Помещик. Том 7. Крестоносец

Глава 1

1559 год, 12 мая, Трапезунд

Андрей молча наблюдал за тем, как приближается берег.

Паруса уже убрали, работали веслами. Но не шустро, а размеренно. Дабы не давать слишком уж большой инерции кораблю, стремящемуся причалить.

Князь Антиохии[2], граф Триполи и Шат, барон Кутенберг[3], то есть Андрей Прохоров сын, известный в XXI веке как Андрей Прохоров, стоял на корме трофейной галеры и до рези в глазах вглядывался в город, раскинувшийся на берегу бухты у подножия горы. Он выглядел очень живописно. Тут, видимо, недавно прошел небольшой дождик, и сейчас солнце играло лучами, создавая удивительно сочную картину. Практически нереально сочную. Почти сказочную.

Трапезунд.

Древний город, основанный в VIII веке до нашей эры. Греками. Точнее, эллинами, как они сами себя называли.

В 1204 году, после взятия крестоносцами Константинополя, именно здесь, в Трапезунде, оказался один из центров кристаллизации старой Империи. Византии… хм… Восточной Римской империи, а точнее Imperium Romanum Orientale или Romania, откуда и русское их название – ромеи. Ведь столица Италии не Рим, а Roma. Римом его первоначально стали называть поляки, славные своими языковыми трансформациями. Не маршал, но маршалок. Не Мария, но Марыська. Не Георгий, но Ежи. Вот и подхватили мы от них эти веселые каламбуры, начав называть Вечный город Римом…

Итак, Трапезунд. Именно здесь, на юго-восточном берегу Черного моря, и расположился тогда один из самых мощных центров кристаллизации Восточной Ромеи – Трапезундская империя. Во главе с Комнинами – славным и влиятельным домом, еще недавно правящим во всей Империи. Ведь династия Ангелов после свержения Комнинов и двух десятилетий не продержалась. Мерзавцы и предатели. Ума захватить власть через измену им хватило, а вот с правлением потом образовались сложности…

История этого осколка Империи закончилась в 1461 году, когда Мехмед II Завоеватель «экспроприировал» и эти владения. Однако влияние греков и армян, равно как и византийской культуры, даже спустя столетие, в 1559 году, все еще было очень сильно[4]. Именно поэтому Трапезунд и стал новым центром кристаллизации антиосманского восстания армян в эту смуту.

Сюда-то князь Антиохии и направлялся. Но не вслепую. За прошлый год удалось провести переговоры и о многом договориться…

В этот момент его галера подошла к причалу, стукнувшись о него бортом. И выскочившие из нее морячки начали шустро вязать концы.

Князь поправил свое снаряжение, оглядывая себя с ног до головы.

Хмыкнул.

И сошел по уже перекинутым сходням на причал.

Постоял немного.

Подождал, пока отряд его палатинов выстроится на пирсе, приведя себя в порядок. И только после этого направился вперед.

– Все равны как на подбор, с ними дядька Черномор, – буркнул князь, не оглядываясь.

Из-за спины раздались смешки.

Сказки они, разумеется, не знали. Но фраза их развеселила. Да и самоназвание Андрея дядькой Черномором в свете того, что он пару лет назад тут учудил, звучало забавно. А может, и нет? Может, это просто нервные смешки? Ответа князь не знал и знать не хотел…

Подошли.

– Я рад вас приветствовать на своей земле! – торжественно произнес Ростом Гуриели.

Еще совсем недавно он был эристави, то есть князем Гурии, небольшого владения к северу-востоку от Трапезунда. Сейчас же он именовал себя не иначе как Андроник[5] IV Великий Комнин. Ведь его предок был женат на последней из дочерей последнего правителя Трапезундской империи – Давида, который вместе с сыновьями оказался обезглавлен в Константинополе в 1463 году. Его старшая дочь еще раньше вышла замуж за мусульманина из Ак-Коюнлу, приняв ислам, через что утратила всякие права на христианский престол. А значит, что? Правильно. Он себя считал единственным законным наследником.

Громко?

Громко.

Однако Великая Порта ослабила свои гарнизоны на востоке Малой Азии, что вкупе с бунтом армян позволило князю Гурии совершить удачное вторжение и занять Трапезунд. По большому счету это был даже не захват. Он просто объявил о своем намерении и выступил с небольшим отрядом. Местные армяне объявили о своей поддержке. А очень немногочисленные войска османского гарнизона спешно… хм… эвакуировались, прихватив казну. На корабле. Кто смог. Потому что корабль был один. Остальных же османов, проживавших в городе и его окрестностях, вырезали местные жители заметно раньше подхода этого новоявленного Комнина.

– И я рад приветствовать возрождение славной династии! Новость о том, что над Трапезундом вновь развевается знамя Комнинов, стала бальзамом для моего сердца, – как можно более искренне произнес Андрей, которому на самом деле было плевать.

Обмен любезностями продолжился.

Ложь.

Одна сплошная ложь.

Все это понимали. Но продолжали игру, прощупывая реальные интересы и возможности манипуляций.

Добрые полчаса Андрей и Андроник с вежливыми улыбками пытались повесить друг другу на уши лапшу. Самую разную. Общались они на койне – аристократическом варианте среднегреческого языка. Потому как князь Антиохии, готовясь к этому походу, сумел его подтянуть до довольно приличного уровня, упражняясь ежедневно. И к весне 1559 года общался на нем даже лучше, чем бывший князь Гурии, для которого этот язык также не являлся родным.

Лесть и пустые восхваления с попыткой использовать партнера в своих целях… а потом выбросить на помойку или скормить врагам, дабы не платить по счетам.

Что может быть лучше?

У князя Антиохии зубы сводило от одной мысли о всем этом дерьме. Однако обстоятельства складывались так, что ему приходилось во всем этом участвовать. А вот его собеседник, судя по всему, не испытывал неудобств, привыкший к подобному формату ведению дел…

Пока они болтали, подошла к причалам вторая галера и ушкуи.

«Припарковались».

И спешно выгрузились.

