Родное лицо

Родриго

Родриго мечтал о яхте, грациозной, как чайка, сверкающей, как молния, самой быстроходной на всем побережье Ямайки. Это была мечта с самого детства. Чтобы приблизиться к ней, в десять лет он записался в яхт-клуб, где начал постигать все премудрости морского дела.

Его завораживали новые, только что купленные и уже повидавшие на своем веку, но еще крепкие морские суда – с белыми парусами с непонятными значками, яркие и блестящие на солнце. Он не мог оторвать от них взгляд. Уже скоро Родриго уверенно вращал штурвалы, напоминающие распятые морские звезды. Он научился натягивать толстые канаты, похожие на морских змей, и поворачивать паруса, которые надувались пузырями, держать галс[1] и причаливать к берегу. Этому он посвящал все свободное время. Вот только времени у Родриго было совсем немного. Все дело в том, что его бабку разбил паралич сразу же, как только он записался в яхт-клуб. Она жила с ними, помогла, чем могла, но возраст и тяжелый труд сделали свое дело. Мать Родриго с раннего утра и до позднего времени работала в порту, чтобы прокормить и его и свою парализованную мать. Отца он не помнил – тот оставил его в младенчестве. Мать говорила, что причиной его ухода была ее мать.

Теперь у Родриго настала другая жизнь, не похожая на прежнюю – детскую, беззаботную. У него появились новые обязанности – смотреть за бабкой, так некстати оказавшейся в состоянии полной беспомощности. Вовремя перевернуть, чтобы не было пролежней, унести-принести судно, поменять одежду, вымыть и подтереть – обязанности нехитрые, но неприятные для подростка, совершенно не готового к участи сиделки. Больше всего мальчик боялся, что его мечта из-за того, что он будет мало уделять ей внимания, превратится в чайку и исчезнет на горизонте. Хорошо еще, что старуха была маленькая и сухонькая, почти как одуванчик, Родриго легко управлялся с нею. Ему было жаль ее, она смотрела на него грустными глазами и что-то всегда шептала про себя. Это была молитва, после которой бабка просила перекрестить ее. Парень почти смирился с уготованной ему ролью, если бы не… запах. Это не был запах грязного белья и человеческих испражнений. Никогда Родриго не замечал его, как не замечал всего, что его не касалась – немытой посуды, рыбных очисток и жареной морской снеди с местных рынков, что приносила мать, и все остальных запахов кухни. Родриго знал только один – тот, что был на пирсе. Это был самый сладостный запах в мире – запах моря. Он не понимал, что коврики в прихожей тоже могут источать зловоние, по поводу которого мать то и дело ворчала:

– Эй, амиго, хоть бы вынес их на солнце просушить и проветрить, а то от них уже нечем дышать.

Но однажды Родриго узнал, что, кроме запахов моря, есть и другой – отвратительный, удушающий, избежать которого не было никакой возможности. Он появился тогда, когда слегла бабка. Родриго понял, что это запах старости. Он исчезал только в порту, куда он сбегал от опостылевшей ему старухи. Стоя на яхте, он подставлял свое лицо свежему морскому ветру, с удовольствием вдыхая и пробуя его на вкус, и тогда отвратительный запах оставлял в покое его несчастный мальчишеский нос.

* * *

Бабка умерла, как только Родриго исполнилось двадцать. Словно нарочно ему было отмеряно десять лет жизни, чтобы проверить на прочность его детскую мечту.

Всю бабкину одежду, постель и саму кровать, стоявшую десять лет на одном месте, мать унесла на свалку. И казалось, что все мучения Родриго остались позади. Но, увы, в доме остался запах бабки – запах старости. Его Родриго не спутал бы ни с каким другим. Он продолжал преследовать его.

