чуть мрачноватого, опытного сорокалетнего следователя, несуетливо стремящегося к цели.

– Ну что? – подошедший легкой походкой Слава Кудряшов разминал туго набитую сигарету. – Обошел соседей, тех, кого мы успели разбудить – никто ничего не видел, не слышал. Завтра ребят еще запущу, конечно. Но чувствую, без мазы. Если бы она орала – кто-нибудь да услышал бы. Эй, господин Воротов, не делайте такое умное лицо – вы же работник прокуратуры.

Сверху им свистнули и замахали – поднимайтесь, мол.

Кудряшов глубоко затянулся сигаретой, сунул руки в карманы и, по-блатному прилепив сигарету к губе, зашагал впереди. Воротов терпеть не мог уголовных замашек своего напарника.

Розыскная собака след не взяла. Запуталась уже в подъезде. Скулила теперь в машине дежурной бригады, утешаемая инструктором. “Даже собака переживает,– тоскливо подумал Воротов,– но ее хоть есть кому приласкать”.

На самом деле, следователь по особо важным делам Игорь Владимирович Воротов никогда не нуждался в утешении. Но неизменно сочувствовал тем, кому это было необходимо. Еще в детстве, поняв, что родился хлюпиком, что выше метра шестидесяти, по всей видимости, не вырастет, Игорь решил, что необходимо заняться своей мужественной природой прицельно, основательно, не жалея сил и времени. Нет, он не комплексовал, просто планомерно стал добавлять себе то, чем обделил его Господь. И теперь только очень плохо знавшие, а скорее впервые увидевшие его люди могли заподозрить в этом невзрачном, хрупком, маленьком очкарике то же содержание, что сулила такая непрезентабельная форма.

Другие знали и про его редкую работоспособность, и про его удивительный дар анализировать одновременно десятки, сотни фактов, и про отсутствие свойственных мужчинам невысокого роста сложностей в характере, и про черный пояс каратэ и многие призы на международных соревнованиях. Собственно, со Славой Кудряшовым – суперменистым высоким красавцем – они на почве каратэ и сдружились. Раз в неделю Игорь вел занятия для коллег. Бесплатно, разумеется. Кудряшов, попав в первый раз в зал и увидев Игоря в бою, был настолько поражен, что, презрев гордыню, напряг всю свою коммуникабельность, чтобы закорешиться с Воротовым и старался до тех пор, пока они оба не выяснили для себя, что встретились не случайно, что они могут по-настоящему стать друзьями друг другу.

– Ну че, – говорил в лифте Кудряшов,– одинокая бабенка. 40 лет. В анамнезе никаких мужей-детей, одни посещающие мужчины. Гаданием промышляла. Экстрасенсорикой. Не смотри на меня, как солдат на вошь – так сказала бы моя бабушка. Гаданием. На картах. И – лечила. Привороты – отвороты и прочая хренотень. Очереди к ней были – с первого этажа тянулись по черной лестнице вплоть до ее 14 -ого. Соседи роптали – так она запретила клиенткам пользоваться лифтом – только пешком. Ведьма! Соседи при Советской власти участковому анонимки писали. Но лично подтвердить боялись. Порчу, говорят, насылала. Ну. А потом, когда экстрасенсорика в моду вошла, сами бегать к ней стали, просили Христа ради посодействовать. Короче, со слов свидетелей, потерпевшая владела умением бесконтактного воздействия на человека, кое – воздействие – могло причинить последнему моральные и физические страдания, влекущие разной степени расстройства здоровья. Игорь, а ты что хотел, чтобы я среди ночи тебе всех ее клиенток-дурочек представил? Клянусь, ничего особенного они тебе не скажут.

– Уже семь утра,– сурово прервал Воротов Славкино канюченье, – ну хоть что-нибудь ты узнал?

У двери квартиры номер 169 прохаживался круглолицый и усатый капитан Мальцев. После анонимного звонка на центральный пульт, принимающая соединилась с отделением полиции. Мальцев, дежуривший в ту ночь, добросовестно поднялся в указанную квартиру, прислушался у двери, нажал кнопку звонка. Никто не шелохнулся в недрах квартиры. Капитан поколебался еще немного – будить ли соседей, все же три часа ночи. Спустился вниз и на всякий случай обошел дом, чтобы заглянуть в окна квартиры на 14 этаже – может, свет есть или еще что… Тут-то и наткнулся на распростертое тело.

Понятые были беспристрастно спокойны. Будто на подобных процедурах им приходилось присутствовать каждый день. Во всяком случае, по пятницам еженедельно.

Звезду театра и кино, заслуженную артистку России Екатерину Померанцеву разбудил телефонный звонок. В трубке рыдали. Померанцева с трудом узнала Нинкин голос.

– Катя, Катя,– захлебывалась слезами Нинка, – Катя, Алевтина… Алевтина… Она ночью выбросилась из окна… Катя, ты слышишь? Ночью… Из окна… Ко мне полиция приходила… Из окна… Ночью…

Померанцева взглянула на будильник: часовая стрелка едва подбиралась к цифре 8.

– Если это было ночью,– холодно проговорила Померанцева, – чего ты сейчас-то рыдаешь?

И в сердцах грохнула трубку.

В квартире номер 169 не пахло – разило – обильно разлитыми дорогими духами.

Воротов велел экспертам взять воздух на пробы и мрачно уселся на кухне. Танцующей походкой подгреб Кудряшов:

– Сдаюсь, гражданин начальник, не бейте только ногами по голове – все скажу.

Разъяренный взгляд Воротова разбился о наивно просящий взор голубых Славкиных глаз.

– Хочешь говорить – говори.

– Если честно – чует мое сердце: шлепнули бабу во цвете лет.

Воротов и сам был уже в этом уверен, но из упрямства спросил:

– С чего бы это?

– Алевтина Григорьевна Коляда по образованию фармацевт. Ты видел когда-нибудь живьем этих душечек в белоснежных халатах? Неужели ты думаешь, что кто-нибудь из них – при необходимости – выберет такой варварский, кровавый, грязный способ, как самобросание с четырнадцатого этажа?

Труп увезли, экспертная бригада, наконец, закончила работу и уехала. Капитан Мальцев проводил экспертов до лифта, вытер ноги о половичок и шагнул в сто шестьдесят девятую, захлопнув за собой дверь.

Воротов и Кудряшов, сидевшие по-прежнему на кухне, встретили его усталым молчанием. 8.25. Летнее раннее солнышко вовсю светило в окна.

– Щас, командир,– Кудряшов слегка потянулся, – щас опечатаем все. Печать при тебе?

Полицейский кивнул.

– Звонка ждем, – пояснил задержку Воротов, – ребята одну дамочку обещали вычислить. Перезвонят – и поедем.

– Я вот что еще хотел сказать, – робко начал капитан,– труп, принадлежащий гражданке Коляде…

Воротов поморщился, Кудряшов усмехнулся.

– Он очень тяжелый, труп-то, – продолжил Мальцев, – Потерпевшая женщина в теле была.

– Вывод напрашивается? – подмигнул Кудряшов.

– Напрашивается, – расплылся в счастливой улыбке полицейский, – если это убийство, то убийцей должен быть физически крепкий мужчина.