Не целиком, а только высадив бойцов, что высыпали на причал. И всем своим видом немало напрягли новоявленного Комнина и кое-кого из его окружения. Но далеко не всех. Потому как они также играли в эту большую, но сложную игру и преследовали свои цели. И только свои. Пытаясь найти себе место теплее, вкуснее и безопаснее во всей этой Смуте.

– Не нравится мне это, – тихо произнес Андроник.

– Что именно, о Великий? – с трудом сдерживая усмешку, поинтересовался один из «отцов города», возглавивших антиосманский мятеж.

– Я не контролирую эти войска.

– И что? – с трудом сдерживая сарказм, поинтересовался его собеседник.

– Они могут в любой момент захватить или уничтожить город. Как Константинополь.

– Зачем?

– Что зачем?

– Зачем Андреасу это делать?

– Чтобы захватить Трапезунд.

– А зачем ему захватывать Трапезунд?

– Ну…

Собеседник явно играл со своим формальным сюзереном. Но он мог себе это позволить. Потому что держал в своих руках многие нити реальной власти. Ведь Ростом Гуриели, то есть Андроник IV Комнин, был приглашен именно им. И не для того, чтобы по-настоящему править, а дабы стать знаменем их восстания.

Сам бы Ростом вряд ли решился на эту авантюру. У него попросту не было такого количества денег, людей и влияния. Особенно влияния…

В 1534 году он взошел на престол небольшого княжества, вассального Баграту III Царю Имеретии. И с тех пор вел с переменным успехом борьбу с османами. При этом к 1557 году он уже успел рассориться со своими соседями и остался, по сути, один на один с османами, с огромным трудом сдерживая их. От него отвернулись все старые союзники.

В этих условиях его и позвали повстанцы Трапезунда, чтобы возглавить их. Он ведь был старым и хорошо известным борцом с османами, который даже наносил им поражения.

И все вокруг это знали.

Равно как и то, что за ним стоит только его маленькое княжество, что позволяло сделать его удобной фигурой на шахматной доске возрожденного государства. Тем более что бо́льшая часть войска князя Гурии вынуждена была остаться в своих коренных землях, чтобы удерживать их и контролировать…

Бойцы же тем временем построились и, повинуясь приказу Андрея, двинулись вперед. Торжественным шествием. Парадом то есть. Под музыку и с песней на устах.

Впереди шел князь с парой личных телохранителей.

За ним – воин в добрых доспехах и в накинутой поверх них волчьей шкуре. С головой, укрепленной поверх шлема. Точнее, верхней частью головы. Этот человек нес знамя легиона.

Именно легиона…

Планируя эту операцию, Андрей решил спекулировать на новом образе. Ложка хороша к обеду. В 1557 году ему требовались викинги. В этом же деле викинги не выглядели хорошим решением, поэтому он вытащил из чулана истории другой антураж и постарался использовать его для своих целей.

Викинги, легионеры, фалангиты… да хоть adeptus astartes Бога-Императора! Он был готов использовать тот образ для пиара, который требовали обстоятельства. Даже если содержимое не имело никакого отношения к реальности.

Так что этот боец, что шел следом за Андреем и его двумя личными телохранителями, нес знамя, поверх которого торчала маленькая золотая птичка. Орел. Небольшой, но узнаваемый. И не двухголовый мутант, а классический римский орел, раскинувший крылья в попытке взлететь. А на самом знамени, кроме белой головы оскалившегося волка, красовалась надпись: LEG.VI FERRATA.

Этот легион создавался еще Цезарем для завоевания Галлии, но сгинул в Леванте в IV веке. И основное время он служил как раз на востоке[6]. Так что лучше кандидата на возрождение Андрей не смог найти. Тем более что у него в кармане имелся и гимн для него, который он слепил как мозаику из фрагментов и вариантов знаменитой песни археологов «Орел Шестого легиона»:

Это орали бойцы, чеканя шаг и держа строгое равнение в колонне по четыре. Скоморохи играли музыку. А жители и гости Трапезунда смотрели на этих воинов в предельно единообразном снаряжении, на красных щитах которых красовались хризмы. И на орла.

О да!

Эта маленькая фигурка буквально приковала внимание всех.

– Почему у орла одна голова?! – воскликнул Андроник IV Комнин.

– Потому воины Гая Юлия Цезаря шли в бой под такими аквилами. Потому что воины Константина Великого шли в бой под такими аквилами. Потому что двухглавый орел – это символ чего угодно, кроме Imperium Romanum.

– Но…

– В Трапезунде может быть какой угодно герб. Но я призываю из небытия давно погибший легион. Чтобы его дух, его кровь, его суть пробудилась, я не могу себе позволить пользоваться иными символами. Под таким орлом он родился. Под таким орлом он погиб. Под таким орлом и должен возродиться.

Андроник хотел было что-то возразить, но промолчал. А легионеры тем временем пели, продолжая свой марш:

Понятное дело, что ни Андроник, ни его ближайшее окружение русского языка, на который Марфа перевела эту песню, не знали. Но рядом с каждым стоял толмач. Уж они озаботились. И этот толмач тихо нашептывал смысл слов, что пели бойцы.

А ноги ритмично ударяли о старые камни.

И с каждым их ударом люди, наблюдавшие это зрелище, задумывались. Крепкая пехота, да еще способная держать равнение, в этом регионе пропала в позднюю Античность. И о ней уже позабыли.

Андрей это видел.

Андрей это понимал.

И он улыбался, сияя как начищенный золотой. Ибо пришло время вспомнить. Все вспомнить. А что не получится вспомнить, то придумать…

Глава 2

1559 год, 15 мая, Москва

Царь и Великий князь Иоанн свет Васильевич наблюдал за тем, как часть Московского полка тренировалась на специальной площадке. Ее еще в конце прошлого года развернули возле Москвы по тульскому образцу. Смотрел и невольно вспоминал тот день в августе 1557 года, когда у них с Андреем произошел сложный, но такой судьбоносный разговор…

– Я набрал слишком много власти. Это опасно, – произнес тогда граф Триполи и Шат. Буквально через неделю после того, как предотвратил Смуту.

Из-за чего тогда все на самом деле произошло, Царь до сих пор понять не мог. Кто первый дернулся. Кто выстрелил. Да это и неважно, потому что в течение нескольких минут все оказалось кончено.