К двадцати годам он вырос в стройного брюнета-метиса с кучерявыми волосами, забранными на затылке в пучок. Родриго носил бандану и выглядел как молодой пират из голливудских фильмов. Девушки заглядывались на него, но он не тратил на них времени. Все внимание его было направлено на другие создания, самые красивые и совершенные в мире. Это были яхты, что стояли в порту на причале или качались на рейде, маня своей недоступностью, сверкающие на солнце, грациозные, как чайки, с хищными носами, как клюв альбатроса.

Иногда Родриго посещал городской ботанический сад, надеясь успокоить свое обоняние среди благоухания экзотических растений. Но орхидеи и лианы, хотя и услаждали его нос, были не в силах перебить запах старого женского тела. Родриго был уверен, что так пахнут только старухи. Незаметно для себя он стал обходить стороной всех старух – сначала на своей улице, потом и во всем городе. Он вдруг обратил внимание, что город просто наводнен ими. Богатые и ухоженные, со вкусом одетые и с кучей нацепленных драгоценностей – старухи были на любой вкус. Было видно, что они старались привлечь к себе внимание. Но даже такие для Родриго были персонами нон грата.

Город, в котором он вырос, был небольшой, и такое количество старух, по мнению юноши, было явно несоразмерным. А еще в городе имелось немало увеселительных заведений, где было полным-полно молодых и красивых девушек. Как будто они поделили со старухами места обитания. Улицы и отели были отданы последним, а темные и прокуренные подвальные бары застолбили загорелые красотки. В то время как должно быть все наоборот. Кому нужны старые тетки, с их драгоценностями, которые сверкают на солнце, но за которыми не видно их обладательниц? Может, лучше упрятать их в темноту баров и ресторанов, а стройные фигуры и симпатичные мордашки пусть радуют мужские взгляды при солнечном свете? Так рассуждал Родриго, сторонясь одних и стесняясь приблизиться к другим. Но однажды одна из девушек все-таки увлекла его, несмотря на его стеснение. У нее было красивое имя – Лючия. Они были вместе целых полгода и четыре дня.

– Ты беден, амиго. Тебе даже нечем заплатить за девушку в баре.

Именно после встречи с Лючией Родриго задумался, как заработать денег. Они были нужны не только на красивых девушек, чтобы заплатить за них в баре, но и на покупку его мечты – стремительной, как чайка, сверкающей, как молния, сильной, как клюв альбатроса. Он захотел купить лучшую, самую быстроходную яхту на всем побережье Ямайки.

* * *

Солнце перевалило за полдень, а Родриго все еще спал крепким, здоровым сном молодого мачо. Ночью ему пришлось поработать, как никогда. На этот раз попалась капризная клиентка. Несмотря на возраст – шестьдесят пять – и его попытки уклониться после первого раза, тетка и не подумала отпустить его. Она угомонилась только под утро. Родриго ушел от нее в полусонном состоянии и даже не принял душ. Его сил хватило только на то, чтобы открыть дверь своей небольшой квартиры-студии. Он едва дополз до кровати, и сон был сейчас для него превыше всего. Звонок мобильника, который он не успел отключить, прозвучал как пушечный выстрел возле самого уха.

– Эй, амиго! Здоров ты спать, – раздался зычный голос портье. – Есть работа.

– Какого черта? – Родриго вяло огрызнулся. Он не собирался вставать, не выспавшись как следует.

– Вставай, халтурщик. Клиентка на разогреве, но она вот-вот снимется с якоря. Если не поторопишься.

– Когда?

– Я держу ее на крючке уже полчаса. Но еще пять минут она готова ждать.

– Матерь божья, – с раздражением буркнул Родриго.

– Ты в цейтноте. У тебя уже только три минуты. Зато получишь хорошие чаевые. Жду тебя возле стойки.

Когда старый шкипер предложил ему доставлять удовольствие пожилым богатеньким теткам, Родриго согласился, хотя и не сразу. Ему всего двадцать пять. У него молодость, отличный шоколадный торс и длинные вьющиеся волосы. Все это сводило с ума солидных дамочек при первом же подходе к ним. Они готовы были платить за свежесть кожи, крепкие мышцы и за кое-что еще. За то, чего нет у их состарившихся мужей и любовников, а есть только у него. Шкипер сказал, что с такими данными он может купить себе не только квартиру в любом месте Ямайки, но и яхту в придачу.