Соловьиная трель звонка не дала капитану развить свою гипотезу. В дверь звонили. Воротов удивленно показал на часы – 8.30. Кудряшов вопросительно глянул на капитана.

– Может, что забыли? – прошептал тот.

Кудряшов мягко проследовал в прихожую. Встал боком и резко рванул дверь на себя, прикрываясь ею, как щитом.

– Ау, Алевтина-а-а, – запел на пороге теплый баритон.

В дверном проеме нарисовался небольшого росточка человек, имеющий фантазию в свои “хорошо за сорок” носить пиджак в крупную клетку и платок в огурцах – на шее. В руках у пришельца был букет роз, в глазах – игривая веселость.

Воротов выглянул с кухни и приветливо пригласил:

– Проходите.

Улыбка стерлась с лица пришельца. Кудряшов обнаружился за его спиной и закрыл дверь.

Пришелец растерянно обернулся:

– А где Алевтина? – губы его двигались беззвучно.

– Где ж ей быть? – сурово произнес Кудряшов, – Прошу. – И указал широким жестом вглубь квартиры.

Человек с платочком на шее засеменил, следуя указанному направлению. Завидев форму капитана, попятился. Кудряшов мягко подтолкнул его в спину:

– Чай не бандита увидел – полицейского, чего пугаться?

Воротов, поколебавшись секунду, достал свое удостоверение и представился.

Пришелец потянул носом воздух:

– А чем здесь пахнет? А что, собственно, случилось?

– Нам бы хотелось знать ваше имя,– Кудряшов продолжал стоять у него за спиной.

– Леонид.

На круглом, чуть тронутом мефистофельской бородкой лице, заискивающе заплясали глаза.

– Почему же вы, Леонид, больше не спрашиваете, где Алевтина Григорьевна? – Кудряшов мрачно выдвинулся вперед.

– Я не знаю… Я жду, когда вы мне скажете.

– Это Алевтина Григорьевна позвала вас в столь ранний час в гости? – Кудряшов забрал из рук Леонида розы. Нашел вазу. Налил в нее воды. Водрузил в спасительную влагу цветы. Поставил на стол. Громко тикали часы с кукушкой. Воротов подошел к ним и остановил маятник.

Леонид зачарованно следил за этими неспешными манипуляциями.

– Располагайтесь, – со значением произнес Воротов.

Леонид без сил рухнул на стул.

– Где-то я вас видел, – пристально вглядываясь в пришедшего, заподозрил Кудряшов.

– Передача о тайнах взаимоотношений между мужчиной и женщиной,– польщено ответил Леонид и несколько расслабился.

– Точно! – Кудряшов обрадовался так, словно миллион выиграл.

Леонид тут же обрел уверенность в себе:

– Я хотел бы знать, – резко начал он, но, опомнившись, перешел на вежливо мягкий тон: Я бы хотел все-таки узнать, что случилось? – Он полез во внутренний карман пиджака, достал удостоверение: Моя фамилия Долгов. Я сотрудник клиники неврозов. Кандидат медицинских наук! Меня Алевтина Коляда в гости пригласила. Где она?

Кудряшов внимательно, словно пограничник на паспортном контроле при пересечении границы, рассматривал удостоверение личности. Капитан сурово хмурил брови, пощипывал задумчиво свои пшеничные усы. Воротов безучастно молчал…

Известие о смерти Алевтины, казалось, не произвело на Долгова сильного впечатления. Его взволновало гораздо больше то обстоятельство, что Алевтина умерла такой страшной смертью.

– Боже мой,– сказал он механическим голосом, – упасть с такой высоты… – В глазах Долгова стыл неподдельный ужас, – Вы считаете, что это самоубийство?

Воротов отфутболил вопрос обратно.

– Не знаю, – подумав сказал Леонид, – суицид и Алевтина? Она, конечно, была очень напряжена в последнее время. Но у нее был не тот характер, чтобы принимать все близко к сердцу. Впрочем, психика у нее, как легко понять, была неустойчивая.

– Она была вашей пациенткой?

– Упаси Бог. Но представьте себе человека с абсолютно адекватной психикой, который сделал бы гадание своей профессией… Я вам как психотерапевт, как психиатр говорю – тут кроется некий внутренний комплекс. Опасный и разрушительный для личности.

Долгов приготовился было продолжить, но Воротов прервал его:

– И все-таки, – медленно проговорил,– Не находите ли вы, Леонид Михайлович, что ходить в гости в восемь утра – это, пожалуй, рановато…

Сафьянову снилось, как раздраженно, металлически резко лязгает кастрюлями на кухне жена. Сон плавно переходил в явь. Андрей открыл глаза и отчетливо понял: та, что всегда не в духе и вправду громыхает кастрюлями. “Специально, – подумал тоскливо, – что за жизнь?.. "Глянул на часы – восемь. “Опять день пропал. Не выспишься – пропал день”.

Андрей заявился домой под утро. Он знал, чем это ему грозит. Но Оксана сегодня почему-то не врывалась в кабинет, как бывало обычно, когда Андрей не ночевал дома. В таких случаях она всегда начинала с отточия, быстро и грубо выпихивая из себя: “Ну что? Нагулялся? Натрахался? Котяра вшивый…”

Сегодня Оксана просто скрежетала на кухне кастрюлями. Сафьянов, свернув свое огромное тело калачиком, крепче прижал к себе плед. Прошлый раз она уж очень долго вопила, не могла никак уняться: “Умный стал. Прячешься теперь. Машину под окнами своих шалав не оставляешь. Боишься, дрянь”. Боже! Как надоела эта слежка! Да, он теперь не оставлял машину под окнами домов, куда ездил в гости. Его жена мгновенно вычисляла, к кому он поехал. Как? Катается что ли по всей Москве, заглядывая в подворотни – не стоит ли где родная красная “Мазда”. Может, конечно, “маячок” под капот воткнула. Андрей однажды даже проверился в соответствующей фирме – не обнаружился “маячок”, детективы уверяли так же, что и слежки за Андреем нету. Однако чего не могут все детективные агентства мира, то может одна, но ревнивая жена. Как Оксана его вычисляла – для Сафьянова было загадкой. Но факт остается фактом: она практически всегда знала, где он находится.

Андрей встал, потянулся, побрел на кухню, где окопалась супруга.

– Здороваться надо, – ударилось о его спину.

Сафьянов, опасаясь, что его голос прозвучит сейчас слишком заискивающе, предпочел промолчать.

“Неужели пронесло? – думал Сафьянов, удивляясь тому, что сегодня не было привычного ора, – А что, собственно, произошло? У Мишки Дракова сидели. Скажу: сидели, мол, у Мишки, я звонил ей, трубку не брала… Ах да, автоответчик… Между прочим, – вспомнил Сафьянов, – я ведь, действительно, кажется, ей звонил – она трубку не брала, на автоответчике должно было записаться”.

Окрыленный, он выплыл на кухню, но, перехватывая инициативу, хранил недовольный вид.

– Где ты была вчера? Я тебе звонил весь вечер. Мы у Мишки Дракова сидели…

– Где звонил-то? Где звонил-то, пьяная твоя харя, не помнишь уже что делал.

– Как не помню?