У бойцов Андрея оказалось заряженным огнестрельное оружие, которое они охотно и разрядили в князей-бояр да их окружение. А потом, выхватив клинки, ринулись добивать. Причем Московский полк охотно к ним присоединился, потому что кто-то выстрелил из лука в Царицу, и воеводе пришлось ее прикрывать своим телом.

Так что… до допросов никто не дожил.

Всех перебили.

Вообще всех. Сначала на площади, а потом пройдясь по усадьбам. Включая все семейство Шуйских. Поговаривали, что разбушевавшиеся воины даже мышей всех вырезали и тараканов. Но это, конечно, явный перегиб. Поди поймай тех тараканов…[7]

Остальные же сторонники задуманного князьями переворота, что не успели засветиться, затихли и постарались максимально дистанцироваться от погибших. Дескать, я не я и лошадь не моя.

Удобно?

Ну… в какой-то мере. Во всяком случае, Андрей считал, что этот исход самый удачный, так как он позволял избегать долгой борьбы, Смуты или еще какой-то гадости. В полной мере проявляя фактор роли личности в истории. Ведь если у оппозиции нет внятного лидера или лидеров, то как она может организованно и успешно бороться с центральной властью? Правильно. Никак. Вот в тот день одним махом он и обезглавил оппозицию Царя. Разом. Да еще и всего имущества потом лишил, которое по его настоянию конфисковали в казну за измену.

Ситуация на первый взгляд выглядела отрадно и славно. Но только на первый взгляд, ибо, уничтожив оппозицию, Андрей оказался сам в ее положении из-за той силы, которую набрал. А значит, он должен был либо уничтожить Царя и занять его место, либо готовиться к смерти, так как этот конфликт становился неизбежен.

В принципе, он был уже психологически готов к такому раскладу.

Но! И это важно!

Он не стремился к уничтожению Московской Руси в братоубийственной войне. А она, без всякого сомнения, началась бы, выступи он против Царя. Да, столицу и какие-то опорные пункты Андрей занял бы без проблем. Но в его жилах не текла кровь Рюриковичей. А значит, его бы не приняли. И за спиной шептались бы. Обязательно бы шептались и плели интриги. Ведь всем мил не будешь. И о том, сколько в таких условиях можно прожить, ярче всего свидетельствовал пример Александра Македонского и Гая Юлия Цезаря.

Как там пелось в песне? Я знаю, что дальше свои же и раньше… меня грохнут в той роще. Так будет всем проще…

Так что Андрей решил сделать ход конем и повторить прием Наполеона Бонапарта. Для чего остро требовалось убедить Царя в необходимости таких мер. А как это сделать? Правильно. Говорить правду. Ну… почти всю. И обильно сдабривать ее мистикой. Чтобы он сам увидел в этом поступке спасение для себя и своей династии. Чем он и занялся, быстро сочинив подходящий сценарий…

– Опасно? – удивился Иоанн Васильевич.

– Да. Очень опасно. Теперь начнут создаваться два центра силы. Один вокруг тебя, другой – вокруг меня, из-за чего державу либо разорвет, либо мы с тобой, оказавшись заложниками ситуации, будем вынуждены сойтись в борьбе за власть. Даже несмотря на то, что я этого не желаю. Понятно, не сейчас. Но не в такой уж и отдаленной перспективе. Я бы мог совершить самоубийство, но это грех. А тебе мое убийство не простят. Нужно что-то предпринимать… уже сейчас… причем спешно…

– Предпринимать? – грустно спросил Иоанн Васильевич. – И что тут предпримешь?

– Я должен отправиться в какой-нибудь далекий поход и закрепиться там. Достаточно далеко, чтобы меня перестали воспринимать как центр власти здесь, на Руси. Но этот поход не должен быть лишен смысла и выглядеть надуманным.

Дальше они перешли к обсуждению.

Царю в целом весь этот разговор не нравился. В том числе и потому, что он знал – его сейчас внимательно слушает Анастасия, Царица. Со всеми вытекающими последствиями. Ведь воевода не только спас Царя от гибели, но и своим телом закрыл ее от стрелы. Вполне возможно ставшей бы для нее смертельной. И сейчас Андрей также явно проявлял поведение верного трону человека. Именно поэтому Государь пытался убедить его, что тот ошибается. Но тщетно. Ибо граф раз за разом на пальцах давал очень точный и дельный расклад ситуации и того, как они окажутся заложниками обстоятельств и ожиданий людей в самом скором времени. Что закончится для Руси самым печальным образом.

– Кто ты? – наконец спросил Царь, уставший от пустого спора.

– Человек. Если так вообще возможно назвать того, кто живет второй раз. М-да. Знаешь, когда-то я очень хотел жить. Любой ценой. Я считал, что Вселенная несправедлива ко мне. Но теперь…

– Что теперь?

– Я не знаю, что теперь.

– Ты же говорил, что пришел, дабы защитить Рюриковичей.

– И я это сделал. Я сломал лицо Степи. Натянул глаз на жопу боярам. Укрепил твою власть. Показал, что нужно делать с армией и как воевать. Но дальше-то что?

Произнес Андрей и, пройдясь по комнате, уставился на огонек масляной лампы. Его лампы. И после долгой паузы тихо начал декламировать:

– Каждый верит, что в полотне жизни сам выбирает по нраву нить. Только вот у судьбы есть на всех свой план, невозможно ей угодить. Ее мудрое сердце и добрый нрав – это сказки для простаков. Ведь она не уймется, не обокрав, оттого мой девиз таков: делай то, что должен, будет то, что будет, кто-то тебя поддержит, кто-то тебя осудит. Главное – мир уже не забудет![8]

– И что ты должен?

– Бороться. Я только здесь осознал, что иного не могу, не хочу и не умею. И если я не найду подходящую цель, то моя натура не усидит и… в общем, все закончится очень плохо. Такова уж моя природа.

– Тебя таким сделал ад?

– А кто тебе сказал, что я пришел из ада? – усмехнулся Андрей. – Из ада нельзя уйти, хотя там открыты двери, и никто никого не стережет. В этом суть.

– Не понимаю.