Насчет яхты шкипер попал в самую точку. Он угадал его мечту. Ведь Родриго яхтсмен, и регата – его стихия. Он стоит за штурвалом, его обдувает со всех сторон, и все запахи, которыми он напитался на берегу, и особенно тот, что мучит его в собственном доме, исчезают, как только ему удается схватить попутный ветер и наполнить заскучавшие паруса.

Шкипер присмотрел шатающегося по пирсу молодого креола, сразу определив в нем подходящий экземпляр. Он давно бросил морское дело и теперь обдумывал себе занятие, сулящее пусть и небольшой, но верный доход. Получив должность портье, он продолжал лавировать, как и прежде, но теперь уже в море туристов, которые накатывались, как волны, снова и снова, останавливаясь в самом шикарном отеле города. Он вновь почувствовал себя морским волком, способным организовать любые утехи и развлечения в мутной воде секса и разврата. Опытный моряк резонно подумал, что одинокие стареющие дамы Европы и Америки не просто так зачастили сюда. Их влечет желание заново испытать удовольствия молодости, но не с ровесниками, а с молодыми мачо, у которых упругие задницы. На это не жалко денег во все времена. Дело за малым – найти подходящего жиголо, и тут нужен посредник, быстро смекнул моряк. Однако их не должно быть много, это быть штучный товар.

Родриго, безработный яхтсмен, по причине отсутствия собственной яхты давно не участвовавший в гонках, долго не соглашался, но сдался, когда шкипер нарисовал ему перспективы предстоящих заработков. Легкие деньги, успевай подставлять карманы, уговаривал его шкипер. В таких делах, как вербовка команды, шкипер знал толк. Вот только этот парень был из тех, кто воротит нос. Он, видишь ли, брезгливый. Это, амиго, скажу тебе, не проблема, убеждал шкипер. По крайней мере, никто не заставляет входить в тесный телесный контакт. Таких дам, уверял шкипер, вполне устроит твой внешний вид, ну и та единственная часть тела, которая необходима для такой работы. На последних словах шкипер игриво подмигнул кандидату, увидев, что его уговоры достигли цели. В конце концов, от него не требуется работа в эскорте. Только ночью. «Еще чего – эскорт», – хмыкнул Родриго, и они ударили по рукам, обговорив комиссионные. Главное, считал шкипер, не выпустить процесс из-под контроля.

– Родриго, ты скоро? – поторопил по телефону шкипер.

– Меняю сорочку, – ответил Родриго и шутливо добавил – И трусы.

Родриго не хотел отказываться от денег. В его голове, как картинка, качалась на волнах самая быстроходная яхта на всем побережье Ямайки. Яхта – это всегда отличная мотивация, чтобы находить в себе силы преодолевать судороги от испарений, исходивших от возбужденных старух, да еще в течение нескольких часов. Родриго медленно, набивая себе цену, спустился в холл. Дьявол, почему днем? Хватит ему того, что он еле сдерживается от «аромата» этих взбесившихся теток. Так еще и смотреть на их старые пигментные ляжки? Б-р-р-р! Родриго вспомнил, как он впервые собрался к клиентке с прищепкой на носу. Его вовремя остановил шкипер:

– Не валяй дурака, парень. С твоей прищепкой нам не заплатят и цента. И никакой яхты тебе не видать. Придумай что-нибудь другое.

Родриго пытался оправдываться, он говорил шкиперу, что за десять лет он напитался запахом старости настолько, что больше не может его терпеть. Шкипер ничего не хотел слушать. Он втолковывал Родриго что-то про петтинг и все остальное, без чего его не отпустит ни одна клиентка. А петтинг с прищепкой на носу – как он себе это представляет? И вообще, знает ли он, что это такое, почти орал на него шкипер. Да, отвечал Родриго, он знает, что такое петтинг, потому что он был знаком с Лючией. Они были вместе целых шесть месяцев и четыре дня.