Оксана с торжественным видом нажала кнопку. Лента автоответчика не хранила Сафьяновского голоса.

– Но я звонил…

– Я же слышала, под утро заявился…

– У Мишки Дракова сидели…

– Врешь, – с уверенностью констатировала Оксана, – я тебя вчера ждала весь вечер, видики скачала, чтоб вместе посмотреть. Цыпленка пожарила, до трех ночи ждала. Думала, хоть позвонишь.

– Я звонил…

Оксана махнула рукой. От жалобного ее голоса, от просящего взгляда у Сафьянова сжалось сердце. Оксана, словно специально, чтобы добить Андрея, заплакала горько и безнадежно.

– Говорю же: у Мишки сидели…

– Мне так вчера было плохо, так хотелось поговорить с тобой, просто посидеть. Я так тебя ждала.

“Лучше бы орала”, – подумал Сафьянов.

– Я для тебя на все готова, – хлюпала носом Оксана, – я все тебе прощаю, блядки твои, твои похождения, все терплю…

В огромной их квартире, слегка пробиваемый гулом улицы, густо и тревожно отливая пыльным светом, нагревался воздух жаркого летнего дня.

Замигал, заскрипел автоответчик, Андрей выкрутил ручки, и динамик громко заговорил:

– Алло, алло, Андрей, ты дома? Возьми трубку. Алло, Оксана, Андрей, возьмите трубку, – звучал резкий голос Кати Померанцевой.

– Твоя… – поджав губы сказала Оксана.

– Андрей схватил трубку:

– Привет, – проворковал он, – что это тебе не спится в такую рань?

– Андрей, Алевтина выбросилась из окна. Сегодня ночью.

Алевтина выбросилась из окна, – внятно повторила Катерина и повесила трубку.

Сафьянов ошарашено уставился на Оксану:

– Она говорит, что Алевтина выбросилась из окна.

Оксана молчала, обдумывая услышанное. Наконец, спросила:

– Откуда она знает?

Сафьянов пожал плечами.

– Перезвони ей, – сказала Оксана, – и узнай, откуда она знает.

Глава 2

О Ларисе Павловне Верещагиной, тридцати одного года, уроженки города Москвы, разведенной, детей нет, образование высшее, МГУ, факультет журналистики, было известно так же, что занимается она астрологией, имеет солидную клиентуру.

Воротов решил лично поговорить с лучшей подругой покойной Алевтины Коляды. Кто, как не лучшая подруга, способен выложить всю подноготную, высказать домыслы и догадки, на первый взгляд совершенно не имеющие отношения к делу, но дающие масштабное, исчерпывающее представление об объекте исследования. Кто, как не лучшая подруга, взглядом, жестом, интонацией может сказать об объекте такое, что не вычитаешь и в десятках томов опросов свидетелей. “Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты”. Словом, на лучшую подругу стоило посмотреть.

Перед дверью Воротов замялся. 10 утра. В такой час посещение дома женщины, которая не ходит на службу, грозило заставанием неумытой хозяйки в халате, чего деликатный Воротов не любил. Тем не менее, он твердо нажал на кнопку звонка.

Увидев на пороге человека, протягивающего красненькую книжечку, из которой следовало, что податель сего имеет непосредственное отношение к раскрытию особо важных дел Московской прокуратурой, Верещагина и глазом не моргнула. Сказала: “Проходите”.

У хозяйки была фигура, называемая в нашем современном, богатом на неточные и скороспелые эпитеты языке спортивной. Джинсы, тоненькая маечка – хрупкая десятиклассница. Если бы не серьезный взгляд взрослой женщины.

Лариса Павловна провела Воротова на кухню, церемонно испросила разрешение предложить кофе. Поставила на стол красивые чашки, красивые тарелки с красивыми бутербродами. Если холодильник у хозяйки этого дома был желтый, то кафельная плитка была желтой тоже. Если лампа была красной, то тут и там бросались в глаза красные пятна: поднос, кастрюля, огромное пластмассовое яблоко,– и уж, конечно, красными были занавески и скатерть на столе. “Вообще, такая кухня,– подумал Воротов, – в наше время может быть только у незамотанной жизнью женщины – вытереть пыль со всех этих безделушек – полсмены у станка отпахать”.

Воротов и Верещагина обменивались ничего не значащими светскими фразами. Но Лариса не выдержала первой:

– Итак, Игорь Владимирович, у вас ведь серьезное дело ко мне…

Воротов молчал, решая с чего начать разговор. В глазах Верещагиной было нетерпение, однако она улыбнулась:

– Ведь вы не хотите сказать, что пришли ко мне немножко подлечить ваш Меркурий?

– Меркурий? – замялся Воротов, – Да, хотелось бы понять, что у меня с Меркурием твориться?..

Верещагина смерила прокурорского работника оценивающим взглядом:

– С удовольствием наблюдаю, Игорь Владимирович, глядя на вас, какое удивительное сочетание дает Солнце в воздушном знаке, и Марс – в огне. Пришли к совершенно незнакомому человеку, легко с ним общаетесь, спокойно. Я бы даже сказала, что у вас Марс-то, скорее всего, в Стрельце. Холодноватый, прости Господи. Но, тем не менее, я вас слушаю внимательно.

Воротов просиял своей стеснительной улыбкой:

– А Солнце у меня тогда где?

– А Солнце у вас, Игорь Владимирович, скорее всего, в Весах. Для Близнецов вы слишком спокойны, до Водолея – не дотягиваете: разрушительности в вас нет. Стало быть, где-то с 22 сентября по 23 октября вы родились.

– Потрясающе, – искренне признался Воротов.

– И с Меркурием у вас все в порядке, Игорь Владимирович. Вы, Игорь Владимирович, напрасно меня проверяете так примитивно.

Вдруг лицо Верещагиной помертвело, она поднялась, сказала: “Простите”, – вышла из кухни. Вернулась, словно в маске – печали и горя. Наметилась морщинка у переносицы. Лариса стала выглядеть на свой полный тридцатник.

– Я вас слушаю, – тихо сказала.

Воротов впал в недоумение. Припоминал: “Может, я ее чем обидел?”

Но раздумывать было некогда – пауза зависла в воздухе, как мерзко жужжащий комар, изготовившийся для укуса.

– Я к вам, Лариса Павловна, по поводу Коляды Алевтины Григорьевны. Вы с ней знакомы?

– Знакома, – осторожно сказала Верещагина. И Воротов вдруг почувствовал опасность, исходящую от этой милой, чуть, может быть, легкомысленно играющей женщины.

– Расскажите мне, пожалуйста, о ней. Как можно подробнее.

Удивительно, как менялось лицо этой женщины. Вернее, как отражались на ее лице все переживаемые ею эмоции. Вот она почувствовала себя обиженным, слабым ребенком, которому предлагают при игре в казаки-разбойники выдать местонахождение секретного штаба. Потом собралась. Схватилась за сигарету, как за гарантию независимости и взрослости.