– Я не хочу говорить вещи, которые бы пошатнули догматы веры. Я сюда не пришел подрабатывать пророком, – продолжал гнать пургу Андрей.

– И все же.

– Страшный Суд для каждого человека наступает сразу после его смерти. И в ад он отправляется только по итогам судилища. Как там поется? На справедливый суд дороги все ведут, где обретут заслуженный финал: награда или кнут – последствия найдут того, что ты при жизни выбирал.

– Выбирал?

– Выбирал. Оцениваются только твои поступки и только поступки. Слова – это тлен. В земных судах круговорот мирских идей – здесь невиновным быть страшнее во сто крат. Когда решает все неравенство людей, предельно ясно: кто был прав, кто виноват. А нам дела твои видны со всех сторон, подумай дважды, если ходишь в подлецах. Здесь кем бы ни был ты, не обойдешь закон, поскольку правда не в словах, а на весах, – продолжал Андрей цитировать фрагменты рок-оперы «Орфей».

Царь замолчал, потрясенный этими словами.

– На весах? – наконец переспросил он. – Каких весах?

– На одну чашу кладется перышко, на вторую – твое сердце. И молись, чтобы сердце не весило больше перышка.

– Но это невозможно!

– Там, – мотнул Андрей головой, – возможно. Ибо вес твоего сердца там складывается из грехов и чувства вины за содеянное. Совесть ТАМ имеет абсолютную власть. Она твой палач и спаситель. Она твой тюремщик и твой освободитель. Здесь ты можешь с ней договориться, усыпить ее бдительность, обмануть, обхитрить. А там – нет…

– А как же Божий суд?!

– Это он и есть. Или ты думаешь, что Ему больше нечем заняться, чем каждого муравья судить? – усмехнулся Андрей. – Твоя совесть сама тебя осудит. И сама накажет. Ад – это то место, где каждый подвергается своей собственной совестью особой пытке, связанной с теми грехами, что ты совершал. Двери в нем открыты. Ты волен уйти в любой момент. Но совесть мешает… Ибо она твой настоящий тюремщик. И с ней ТАМ не договориться. Ее ТАМ не обмануть.

Царь промолчал.

В конце концов, не он жил вторую жизнь, и оспорить слова этого человека, стоящего перед ним, он не мог.

– А как же Второе пришествие? – после изрядно затянувшейся паузы спросил Иоанн.

– Почем мне знать? Это святые отцы много что напутали. Вон – в древнем варианте Евангелие записано, что мы слуги Божьи. А в переводе на славянский чего написали? Правильно – рабы.

– Ты не шутишь?

– С какой стати мне шутить? Дулос[9] – это слово со множеством смыслов. И раб, и слуга, и младший родич, и прочее. Какое из них правильное? Судя по тому, что сами греки написали, когда более тысячи лет назад переводили Евангелие на латынь, правильным является «слуга». Тогда и Империя была едина. И Константин Великий с Феодосием контролировали их язык, дабы глупостей никаких не совершали. А как обошлись со славянами? Что это? Злой умысел или обычная человеческая глупость?

Царь промолчал.

– Ладно, это все к делу не относится. И я прошу тебя – не говори никому об этом. Подрывать авторитет Церкви, даже зарвавшейся и залгавшейся, не лучшая стратегия. Если, конечно, ты не желаешь гибели христианству, которое переживает ныне не лучше дни.

– Залгавшейся… – тихо произнес Царь, словно пробуя это слово на вкус. – Что ты хочешь предпринять?

– Когда я был в Царьграде, то увидел рабов. Многие десятки тысяч рабов. И это только малая часть того ужаса, что цветет и пахнет на просторах Великой Порты. Это прямое оскорбление Всевышнего. Ибо никто не вправе обращать в рабство слугу Создателя нашего, созданного по образу Его и подобию.

– Таковы магометане… – развел руками Царь.

– Отчего же только они? А разве христиане лучше? Та же Венеция торгует рабами как горячими пирожками. И у нее их покупают другие христиане. А наши старые ушкуйники? Разве они не совершали набеги, дабы захватить людей и продать их в рабство? А наши помещики? Они ведь так же иной раз поступают. Дерьма хватает. И ислам тут ни при чем. Дело в людях, а не в вере. Если у них гнилое нутро, это не спасешь ничем.

– И что ты хочешь? Изменить мир?

– Почему нет? Во всяком случае, удар по главному центру рабовладения в мире – по Великой Порте – будет, без всякого сомнения, богоугодным делом. А дальше уже как получится.

– Что тебе для этого понадобится?

– Тульский полк и все бывшие пленники, что я вызволил из Царьграда.

– Полк? Но…

– Он все равно предан лично мне. Тебе такой опасно держать под рукой. Теперь, зная, что нужно делать, ты довольно быстро получишь себе новые подобные. Да и я подробные описания сделаю.

– Ты оставишь брешь в обороне, забрав полк.

– Брешь для кого? Степь в ближайшие несколько лет не способна тебе навредить. А потом у тебя уже будут силы, с которыми тебе степняки не страшны.

– Ну… хорошо. Это все?

– Годик на подготовку, кое-что из твоих пушек да пищалей, а также твоя всемерная поддержка. Ну же, не куксись. Твои пушки все равно в основе своей хлам. Большие. Неповоротливые. Можно все сделать легче и лучше. Кроме того, я хочу, чтобы ты присмотрел за моей женой и детьми…

Разговор тогда у Царя с Андреем был сложный. ОЧЕНЬ сложный и долгий. А потом графа сменила супруга.

С тех пор минуло полтора года. Даже больше.

Граф, а точнее, уже князь ушел в поход, уводя с собой почти всех преданных лично ему воинов. К счастью, по большей части иноземцев. А их смена готовилась на этой и многих иных тренировочных площадках.

– Государь, – тихо произнес подъехавший гонец.

– Что случилось?

– Голубь прилетел, – произнес он и протянул Царю небольшой свиток.

За 1558 год удалось развернуть несколько промежуточных станций между Азаком и Москвой. В том числе и небольших древесно-земляных крепостей. И организовать на них голубятни для извещения. Вот один из таких голубей и прибыл, принеся весть о выходе князя из Азака на юг.