В конце концов шкипер успокоился, когда увидел, что Родриго – парень смышленый и не собирается валять дурака. Родриго каждый раз придумывал все новые способы не чувствовать запах – без этого нечего было и думать, чтобы работать жиголо на ночь. Отдушки, туалетная вода. А еще ватные тампоны. Однажды в самый неподходящий момент тампон вылетел у него из носа, и ему пришлось выкручиваться.

У него аллергия на латекс. Ах, вот как? Но уж без него никак нельзя, дружок, если есть и другие женщины. Согласен, но латекс такой сильный аллерген, он вызывает выделения из глаз и носовых пазух, так мешающие исполнять этот танец любви и страсти. Ах, я понимаю вас, амиго, но все же… Да, да, конечно, без ощущения безопасности не может быть полного раскрепощения. Доставить максимум удовольствия, мадам, мой главный принцип.

Родриго умел говорить, это была его игра со своей брезгливостью. И особенно, добавлял новоиспеченный жиголо, когда эта одежка наполняется результатами той работы, которую они только что произвели вместе – да, да, вместе! «Ах, как оригинально это у вас. О-о, да вы утонченный эстет!» – «Эстет?» – «Конечно!» – «Нет, у меня просто непереносимость запахов тех самых продуктов, ну в смысле, моих и ваших… Да, да». Так он уверял своих партнерш по оплаченным ими соитиям, чем еще больше укреплял их в мнении о его эстетстве. Родриго скромно опускал взгляд, увеличивая тем самым свои чаевые.

Его объяснения по поводу своей, как он говорил, особенности всегда сопровождались соответствующей мимикой и легкой гримаской – всего лишь легкой, чтобы не переусердствовать и не выдать себя с головой. Объяснения, впрочем, принимались и работали на результат, который и хотели получить его такие необычные клиентки. Тем более что шкипер всегда предупреждал женщин перед встречами с Родриго об этой особенности: «Встречались ли вы когда-нибудь с жиголо с аллергией на латекс? Если нет, то вам повезло, такой только один в этом городе, и ради вас, мадам, он готов вытерпеть и не такое».

Такая игра в аллергика понемногу стала принимать увлекательный характер и постепенно превратилась в своеобразный бренд – оригинальный ночной мачо, услугами которого можно воспользоваться только в этом отеле и больше нигде. Наплыв тучных рыбных косяков, выражаясь привычными для двух друзей по бизнесу терминами, им был обеспечен.

У Родриго в запасе было несколько десятков видов туалетной воды самых разных марок, он менял их в зависимости от настроения – запах морской соли и ветра, кубинских сигар, городских орхидей, сильные и не очень, и тем более когда попадал на старых в обоих смыслах его посетительниц, пожелавших повторно получить когда-то испытанные удовольствия. Важно было соблюсти меру.

Справедливости ради надо отметить, что бывали и исключения. Не для всех стареющих любительниц молодых мачо усиленный аромат, исходивший от Родриго, воспринимался как должное и входил в программу острых ощущений. Некоторые дамочки относились к такому «усилению» купленного на время любовного партнера с непримиримой категоричностью. Стоя на своем, они утверждали, что с такими запахами их симпатичный жиголо выглядит слишком женственно, в то время как им хотелось бы ровно наоборот.

Да искусай вас акулы, пусть будет без «усиления». У него в запасе всегда были ватные тампоны, незаметные в работе. С запахом старости они справлялись на все двести.

– Что это с ней? Нельзя было потерпеть до ночи?

– Иди скорей. Эта мадам та еще штучка. Она ждет тебя в номере и в полной темноте. Так что обстановка тебе обеспечена.

– Стеснительная? – догадался Родриго.

– Похоже, да. Но это ты узнаешь на месте. Дуй.