– Подробно об Алевтине? То, что знаю? Знаю ее лет пять. Мы с ней дружили. Ну, насколько это вообще возможно. Наши отношения были даже скорее деловыми. Она учила меня старым способам гадания, я ее – астрологии немножко. Но она была абсолютно неспособной. Даже удивительно. Ведь гадала-то она прекрасно. Впрочем, экстрасенсорике она меня учила – к этому уже я оказалась абсолютно не способна. Да. Это все же особый талант. Я ее любила, в общем. У нее был сложный характер, никто не назвал бы ее доброй. Но все-таки…

– Лариса Павловна?

– А?

– Почему вы говорите об Алевтине Григорьевне в прошедшем времени?

Верещагина не испугалась. Она только удивленно посмотрела на Воротова. Так, как если бы он ее спросил, какое время года на дворе. Отвечать на этот вопрос Лариса явно не собиралась. И Воротов повторил:

– Почему вы говорите об Алевтине Григорьевне в прошедшем времени?

– Да потому что ее убили, Игорь Владимирович, не надо комедию тут играть – не ко времени.

– Кто? – резко и настороженно спросили из-за болотного дерматина, пробитого золотистыми гвоздиками.

Померанцева подала голос, тут же дверь распахнулась и Нина повисла на знаменитой артистке, заливаясь слезами.

– Ой, – причитала, – Катя, горе-то, горе-то какое…

Померанцева нервно прошла на кухню. Встала у окна.

– На эту сторону сиганула – на ту?

– На эту, на эту…

– Да успокойся ты, наконец, – зло выдавила из себя Катерина, но, обернувшись на трясущуюся Нинку, все же порылась в сумочке, протянула серебристую облатку: Съешь, полегчает.

Нина доверчиво отколупнула таблетку, запила водой.

– Поставь-ка кофе, а? – раздраженно сказала Катерина.

Нинка послушно повернула ручку плиты.

Хозяйка уже и чашки поставила на полустертый узор клеенки, уже и кофе налила – Померанцева все стояла у окна, молча смотрела вниз. Наконец, села, резким движением придвинула к себе чашку и долго анализировала ее неглубокое нутро.

– Тебя, что ли, понятой вызывали? – голос у Померанцевой низкий, сильный, устойчивый. Против Нинкиного-то писка – значительный, властный. Взгляд тяжелый из-под приспущенных век – не то что быстрые Нинкины глазки – очи. Лицо разглаженное, дорогой макияж блестит матово, персиково, и, видно, что под ним – не как у Нинки, землистая серость – здоровый, бодрый цвет лица.

“А ведь ровесницы, – подумала Померанцева, – Вот интересно, могло бы со мной такое случиться, могла бы я жить так, как Нинка? Ничем ведь она не хуже, если разобраться. Все, вроде, при ней. Глаза редкого, зеленого цвета, блонд-волосы, мордаха смешливая, круглая. Формы, конечно, не для порнухи, но для жизни сгодятся. Судьба, – заключила Померанцева, – судьба такая серенькая подвернулась, невзрачная”.

Катерина оглядела кухню – все здесь было чисто, все на своих местах, но и только. Стертая клеенка в нарисованных бананах и ананасах, занавески – в румяных матрешках, над мойкой, в красном углу аккуратно выставлены облезлые, с вековой копченостью, разномастные кастрюльные крышки, на плите чайник цвета зеленого помойного ведра, синтетические белоснежные шкафчики…

Синие треники на Нинке вытерлись, вытянулись, полиняли. Драная клетчатая рубашка в доме Померанцевой не выдержала бы конкурса и на звание тряпки. “От мужа, небось, донашивает. Сбег. Сбежишь тут. Ох, простота – хуже воровства”.

– Нет, – тараторила Нинка, – ко мне потом пришли. Под утро. Я-то в окошко выглянула: батюшки мои, это что же творится-то… Спустилась вниз – а она там… – Нина истерически хлюпнула носом, но принятая таблетка не дала пуститься в рев.

– Ну и народу, народу – фотоаппаратом щелкают, вокруг копаются…

– В чем она была-то, Алевтина? – Померанцева остановила напряженный взгляд на кромке стола.

Нина задумалась, восстанавливая картину.

– Не в исподнем, во всяком случае… Черная кофта на ней была, помнишь, с мехом такая, черные брюки… Туфлю они еще одну искали, туфля с ноги соскочила.

– На каблуке туфля-то?

– Вот, Кать, не помню, – извинялась Нинка, – я-то, как ее увидела – в глазах потемнело. Алечка, Алечка, Алечка, – закачалась в стенаниях, – что же ты с собой сделала, что же ты над собой натворила…

Губы Померанцевой злобно искривились, но она не дала волю своим чувствам, спросила ровно:

– А потом?

– Потом они меня прогнали, спросили квартиру, сказали, что зайдут. Через час зашел один, молодцеватый такой. Спрашивал. В каких я отношениях с покойной была. Я все честно, Кать, рассказала. Что мне скрывать? Я человек, Кать, простой, мне бояться нечего. Так и сказала: убиралась, дескать, в квартире ее, продукты приносила, за хозяйством следила.

– А он? – вяло-машинально спросила Померанцева.

– А он говорит: “За "спасибо" или за деньги?” А я говорю: “Когда как”. Ну ведь правда, Кать, когда как и было – когда даст денег, когда нет. И ведь не попросишь, не напомнишь – сама знаешь, какая она была.

– Не спрашивал: сама сиганула или кто помог? – небрежно кинула Катерина.

– КТО помог? – не поняла Нина.

– Ну, не спрашивал, – разъясняла Померанцева, – было ли плохое настроение накануне, были ли враги?

– Только о друзьях спрашивал. Я ему говорю: друзей – полон дом, гостеприимная была, общительная женщина…

Померанцева внимательно слушала, казалось, взвешивая каждое Нинкино слово, стараясь угадать, какую реакцию оно могло вызвать.

– Про то, чем Алевтина занималась, ты что сказала? – бросила небрежно.

– Так он знал уже.

– Знал?

– Так мне показалось, – старалась припомнить Нина, – по-моему, и не спрашивал про это. Уж, наговорили, небось, уже, накаркали соседушки.

– Про ключ, – вдруг перебила Померанцева, – спрашивал, есть ли у тебя ключ от квартиры?

– Спросил, – согласилась Нина, – сказала, что Алевтина всегда дома была, когда я убиралась.

– Еще что спрашивал?

– Так говорю же – кто бывал да кто такие…

Померанцева перевела на Нину свой тяжелый взгляд, только на самом дне его плескалась ирония:

– Как ты думаешь, зачем им это знать? Чтобы установить, кто Алевтину до самоубийства довел?

– Ну так как же? Следствие есть следствие. Они теперь всем будут интересоваться. Для полноты картины.

– Это тебе так молодцеватый объяснил? – усмехнулась Померанцева.

– Сама догадалась, – обиженно поджала губы Нинка.

Померанцева, не сдержавшись, кинула на Нинку презрительный взгляд, но быстро привела себя в порядок: примирительно, ласково, широко улыбнулась.

– Ты мне уже после его ухода звонила?

– Ну да. – Нина таращила глаза. – Страшно-то, Кать, было. Ты себе представить не можешь, как страшно. Как же мы теперь все будем. Без нее-то. Без Алевтины?

– Да… – равнодушно протянула Померанцева, – Кого ты следователю-то назвала?

Нина заискивающе заглянула в глаза:

– Сказала, что никого толком не знаю. Что я с боку припеку.