– Началось… – тихо прошептал Иоанн Васильевич, сворачивая обратно свиток в трубочку.

После чего бросил напряженный взгляд на бойцов Московского полка, что упражнялись на плацу, и спешно отправился в кремль. Началась большая кампания, в которой ему предстояло выжить. Это Андрей не переживал, считая, будто бы соседи не рискнут напасть на Царя. А сам Государь и его супруга таким оптимизмом похвастаться не могли. Ибо главной защитой являлся Андрей. Он же – главной опасностью, из-за чего его уход, по их мнению, мог спровоцировать войну с весьма печальными перспективами…

«Или Андрей не переживал только на словах?» – вдруг, словно пронзенный этой мыслью, остановился Государь…

Глава 3

1559 год, 17 мая, Трапезунд

Выгрузив часть легиона, корабли Андрея ушли обратно к Азаку. За второй порцией. Сам же князь остался в Трапезунде.

Переговоры с Андроником замерли.

Он переваривал увиденное. Все вокруг переваривали увиденное и думали о том, как им поступать дальше…

Тут нужно понимать, что Османская империя создавалась не на завоеваниях. Нет. Отнюдь не на них. Ее ядро формировалось в совершенно дипломатическом ключе.

Строго говоря, Восточная Римская империя закончилась в 1204 году, когда узурпаторы из дома Ангелов потеряли власть под ударами крестоносцев. Потом, конечно, Палеологи сумели восстановить свой контроль над Константинополем и частью старых владений Византии. Но это уже была жалкая тень былого величия.

Непосильные налоги и обострения радикальной религиозной политики сделали свое дело. Особенно на фоне общей военной слабости и чудовищных, доставших всех вокруг интриг. Роль, которую сыграли Палеологи в падении государства крестоносцев, сложно переоценить. Как и их вклад в то, чтобы древняя держава окончательно пала в небытие.

Османам даже не требовалось их владения завоевывать.

Они, как некогда варварские вожди германских племен, просто предлагали аристократии и местных жителям более выгодные условия. Такие, при которых с них бы драли меньше налогов. Такие, при которых в державе формально устанавливалась свобода вероисповедания. Во всяком случае, для тех, кто не собирался лично служить Султану.

И людей это прельщало.

И простых обывателей, и аристократов, и церковных иерархов.

Именно поэтому перед османскими «завоевателями» открывали ворота города. Именно поэтому на их сторону перебегали аристократы с вверенными им войсками и землями. Именно поэтому плавно… очень плавно оказалось, что Восточная Римская империя – это просто один Константинополь с крошечным огрызком земли вокруг него. А все, даже Православная церковь, еще до падения древнего города, уже верой и правдой служили Султану. Именно поэтому Константинополь в последней битве защищали не его жители, а итальянцы – кондотьеры, пришедшие сюда по призыву Святого Престола в надежде на некие преференции…

И теперь появился он – Андрей.

Человек, который два года назад взял тот самый Константинополь…

Что произошло за эти годы?

О! Многое…

Оказанная услуга услугой не является. Получив в свои руки власть, османы не стали так уж рваться исполнять обещания. Даже в пределах жизни одного монарха. И если Мехмед II Фатих еще хоть какие-то приличия соблюдал, то потом…

Каждый новый султан повышал градус религиозной радикализации и все сильнее и сильнее притеснял иноверцев. Каждый новый султан все сильнее и сильнее душил население налогами, которые сгорали в его бесконечных завоевательных войнах.

И так далее.

Из-за чего в той же Анатолии уже в XVI веке шло восстание за восстанием. Самого разного толка. Ведь в те годы население Малой Азии по большей части все еще оставалось христианским. Хуже того – греческим и армянским в культурном плане. А османская культура и вера выступали здесь своеобразной надстройкой – шаткой и жидкой над этим монументальным базисом. Да и в Румелии все не так гладко шло, как могло бы казаться.

В целом власть Султана держалась, как и у Императоров во времена Древнего Рима, только на удачливости в войнах. И пока все шло хорошо. Что позволяло гасить в известной степени гудящий ропот недовольства. До появления Андрея, который сумел запустить сход лавины…

И останавливаться на достигнутом князь Антиохии не хотел.

Он планировал накидать сюда, в это кишащее противоречиями болото, как можно больше яблок раздора. С той мыслью, чтобы его разорвало как хомяка, выпившего ведро никотина.

Именно поэтому, выступая в этот поход на формально Антиохию, он решил поиграть с образом легиона. Недовольных хватало. Дестабилизация дошла до активной фазы, проявив массу точек кристаллизации оппозиционных османам сил. И теперь он, чертов затейник, давал недовольным знамя и идеологию для борьбы…

Вот все в Трапезунде и притихли, переваривая случившееся.

Но то – аристократы и купечество.

Простой же люд бушевал в самом позитивном смысле этого слова. Люди радовались и поздравляли друг друга. И это пугало… И Андроника IV, и тех «отцов города», которые по факту и подняли мятеж, призвав этого Великого Комнина по матери на престол…

И вот в этой обстановке к городу подошел отряд Баязида…

– Я пришел с миром! – выкрикнул самопровозглашенный Султан Великой Порты, подъехав к воротам.

– С миром он пришел… – буркнул Андрей себе под нос. Но в рупор он выкрикнул совсем иное: – Что тебе нужно?

Немного потупили у ворот, после чего встретились там же, но уже в расширенном составе. К Баязиду вышли и Андрей, и Андроник, и многие «отцы города», и даже местное духовенство.

Общая идея была такова – Баязид провозгласил себя Султаном. Отца он объявил низложенным, ибо его Всевышний покарал за связи с содомитами. Брата старшего он объявил содомитом и также низложил. На словах. Себя же любимого назвал не только Султаном Великой Порты и халифом правоверных, но и борцом со скверной. В том числе и той грязью, что всплыла при взятии Азака. А к весне 1559 года о ней каждая собака в Великой Порте знала.

Одна беда – у Баязида почти не было сил.

И он был пока жив только лишь потому, что ни у Сулеймана, ни у Селима не доходили до него руки из-за подавления восстаний и борьбы с внешними врагами. Этакий Неуловимый Джо из анекдотов. Он это прекрасно понимал и, не жалея своих сил, старался как можно сильнее дискредитировать родителя и брата, а также искал союзников.

– Я не мог не прийти, – говорил он, глядя на Андрея. – Ты спасение для всех правоверных в этих землях.

– А оно мне надо?

– То, что ты сам не исповедуешь ислам, ничего не значит! Ты веруешь в Единого Бога. Ты христианин и человек Книги! Ведь в Коране не сказано, что проводником воли Всевышнего может быть только мусульманин. И мы чтим пророка Мусу, пророка Ису. Чтим апостолов Исы и восхищаемся их духовным подвигом. Ныне же каждому имеющему разум правоверному очевидно – наша страна погрязла в грязи. И упадок морали, веры и ее устоев, завещанных нам Пророком, очевиден!

Баязид сделал паузу и, увидев, что его не перебивают, продолжил:

– Как очевидно и то, что орудием воздаяния содомитам и негодяям Аллах избрал тебя. Как бы то ни было горько осознавать. Но кто мы, чтобы обсуждать волю Бога? Если он, обратив свой взор на людей, не нашел среди детей Ислама достойного и осенил милостью ТЕБЯ, то это следует только принять и следовать за мыслью Господа. Значит, наш упадок и наши грехи очень велики! А потому бороться бок о бок с тобой есть дело очень почетное! Тем более что ты никогда не ставил себя врагом Ислама. А был лишь врагом мерзавцев, прикрывающих себя символами Веры, но оскверняющих ее поступками. А значит…

– А как же происки шайтана? – перебил его Андрей.

– Ты взял в свои руки знамя Пророка, и тебя не поразил гром. Ты принял в свои руки меч Пророка, и твоя рука не отсохла. Это ли не знак?

– Твой отец считает иначе.

– Мой отец глупец! И он слишком много верил мерзавцам, что окружали его. И окружают до сих пор! Но я – вижу.

– Я рад, что у тебя отличное зрение. Но что ты хочешь от меня?

– Чтобы ты выступил против Селима. И помог мне разгромить его. После его падения отец уступит моим законным требованиям.

Андрей едва сдержал язвительную усмешку.

В прошлом году умерла любимая жена Сулеймана – Хюрем, из-за чего он очень сильно сдал и постарел. Однако он не спрятался от всего мира в своей печали и продолжал драться со своими внешними и внутренними врагами. Кое-как установив контроль над Истанбулом, он гасил очаги восстаний и громил более-менее крупные отряды повстанцев в Румелии. А также воевал с Габсбургами на севере – в Венгрии.

Вся европейская часть его державы представляла собой своего рода лоскутное одеяло, в котором под рукой Сулеймана находилась едва ли треть земель. И особых надежд на расширение этой «коронной» территории не имелось. У него хватало сил только на дороги и ключевые крепости.

И если Сулейман держал свой флаг в европейской Великой Порте, то Селим – в азиатской. И тут все выглядело еще хуже. Потому что многие приморские города либо вышли из повиновения, либо не отличались надежностью.

Север – и особенно северо-восток – полностью контролировался повстанцами. Через старые киликийские земли на юго-востоке отряды и караваны приходилось проводить едва ли не с боями. А в Междуречье гарнизоны с трудом держались против превосходящих персидских войск.

Египет был утрачен. Мамлюки вновь правили им независимо. И облизывались на Левант. Да и арабы оживились.

Но Селиму было не до Египта и Леванта.

Ему бы хоть как-то удержать в нарастающем хаосе старые земли Конийского султана и Междуречье. Причем неизвестно – что важнее. Ибо Междуречье – это золотое дно из-за чрезвычайной плодородности этого региона. И в обороне, играя от крепостей, османская армия в целом держалась. Во всяком случае, против персов, которые по своей сути представляли собой поместное войско на максималках. Только не подкрепленное ни стрельцами, ни артиллерией. В то время как городское население Анатолии во многом был культурно и религиозно… хм… неблагонадежно…

А тут еще и братик воду мутит. Причем отчаянно…

Эти переговоры у ворот шли долго. Шумно. Эмоционально.

Баязид предлагал Андронику и Андрею союз.

Выгодный ли? Вопрос. Большой вопрос.

Андрей не спешил с выводами. А Андроник, не имея реальных сил за собой в Трапезунде, ориентировался в этой позиции на хозяина возрожденного легиона. «Лучшие люди города» просто осторожничали. Слишком все было зыбко и ненадежно. Они не доверяли Баязиду. Настолько не доверяли, что даже не пустили в город.

Но самопровозглашенный Султан не отчаивался.

Уже сам факт того, что с ним разговаривали, его вполне обнадежил. Уходя, он обронил:

– Твоя дочь растет красавицей.

– Какая дочь? – нахмурился Андрей.

– А ты не знаешь? Ясмина. Говорят, что Михримах в ней души не чает.

– Хорошая шутка.

– Это не шутка, – произнес он. Весьма вежливо попрощался. И удалился.

– Вот мерзавец… – процедил, глядя ему в спину князь, когда тот удалился достаточно далеко.

– Михримах действительно родила дочь, – заметил один из «отцов города». – Через девять месяцев после того, как ты спалил Константинополь.

– И что?

– Рустема-паши в те дни в городе не было. Он находился где-то в Румелии, где и погиб спустя месяц.

Наступила тишина.

Андрей лихорадочно соображал. Мерзкая история получалась. Остальные улыбались. Ну так, едва-едва, в усы. Наконец Андроник заметил:

– Ты ли ее отец или нет – это неважно.

– Как это неважно?!

– Важно то, что думают люди.

– И что они думают?

– Что вы влюбились. И что ваша любовь спасла Сулеймана от смерти.

– Вздор! Я зашел в Топкапы после того, как отпустил Султана.

– Ты хочешь переубедить толпу? – с хорошо заметной язвинкой спросил один из «отцов города».

– Да, и Сулейману это выгодно.

– Чем выгодно? Тем, что его дочь нагуляла ребенка на стороне при живом муже?

– Он постарается это использовать против тебя. Ты для него опасен. И если они сумеют заключить этот брачный союз, то…

– Я женат!

– Пока женат, – грустно заметил Андроник.