– Ну и дура. Все равно узнают.

– Думаешь? – озаботилась Нина.

– Сама говоришь: следствие есть следствие.

– Но, Кать, он сказал, что меня еще вызовут. Так что говорить-то?

Померанцева лениво поднялась, заходила по кухне, рассматривая полки, уставленные импортными баночками, в которых хранились вполне отечественные “сыпучие продукты”.

– Не знаю, – вдруг легкомысленно улыбнулась, – говори, что хочешь.

– Как это? – недоверчиво спросила Нина.

Померанцева присела, не смывая улыбки.

– А вот так. Говори, что хочешь. Врать, правда, в этой ситуации бесполезно. Так что придерживайся реальности.

– И про тебя сказать?

– Ну что ты можешь про меня сказать? – спокойно ответила Померанцева, – Что я у Алевтины бывала? Так это пол-Москвы знает.

Нинка открыла было рот в возражении, да осеклась. “Ну-ну, – ехидно подумала, – расхрабрилась. В полиции храбриться будешь, передо мной – чего ж?”

По природе Нина была добра и незлопамятна. Оттого и схлопатывала периодически от жизни. Умом понимала – похитрее бы ей быть, понастырнее, пожестче. Порывалась даже несколько раз хитрость проявить – только хуже выходило, тогда ее все не только ногами пинали, а отшвыривали от себя и вовсе. Нина же к людям тянулась, не могла себе позволить в одиночестве пребывать. А потому, пусть лучше уж так, пусть думают, что на Нинке можно воду возить, и плевать на нее, и сморкать – лишь бы не гнали.

Только иногда ей становилось ужасно обидно, больно до злости, что вот, Катя, например, Померанцева, хорошая, конечно, артистка и знаменитая, но ведь тоже – баба, так ее, Нинку, за дурочку водит никудышную и с презрением с ней обращается. А разве Нина виновата, что никто в юности ее не подтолкнул, не присоветовал, как жизнь строить – может, и она бы смогла на сцене-то блистать. Фантазии не хватило. Воображения. Вон Катька – тоже ведь из простой семьи, а вырвала же себе другое. Нахамила, можно сказать, надерзила провидению, улизнула от неизбежного. Как решилась? Через что прошла – то Нинка доподлинно знала. А посмотреть: потомственная аристократка. Спросить бы в добрую минуту, когда Катя вдруг поняла, что жизнь-то большая и разная, что возможно выломиться из накатанной всеми предками колеи?

– Что загрустила? – заглянула Померанцева в затуманенное думами Нинкино лицо, – жалеешь, что сплетню пустить не удалось?

– Зачем ты так, Кать? – на глаза даже слезы навернулись,– Что я тебе-то уж сделала? Все старалась всегда для вас всех, все думала – полегче бабонькам моим будет, если и я на что сгожусь. Что ж, если я – тягловая лошадь, так со мной и не церемониться можно? Я ж всегда все для вас, и место свое знаю. Думала, сами поймете, что я к вам с добром.

Померанцевой стало стыдно. Переборщила опять. Как вот напряга какая-нибудь на пути встречается, так Катя с такой силой всякий раз концентрируется-сосредотачивается, что страшнее термоядерной реакции выходит. И чего, в самом деле, на бедную Нинку набросилась? Нинка мухи не обидит, смирная, приветливая, ласковая.

– Не журись, подруга. Нервы, – честно призналась, – ты ж меня знаешь: вздорная я. Но – отходчивая. Прости, если обидела. Ладно, рассказывай дальше, что еще следователь спрашивал. Из квартиры – не говорил – ничего не пропало?

Нина плохо держала напряжение, а потому обрадовалась, что оно снялось.

– Не говорил ничего про это. А что, пропало?

Померанцева пожала плечами.

– Спрашивал еще про компьютер, куда Алевтина компьютер дела.

Померанцева рассмеялась:

– А ты что?

– Я говорю: “Господь с вами, какой компьютер? У нее и пылесоса сроду не было, она вообще техники всякой боялась, как огня".

– А он?

– А он: “Значит, вы никогда компьютера у нее не видели?” Я говорю: “Нет, компьютера у нее никогда не видела”. На этом и распрощались.

– Ну и ладно, – задумчиво произнесла Катерина, – только я тебя прошу очень, Нин, не говори им, что я к тебе сегодня заезжала. Так-то скажи, конечно, что видела меня у Алевтины, что и у меня бывала сама, но про то, что я приходила сегодня – не надо. Договорились?

Нина с готовностью кивнула.

– Ты Юре позвонила? – спросила Померанцева, прикрыв глаза.

– Позвонила.

Они помолчали.

– И что? – Померанцева посмотрела в испуганное Нинкино лицо.

Вопрос повис в воздухе.

Кудряшов все-таки ухватил пару часов сна, пока его ребята собирали информацию об Алевтине Григорьевне Коляде. Ничего полезного для следствия информация эта, прямо скажем, не несла, и Кудряшов ехал сейчас в прокуратуру к Воротову, так и этак крутил факты, думая, как бы выгоднее, значительнее их преподнести.

Алевтина Григорьевна Коляда. Родом из-под Архангельска, деревенская. Любила рассказывать, что ее мать в 16 лет сбежала с цыганским табором неведомым ветром занесенным в комариные северные просторы, потом вернулась в деревню, родила дочку, бросила на руки деда с бабкой, а сама подалась в город, да и сгинула. Бабка Алевтины была ворожейкой. В каждой деревне такая есть. Травки собирала, роды принимала… Она-то, дескать, и передала свои знания внучке. Да плюс еще цыганская кровь…

Непонятная, странная деталь: Алевтиной Алевтина стала только при получении паспорта. До этого ее все звали Елизаветой, Лизкой. К сожалению, сельсовет не единожды горел, и посему проверить, какое имя было записано при регистрации новорожденной – не представляется возможным.

Что бы там ни было, получила паспорт, приехала в Москву и поступила в медучилище – Алевтина Григорьевна Коляда. На стипендию, известно, не проживешь, стала подрабатывать массажисткой. Своя клиентура появилась мгновенно – руки у Алевтины были по-деревенски сильными, к тому же рассказы о бабке-ворожейке – светские московские матроны считали за честь разжиться у наследницы тайных знаний травой “для цвета лица”, от “сглаза”, “на удачу”… В те времена еще не печатались миллионными тиражами тексты заговоров и оберег. Алевтина же знала их множество – слухи о ней поползли по Москве, словно змеи, искушая почтенную публику.

Алевтина жадностью не страдала, наоборот, отдать готова была последнюю рубаху: лечила, привораживала-отвораживала, снимала порчу… Денег не просила за это никогда. Дадут – хорошо, не дадут – Бог с ними, с деньгами. Но люди – существа благодарные. Не бедствовала Алевтина. Жена одного высокопоставленного чиновника, признательная за возвращение в лоно семьи мужа, устроила ей московскую прописку и крохотную комнатку в огромной коммуналке.

С тех пор прошло 20 лет. Алевтина поменяла несколько квартир, несколько машин и несколько объектов личной жизни. Людей вокруг Коляды крутилось такое множество, что у Кудряшова от осознания объема предстоящей оперативно-розыскной работы начался спазматический кашель.

Видимо, цыганская кровь и в самом деле имела место – отношения Алевтины Коляды с людьми и с деньгами были полны неразрешимых противоречий. С одной стороны, Алевтина тратила деньги, не считая, в доме у нее до последнего времени толпились приживалы и приживалки, своим возлюбленным Алевтина дарила мебельные гарнитуры и машины, причем такие, каких у самой-то не было. Бабушка Кудряшова в таких случаях говорила: “Не отличишь богатого от тороватого”. От щедрого, то есть. С другой стороны, при такой-то свободе обращения с материальными ценностями Коляда постоянно говорила о деньгах. Она любила рассказывать о несметных богатствах своих клиентов, она всегда подчеркивала, что сама тратит на жизнь огромные суммы – что и в самом деле соответствовало действительности, поскольку за то, что стоило рубль, Алевтина зачем-то платила пять. Но – такое уж у Коляды было представление о роскоши. Нет, нельзя сказать, чтобы Алевтина Григорьевна спокойно относилась к деньгам. Они были для нее очень важной частью бытия. Но не сами по себе. В купе с влиянием на людей, вместе с царствованием над их судьбами и душами.

Впрочем, все это было скорее Кудряшовскими догадками, ощущениями от полученной информации. Воротову Слава намеривался передать факты. Только факты.

Кудряшов легко вбежал на третий этаж прокуратуры, распахнул дверь кабинета Воротова и словно споткнулся – обстановочка здесь была, прямо скажем, натянутая.

Игорь, разъяренный, но сдерживающий себя, не выпуская из рук телефонной трубки, кивнул:

– Вот, познакомься. Еще одна ясновидящая. Лариса Павловна Верещагина. Которая вдруг в ночи поняла, что подругу Коляду убили, и позвонила нам в милицию. Вот так, вдруг посетило ее откровение в виде знания. Так я объясняю, Лариса Павловна?

– Боже мой! – молодая женщина, сидевшая в уголке, подняла глаза к потолку, – говорите, что хотите. Я вам больше ничего объяснять не буду. Вы – жестокий, тупой человек.

– За оскорбление – ответите, – вступился за друга Кудряшов, – И вообще. Гражданочка, вы здесь не на базаре: “буду-не буду”. Обязаны отвечать – по закону.

Верещагина таким взором смерила Кудряшова, будто он объявил себя сейчас, прилюдно, наследником царского престола, отобрав этот титул лично у нее, у Верещагиной.

– Вы на меня взгляды не кидайте, – нашелся Слава, – прокурор санкцию подписал? – деловито спросил у Воротова.

– Не подписал и не подпишет, – засмеялась вдруг Верещагина, нахальная эта дамочка.

– Подпишет. Если выяснится, что вы врете, – нет, Воротов положительно был в ярости. Никогда Кудряшов не видел, чтобы галантный Игорь так разговаривал с женщинами.

Верещагина замолчала, всем своим видом изображая крайнее пренебрежение к происходящему. Даже какая-то тень сожаления прошла по ее лицу: мол, не ведают, что творят, какой с них спрос?

Воротов бросил трубку телефона:

– Молчит телефон у вашей подружки. Значит так. Вы тут, Вячеслав Степанович, посидите с задержанной, послушайте ее сказки, а я сейчас все выясню и приду, – выскочил, как ошпаренный.

Верещагина немо курила и болтала ногой. Размер обуви у нее был цыплячий: максимум тридцать пятый. Ручки маленькие, косточка на запястье торчала, как у худенького ребенка. Как говаривала бабушка Кудряшова: “Маленькая собачка – до старости щенок”. Сигарета Верещагиной не шла – как если бы курила пионерка. Но, при всей этой цыплячьей внешности, было в Верещагиной что-то очень взрослое, не во всех даже сорокалетних женщинах встречающееся. Кудряшов поразмыслил и решил, что это ее порочность. “Порочная она женщина”, – подумал Кудряшов и посмотрел на Верещагину с интересом. “Добродетель нуждается в украшении – порок притягателен сам по себе”. Что верно, то верно.

– У вас есть какой-нибудь журнальчик, полистать пока? – издевалась Верещагина.

– Ничего. Скоро вам будет весело.

– Мне-то весело не будет, это точно, – бравада подевалась куда-то, на Кудряшова смотрела сейчас совсем другая женщина, женщина в горе, ранимая, страдающая.

Помолчали немного. Вдруг Лариса тряхнула головой, и Кудряшов поразился мгновенной смене ее настроения.

– А вот скажите, Вячеслав Степанович, ведь вы совсем не такой, как ваш друг, – Верещагина лукаво прищурилась, – Вы ведь, Вячеслав Степанович, Лев, наверное, по гороскопу?

Кудряшов хотел сказать что-то вроде: вопросы тут мы будем задавать. Но решил, что это слишком уж шаблонно прозвучит для работника уголовного розыска. Шаблонов он старался избегать.

– Да. Я – Лев, – гордо ответил.

– Вот я и удивляюсь, как вы сподобились выбрать себе эту профессию. Здесь нужно так много Сатурна…

– Чего-чего? – угрожающе пророкотал Кудряшов.

Верещагина рассмеялась и махнула рукой:

– Не бойтесь.

– Я? – “Ну и наглость!”

– Вас не хотела обидеть, – примирительно сказала Верещагина, – Никто не лишен чувства страха. Страх – это такая же реакция организма на опасность, как боль. Без страха человек не смог бы прожить и дня. Он обязательно попал бы под машину, был бы избит хулиганами при попытке заступиться за девушку. Или, будучи при исполнении служебных обязанностей, предположим, полицейских, завел бы роман с подследственной. И вообще – натворил бы кучу глупостей. Но – человека спасает страх. Страх – от слова «сторож». Да, спасает. Правда, не всегда, – вздохнула Верещагина.

– Вас, например, не спас.

– Да, если бы я знала, что все так обернется – звонить в полицию побоялась бы. Знаете, мне эти посиделки с вами… Но ведь надо же было что-то делать. Человека убили.

– С чего вы взяли, что убили?

– Но ведь Алевтины больше нет, – Верещагина пристально посмотрела на Кудряшова, – Как это случилось?

Кудряшов молчал, решал, что ему сейчас выгоднее, послушать версию Верещагиной или потомить ее.

– Расскажите, пожалуйста, – попросила Лариса.

– Коляда… – Кудряшов долго подбирал пассивно-нейтральный глагол, – упала из окна своей квартиры.

Верещагина снова потянулась к пачке сигарет.

– Но, может быть, несчастный случай, – неожиданно для себя сказал Кудряшов. Ему почему-то захотелось утешить эту женщину, – или самоубийство.

– Несчастный случай? – мотнула головой Верещагина, – Алевтина окна соседку нанимала мыть. И вообще, безумно боялась небытия. О самоубийстве вообще говорить смешно, – добавила устало.

Они помолчали.

– На Алевтине были кольца, когда ее… когда она погибла?

– Кольца? – переспросил Кудряшов, – на руках? Нет, не было. Это важно?

– Это значит, – глядя Славе прямо в глаза, сказала Верещагина, – это значит, что Алевтина впустила кого-то из своих, не постороннего человека и не клиентку. Для чужих она всегда надевала свои кольца. Много колец. Разных. Вы их нашли?