Андрей нахмурился.

На него в былые годы покушение совершали немало. И он выкрутился только за счет своей удачи, решительности и находчивости. Иной бы давно сгинул. Но Алиса не он. И осознав, какую угрозу навлек сиюминутной слабостью на свою семью, Андрей тихонько завыл, обхватив свою голову. Горько, страшно… с такой болью…

После возращения из похода его супруга изменилась. Настолько, что он не мог нарадоваться на нее. Можно даже сказать, что он был эти полтора года с ней счастлив. А потому ее гибель стала бы для князя если не катастрофой, то чем-то близким к этому. И уж точно не подтолкнула бы его в объятья Михримах. Даже из политической необходимости. Просто потому, что он бы ясно знал, кто стоит за смертью супруги…

Когда он чуть пришел в себя и оглядел присутствующих, то не нашел на их лицах и тени улыбки или какой-то язвительности. Его эмоции прекрасно читались. И они не сулили ничего хорошего. Никому. Особенно в сочетании с репутацией, которую Андрей уже заработал.

Князь-чародей. Князь-оборотень. Викинг, который своим набегом навел ужас на все черноморское побережье Великой Порты. Удивительно удачливый вождь, что сумел с горсткой воинов взять столицу османов и вынудить бежать Султана «в одних подштанниках», как судачили обыватели. И теперь – командир возрожденного легиона, который вынырнул из небытия как чертик из табакерки.

Гнев ЭТОГО человека не сулил ничего хорошего. Особенно теперь, когда они увидели его взгляд.

Волк. Лютый. Страшный. Безжалостный. На члена стаи которого покусились. Пусть даже не делом, а словом.

Они отшагивали назад, встречаясь с его взглядом, и опускали глаза. Не выдерживая ту бешеную энергию, что бушевала в этом мужчине. Настоящую стихию…

Мгновение.

Андрей сжал кулаки до хруста. И по нему словно волна прошла. Дикая животная ярость ушла из заледеневших глаз. А губы оскалились в поистине улыбке. Он скрипнул зубами и молча пошел в город, оставляя за спиной лишь не на шутку испугавшихся союзников. И уходил он, напевая очень странную песенку, слова которой с трудом понимали только несколько толмачей и несколько соратников Андрея…

– Не сплю… я в ночь перед боем. Во тьму-у-у холодной могилы влекут меня силы… ада! Молю! Боже? Ты? Да. Дай мне победу! Возьми сам! И силы к рассвету! Вот их – дам! Не лечь в этом поле! Забудь страх! Ты и так уже – прах!..[10]

Причем этим людям даже показалось, что ртом Андрея словно говорил не только он. Потому что ответы поэтического божества он вокализировал каким-то глухим и приглушенным голосом. Надо ли говорить, что и пяти минут не прошло, как эту песню на пальцах перевели остальным. О том же, о чем эти изрядно перепуганные люди подумали, в силу репутации князя и говорить нечего. Страшно стало даже тем, кто ему служил…

Глава 4

1559 год, 20 мая, Вильно

Сигизмунд II Август, Король Польши и Великий князь Литвы был хмур и недоволен. Он вообще не любил, когда его заставляли делать то, что он не хотел. Но так уж складывалось – делал. И даже особенно не квакал, опасаясь вступать в конфликты с магнатами. Сегодняшняя встреча ему не нравилась вдвойне. Ладно, что вынужденная, так еще и вопрос неприятный…

– Московия слаба! – воскликнул один из магнатов, что инициировал эту встречу.

– И что заставляет тебя так думать? Разгром татар? Взятие Казани, Хаджи-Тархана и Азака? Или, может быть, сожжение Константинополя?

– Это все заслуга Андрея! И он ушел. Царь же ныне затеял большие преобразования в армии. Перестраивает ее на манер этого выскочки, из-за чего породил массу недовольных. Ему нечем воевать сейчас!

– И что же? Ты предлагаешь этим воспользоваться?

– Да! Когда еще будет такой шанс?!

– А не боишься, что Андрей вернется?

– Да что он сделает? – воскликнул этот магнат, раздраженный нерешительностью короля.

– А что ты хочешь, чтобы он с тобой сделал? Застрелил тебя – как Шуйских? Или отрубил причиндалы – как Курбскому? Или, может быть, посадил на кол – как тех татар-работорговцев? Вот города у тебя большого нет. Беда. Так что жечь и грабить у тебя особо и нечего. И сбегать в одних портянках тебе неоткуда…

– Андрей – это простой простолюдин! Просто удачливый…

– И ты хочешь испытать его удачу? Многие пытались…

– Мы справимся с ним! Нас больше!

– У Давлет-хана было в несколько раз больше воинов, чем у него. И что? Справился он?

– Мы не он!

– Вот именно, – возразил король. – И пока, я подчеркиваю, пока – у нас нет с ним никакой вражды. Зачем ее начинать?

– А почему нет? Все вокруг только о нем и болтают. Будто бы он пуп земли! Он обычная грязь, что возомнила себя черт знает кем!

– При случае я ему передам твои слова, – хмуро усмехнувшись, произнес князь Вишневецкий.

– Что?!

– Он князь-крестоносец, доказавший в бою свое право на титул. Он барон Богемии, утвержденный Рейхстагом Священной Римской империи. В конце концов, он лучший полководец всех окрестных земель и ОЧЕНЬ сильный мастер клинка. Один из первых в этом мире, по утверждению знатоков. Не уверен, что разумно его злить только потому, что у кого-то свербит в жопе.

– К тому же, – поспешно добавил маршалок, затыкая грозным взглядом рот спорщику, – у нас все еще остается шанс привлечь его на службу короне.

– Он презирает мой род и не скрывает этого, – невольно поморщившись, заметил король.

– Он это говорит только перед Царем, дабы ему угодить. И ни разу не выступал против тебя или твоих воинов. Более того, сражаясь бок о бок с князем Вишневецким, он побил татар. Да и Царь… хм… судя по всему, его не ценит. Несмотря на все, что Андрей сделал для него.

– Да за что его ценить?! – вновь воскликнул этот нервный магнат. – Он грязь безродная!