– Я не помню, – честно признался Кудряшов, – надо посмотреть. Ценные кольца-то?

– Как для кого, – усмехнулась Верещагина, – Я только не могу понять, за что? – задумчиво протянула она.

– В доме беспорядок. Может быть, что-то и искали. Насчет колец посмотрим, но вот компьютера Коляды, например, мы так и не нашли.

– У Алевтины никогда не было компьютера, – автоматически, думая о чем-то своем, сказала Верещагина.

– Был компьютер, Лариса Павловна.

Верещагина очнулась:

– Не было, – заверила.

– Был, – вздохнул Кудряшов. – Куча аксессуаров имеется. Дискетки пустые, мышь, сканер, описание “Виндоуса” с пометками, сделанными рукой Коляды… Словом, поверьте, был в доме компьютер. Скорее всего, нот-бук. Только вот делся куда-то.

– Я Алевтину знаю много лет, – терпеливо втолковывала Верещагина, – лично я много раз ее уговаривала начать работать с компьютером, убеждала, говорила, что так удобнее, что так быстрее. Алевтина была абсолютно неспособна к современной технике. Она ее боялась. Как огня. У нее вся вегетатика расстраивалась, когда нужно было каким-то образом с техникой контактировать. Да нет. Какой компьютер?! Это невозможно!

В кабинет вошел Воротов, и по его лицу Кудряшов понял, что Игорь держится из последних сил.

– Лариса Павловна, я приношу вам свои извинения, – глядя мимо Верещагиной, отчеканил Воротов, – Ваши показания, то есть ваши слова полностью подтвердились. Извините. Произошло недоразумение.

– Да что вы, – без всякой издевки, по-хорошему сказала Лариса, туша сигарету, – работа есть работа. Это вы меня извините. Я вела себя по-хамски.

– У нас будет к вам просьба. Вы одна из немногих, кто хорошо знал Алевтину Григорьевну. В доме у нее все перерыто. Можно вас попросить сейчас подъехать туда. Посмотреть, может, что-то пропало.

– Да, конечно.

– И еще одна просьба. Вот подписка о невыезде. Во время следствия вы должны оставаться в Москве.

Верещагина поколебалась секунду, но подпись свою поставила, где надо.

– Спасибо Лариса Павловна. Будьте так любезны, подождите нас внизу.

– Ну что? – спросил Кудряшов, когда Верещагина скромно удалилась.

– А ничего.

– Что?

– Полнолунье, – Воротов устало опустился на стул, – Видишь ли, особо чуткие и нежные натуры, к каковым, несомненно, принадлежит известный астролог Лариса Павловна Верещагина, очень тяжело переживают полнолунье. Как утверждает ее подруга, заслуженная артистка Померанцева Екатерина, Ларису Павловну просто ломает в такие дни, “как в фильмах о зомби”. Поэтому Лариса Павловна вчера весь день места себе не находила. Днем играла в теннис, потом поехала на спектакль к Померанцевой, торчала за кулисами, болтала с актерами, даже в зал ни на минуту не спускалась, потом они поехали к кому-то в гости… В общем, день и вечер на виду, всю ночь на людях.

– А чего ж она тогда звонила? – обижено спросил Кудряшов.

– Сказано же тебе: она поняла, посетило, видишь ли, ее что-то там в виде знания.

– С ума сойти – зажмурился Слава.

– Это еще что. Как тебе понравится такое? Иваныч меня в коридоре перехватил, в кабинет к себе загнал и выговор сделал из-за того, что я пытался ему подсунуть на подпись постановление на арест Верещагиной Эл Пэ.

У Кудряшова не было слов.

– Я ему говорю: “Откуда человек может знать про убийство?” А он мне: “Видите ли, Игорь Владимирович, есть еще многое, не осознанное нашей наукой…” Я ему говорю: “У меня четыре заказных убийства, в том числе депутата московской думы, два маньяка из Измайлова, об остальном – вообще молчу. Переведите дело в районную прокуратуру по подследственности. Самоубийства, убийства на бытовой почве в их ведении”. А он: Коляда была человеком известным в определенных кругах, поэтому обстоятельствами ее смерти будет заниматься городская прокуратура.

– Ты думаешь, ему позвонили?

– Ну, неужели.

– О, нет, – сказал Кудряшов, – только не это.

– Только ли это? – поправил его Воротов.

Осматривать место происшествия отправился с Верещагиной Кудряшов. Оперативную машину пришлось бы ждать и ждать, и Слава обрадовался, когда Лариса предложила поехать на ее ауди. Кудряшов позвонил в отделение полиции, велел отыскать участкового и подготовить понятых. Верещагина попросила разрешение позвонить и полчаса висела на телефоне, отменяя какие-то встречи.

“Деловая”, – с неприязнью подумал Кудряшов.

По тому, как человек водит машину – очень многое можно узнать о его характере. Как будто видишь человека в тот момент, когда он один на один с зеркалом рассматривает себя, примеряет выражение лица, без зрителей, весь, как на ладони. Верещагина вела машину так, что казалось: сейчас бросит руль, зажмурит глаза и заплачет от безнадежной несовместимости своей с правилами уличного движения. Нет, она не боялась, как боятся новички, надвигающегося грузовика или автобуса. Она не паниковала, оказавшись зажатой между машин и вынужденная принимать мгновенные решения. Было ясно: собранность, которой требовала от нее дорога и меняющиеся обстоятельства, дается ей без труда, но не без раздражения. Не любила, ох, не любила Лариса Павловна сосредотачиваться.

– А вы отчаянная женщина, – сказал Кудряшов, – с вашим характером да за руль…

Верещагина промолчала. Но надо же о чем-то говорить? Молчать хорошо с человеком, от которого не исходит опасность. Кудряшов был дамским любимцем и уж нашел бы о чем поговорить с этой милой женщиной, окажись они в неформальных обстоятельствах. Но тут ему не хватало воздуха. Он почему-то боялся – что с ним случалось крайне редко – оставить дурное впечатление о себе. Он еще не мог точно сформулировать для себя, что именно, но было в Верещагиной нечто, принуждающее людей в ее присутствии взвешивать каждое слово, нечто такое, что если есть в человеке, в женщине в частности, то заставляет умолкать при ее появлении и долго смотреть вслед, когда она уходит.

Однако Кудряшов был при исполнении.

– Лариса Павловна, – он достал блокнот, – назовите мне, пожалуйста, тех, кто близко знал Коляду. Ее круг.

Верещагина с удивлением посмотрела почему-то в зеркало заднего вида:

– Она была экстрасенсом. Представляете, сколько людей к ней наведывалось.

– Коляда была знаменита?

– Очень. И была в моде. Несмотря на то, что никогда не давала интервью, не мелькала по телевизору. Собственно, наше знакомство с ней и началось с того, что она мне не дала интервью – я тогда еще журналисткой была. Алевтина всегда говорила: если вы увидите цыганку, которая рассказывает о своей ворожбе, знайте, что это не цыганка. Цыганке, говорила, реклама ни к чему. Цыганка без клиентов не останется. И действительно, все, кто нуждался в помощи знахарки и гадалки, Коляду знали прекрасно. Людская молва – быстрая.

– И чем же Коляда была так уж знаменита?

– Она лечила. Предсказывала будущее. И никогда не ошибалась.

– Что же она…

– Себя не уберегла? – подсказала Верещагина. Какое-то время они ехали молча, – Только совсем незнакомые с экстрасенсорикой люди думают, что человек, который владеет магическими средствами, будет всегда наслаждаться и никогда не страдать. Это ошибка, уж поверьте моему опыту. И все-таки я тоже думаю: почему? Алевтина была очень осторожна. Она хотела жить. И очень боялась умереть. Она почему-то думала, что умрет во сне, и ее мертвое тело долго пролежит в квартире, пока не хватятся. Она даже собаку боялась завести, говорила: “Умру, никто не хватится, пес испугается. А потом проголодается и будет меня грызть”. Вы можете мне не верить, но я и позвонила потому, что не хотела, чтобы она лежала так. Да, будущее она видела. А то, что себя не уберегла, так тут есть одна вещь. Знаете, вот хирурги, как известно, не делают операции своим близким. Какие у них на это причины – не знаю. Но то, что очень трудно гадать близким людям – это очевидно. Вообще, чем больше знаешь о человеке – тем сложнее заглянуть в его будущее.

– Как это? – не понял Кудряшов.

– Все предсказания основываются на интуиции. А факты – информация конкретная – ее забивают. Это такая, знаете, очень тонкая материя, интуиция. Она просто выключается, когда ты много знаешь о человеке. Тогда начинает работать логика, жизненный опыт со всеми своими моделями и стереотипами, отношение к человеку… Да все, что угодно. Интуиция – это чувство звериное, надличностное. Это ориентация во времени и пространстве без помощи высшей нервной деятельности. Ну, как вам объяснить? Неужели вы никогда не чувствовали, что такое интуиция?

Кудряшову стало обидно: ясно, что его принимают за полного кретина, рассказывая эти легенды. “Ну, ничего. Логика меня еще никогда не подводила”. И мстительно озвучил:

– Так как же вы, Лариса Павловна, не “проинтуичили” заранее смерть своей подруги?

– Да именно потому, что она была моей подругой, и я ее слишком хорошо знала. Господи, неужели не понятно? Я же вам только что долго объясняла – почему.

Верещагина замкнулась. Замыкалась она быстро, как устрица. Вот только что была видна нежная, беззащитная субстанция, вдруг – хлоп – непробиваемая твердость. Верти в руках, сколько хочешь, но это будет уже другое существо.

– Предположим, – не сдавался, однако, Кудряшов, – Но как же вы тогда догадались, что Алевтины Григорьевны больше нет?

– Не знаю, честно, – Верещагина и в правду выглядела растерянной, – Я возвращалась от Кати. Было часа три, по-моему. Народу на улицах – никого. Я остановила машину, открыла окна. Я люблю, когда раннее утро, когда усталость после бессонной ночи… Я вспомнила Алевтину, она тоже любила эти часы, она и ложилась-то спать где-то после пяти утра, не раньше. Говорила: только с полуночи до пяти и живет, остальное время – пустое. Я не могу вам объяснить, что произошло. Но я вдруг поняла, что Алевтины больше нет. Нет и все. Мне стало страшно.

Лариса вдруг резко затормозила, примостилась у обочины.

– А потом, – услышал Кудряшов, – потом я позвонила из автомата в полицию. Я побоялась ехать сама.

Кудряшов, наконец, посмотрел на Верещагину. Лицо ее было бледным, и Слава подумал, что она еще хорошо держится после бессонной ночи.

– Вы мне не верите? – жалобно спросила Лариса, и Кудряшов понял, что ей очень важен его ответ.

– Верю, – соврал.

– Вы просто успокаиваете меня.

– Почему? Верю. Может, я сяду за руль? Вы устали…

– Я устала, – согласилась Лариса, и они поменялись местами. Кудряшов лихо вписался в сплошной лязгающий металлом поток.

Что бы как-то развлечь Ларису, Кудряшов бодро ляпнул:

– А вы вообще-то не из пугливых. Так лихо водите машину…

– Вы мне это уже говорили, – расстроено ответила Верещагина, – Не надо меня утешать, – и заплакала.

Теперь уже Кудряшов затормозил и долго вытирал Ларисе слезы своим большим, надушенным одеколоном “Консул” платком. Верещагина рыдала. Присутствие мужчины рядом вовсе не стесняло ее, наоборот, она ухватилась за Славу, прижалась к его плечу и рыдала отчаянно. Кудряшов гладил ее по голове, целовал в мокрые щеки и шептал что-то успокаивающее. Она изредка поднимала на него глаза, переставала плакать, но расслышав: “Все будет хорошо, ну, что ты, все будет хорошо”, – пускалась в рев опять.

Наконец, Лариса стала всхлипывать все реже, отстранилась от Кудряшова, достала из “бардочка” косметичку, глянула на себя в зеркало, охнула и принялась наводить на лице порядок. Кудряшов, чтобы не мешать ей, вышел из машины. Прогуливаясь по тротуару, он пытался отогнать порочащие его как сотрудника уголовного розыска, находящегося при исполнении, мысли об этой женщине, которая только что была так беззащитна в его руках.

Бесплодные эти попытки были прерваны резким звуком: Лариса сигналила ему. Она была уже в порядке. И даже улыбалась. Улыбка у нее была замечательная, доверчивая, не оставляющая сомнений, что адресат ее – лучший друг.

Не без грусти Кудряшов подумал, что женщины ему уже давненько не доверялись. Обычно дамы чувствовали его свободную мужскую силу и абсолютное нежелание создавать семью. Их и влекло к нему, наверное, это чувство опасности. Как показывает статистика, большинство из тех, кто играет в рулетку – женщины, и, соответственно, большинство из тех, кто по-крупному проигрывает, тоже женщины. Они азартны, даже если тщательно скрывают это под своим консерватизмом и стремлением к стабильности. На самом деле, тихая гавань нужна женщинам только для того, чтобы удобнее было совершать дерзкие пиратские вылазки в бурное море. Но часто бывает так, что, найдя эту гавань, дамы забывают, зачем она им, собственно, была нужна, и поселяются здесь на веки вечные. Но это уже из области женской логики и женской непоследовательности в желаниях.

– Ну что? – примирительно сказал Кудряшов.

Лариса простодушно посмотрела на него:

– Вы настоящий мужчина, не испугались женских слез.

Одобренный, Кудряшов принял суровый вид, может быть, даже слишком суровый при данных обстоятельствах, завел машину, и они покатили дальше.

– Боже, как хорошо, – говорила Лариса, – как хорошо, когда рядом мужчина. Я так устала, знаете, Слава, я так устала быть одна и все брать на себя…

– Что ж, такая женщина и одна, – Кудряшов спохватился, стал ругать себя за банальнейшую фразу, которой не позволил бы себе и двадцатилетний пацан, но было поздно. Лариса опять захлопнула свою непробиваемую раковину.

В подъезде пшеничноусый капитан Мальцев, как видно, давненько переминался с ноги на ногу. Однако ожидание его не было заполнено полезным делом, а посему капитан по прибытии вышестоящего начальника �