– Твоя смелость удивительна, – с язвительной усмешкой произнес маршалок. – Надеюсь, столкнувшись с ним в бою, ты сможешь ее сохранить и подтвердить делом.

– Даже не сомневайся! – вскинулся этот аристократ. Но окружающие, глядя на него, лишь снисходительно заулыбались. В общем, разговор не удался. Однако Король отчетливо понял – это начало. И чем сильнее Андрей станет увязать в событиях Османской империи, тем больше желающих будет открыть роток на Московскую Русь. Такую соблазнительно беззащитную все больше и больше… Пока Иоанн не завершит реформу армии.

Сколько ему на это потребуется времени? Год? Два? Три? Пять? Ответить на этот вопрос не мог никто. Пока все складывалось так, что Андрей забрал с собой в поход всех подготовленных им людей. И Иоанну приходится действовать на ощупь, по записям князя. Так что быстрого результата можно не ждать. Во всяком случае, именно к таким выводам слонялось большинство, указывая на исключительность сложившегося момента.

Кроме того, именно вмешательство Иоанна заставило Польшу отказаться от вторжения в Молдавию. Так что эта добыча не досталась им.

Хуже того, Ливония, попросту опасающаяся сейчас лишний раз голову поднимать, была удивительно покладиста. И даже выдала виновных в деле ареста ремесленников, следовавших в Московию. Да и товары пропускала любые и без проблем, из-за чего из Фландрии, Англии и долины Рейна в Московию вот уже второй год шел сплошной поток крайне опасных грузов: боевых коней, классного оружия, доспехов, бронзы, олова, свинца, пороха и прочего. А взамен яркая краска, включая крайне ценный пурпур и ляпис-лазурь, светильное масло, московские, шамаханские и персидские ковры, шелк-сырец, перец и самоцветы. Да и шведы везли свою руду в Новгород. Хорошую руду. Что пугало. До оторопи пугало. Как и мутный проект с Новым Светом и портами на севере…

Сигизмунд попросту не понимал, что задумал Андрей. Совершенно очевидно, что он всю эту бурную деятельность не стал бы развивать, если бы собирался уйти в Святую землю жить.

Что не так?

Зачем ему вообще было уходить?

Король сошел с трона и подошел к окну, уцепившись взглядом за плывущие вдали облака. Он был осторожен. И эта осторожность его никогда не подводила, давая отменное чувство опасности. И сейчас при мысли об этом Андрее у него мурашки по спине бегали.

Уж что-что, а его биографию он успел изучить вдоль и поперек. И твердо знал – этот человек НИКОГДА не делает ничего просто так. Во всяком случае, так кажется со стороны. И во всех его делах два-три дна или того больше. И если тебе кажется, что ты уже сумел одержать над ним победу, то шаг или два спустя ты почти наверняка попадешь в смертельную западню.

Все враги Андрея умерли.

Все.

Вообще все.

Начиная со старшин полковых и заканчивая высокородными князьями. Он вырезал и уничтожил каждого из них. Либо вынудил подчиниться и склонить голову. А ведь начинал он эту партию простым шляхтичем. Да еще должником без средств к существованию.

Прошло каких-то семь лет. И что же?

Едва живая пешка уже доминирует на шахматной доске.

– Нет… это все не просто так… – тихо произнес Сигизмунд.

– Что не так? – поинтересовался надворный маршалок.

– Московия выглядит такой беззащитной… такой привлекательной… Я думаю, что это ловушка.

– Все говорит о том, что Андрей действительно решил отвоевать свои владения в Антиохии и Триполи. Заодно погреть руки на развязанной им Смуте в Великой Порте. Он завязнет там. Точно и надолго.

– Понимаю. И согласен. Но… я чувствую… у меня до крайности дурное предчувствие. Он словно ловит нас на живца.

– На живца? И кто выступает в роли наживки?

– Московия.

– Но зачем ему это? – опешил маршалок.

– Ему требуется война с нами.

– А в чем сложность ее развязать? Поводов всегда хватает.

– Ты разве не понимаешь? Он крестоносец. Весь христианский мир восторгается им. Нападать просто так на другое христианское государство для него означает измарать в грязи свою репутацию. Другой вопрос, если нападем мы и как-то затронем его земли, пока он в Крестовом походе.

– Слишком сложно.

– А что он делал просто?

Маршалок промолчал. Переживания Короля его не впечатляли. Но спорить он не видел смысла. Тем более что пока инициировать войну с Москвой было нельзя, опасаясь спугнуть Андрея. Он должен был сильнее завязнуть на юге…

* * *

Тем временем в Трапезунде состоялась встреча князя Антиохии Андреаса I и Патриарха Константинополя Иоасафа II.

– Я рад, что наша встреча наконец состоялась.

– Серьезно? Мне казалось, что ты не ищешь встречи с демоном, – серьезно ответил Андрей, холодно прищурившись.

– Ты же понимаешь, что я человек подневольный. Что Султан приказал, то я и сделал.

– Мне говорили, что ты проявил при этом особое рвение.

– Моему предшественнику за нерасторопность отрубили голову.

– Допустим. И что ты хочешь от меня?

– Не я, но мы.

– Мы?

– В Кесарии Кападокийской, – назвал Патриарх османский город Кайсери на старый лад, – мы ждали твоего прибытия. Тайно. Ибо о твоем походе куда-то на юг было ясно еще прошлой осенью. Все эти твои приготовления не оставляли вариантов. Ты явно куда-то собирался. И это «куда-то» точно не находилось на севере или западе. Канал, прокопанный твоими людьми из Иван-озера в Танаис. Дюжина прудов, созданных в верховьях Танаиса для накопления воды. Шлюзы. Сигнальные башни, протянувшиеся от Тулы до самого моря. Да и Азак готовился. Нужно быть слепым и глухим глупцом, чтобы не сделать из этого правильного вывода.

– И все же – кто этот вывод делал?

– Патриархи востока.

– Вот как? А как же Султан?

– Вряд ли он знал. Ему было не до того, как и его сыновьям. Для них твое выступление на юг стало неожиданностью.

– И что же хотят мне предложить Патриархи востока? Подозреваю, что вы не просто так пристально следили за каждым моим шагом. Не так л