Родриго поднялся на нужный этаж, подошел к номеру. Дверь была чуть приоткрыта. За ней и правда было темно. «Вот еще блажь».

– Что вы там стоите, входите же, – услышал Родриго властный женский голос.

Он уже было попятился, но сверкающая в его голове самая быстроходная яхта на всем побережье Ямайки толкнула его в темноту. «Креветка мне в задницу. С каких пор, амиго, ты стал робеть в своем деле?»

– Вы здесь, амиго?

Родриго хотел ответить, но тут же вспомнил предостережение шкипера: «Все делай молча, ни одного слова. Таковы условия».

Он разделся, не зная, что предпринять – пойти в душ или сразу приступить к своим прямым обязанностям, между прочим щедро оплаченных авансом. Хорошо же расписал его шкипер, убедив заплатить клиентку заранее. «Порви меня акула – туалетная вода!» Но возвращаться было уже поздно, Родриго все еще стоял в раздумчивости.

– Можете сразу ко мне, дружок, – помогла ему женщина. – Только не смотрите на меня так пристально, как это делают все мужчины. Мои груди слишком уставшие, чтобы смогли помочь войти в нужное… э-э… состояние. Скорее наоборот. Ну же…

Родриго наконец обрел уверенность – опыт и возраст сделали свое дело. Он снова почувствовал себя в своей тарелке, в своем привычном амплуа. Он опять жиголо на ночь, каким был уже два года. Привычное занятие, ничего трудного. Надо всего лишь уметь абстрагироваться от дряблых, обвисших грудей, от вида морщинистых женских тел и от исходящего от них возрастного амбре. Подумаешь, семьдесят пять. Его молодость преодолеет все. Главное, чтобы пациентка могла двигаться. А там…

Родриго добросовестно трудился в поте лица, ничуть не халтуря. В этом его нельзя было упрекнуть. Единственное, что смутило его, так это просьба не надевать защитное средство. Мадам была наслышана о чудачестве молодого жиголо и, увидев, что в этот раз все будет без экзотики, предложила:

– Я наслышана о вашем столь оригинальном методе защиты от аллергической реакции, молодой человек. Портье предупредил меня. Но, как я вижу, сегодня ваше тело девственно и беззащитно. Стало быть, не понадобится и другая защита. Никакого латекса, никакой аллергии. Надеюсь, вы здоровы? За меня можете не беспокоиться.

«Акулы тебя…» – Родриго привычно ругнулся про себя, но деваться было некуда. Яхта уже качалась на волнах, а он гордо стоял за штурвалом, направляя судно к намеченной цели.

Он готов был трудиться при самом ярком свете, в самом тесном соприкосновении, но – тысяча дохлых лангустов! – он готов был на все только с защитой. И с одной, и с другой. От вдыхания запахов «стеснительной мадам» у Родриго пару раз отключалось сознание, и все нужные действия он совершал на одном лишь автоматизме. Молодость делает свое дело. Да и мадам оказалась совсем не из ленивых. Она таки показала изобретательность, не свойственную ее возрасту.

Родриго порядком подустал, они кувыркались несколько часов, и уже можно было открывать шторы – темнота за окном сравнялась с такой же в номере, и, если бы не яхта, Родриго не выдержал бы этой гонки. Она все так же качалась на волнах, паруса наполняли ее нужным ветром.

Родриго одурел не от энергичности клиентки и не от «не совсем пристойных для ее возраста», как она выразилась, поз. Родриго задыхался от исходивших от нее запахов, усиленных из-за работы в этих самых «непристойных» позах, а если точнее, то совершенно неудобных для совершения физического акта любви. От этих поз все ее анатомические отверстия выдавали такое количество выбросов, что они совсем не способствовали его работе. Выбросы гейзерами фонтанировали, воздушные бомбы оглушили бедного Родриго, окутали его, так неосторожно приступившего к заказу. Ему казалось, что он весь пропитался старостью, женскими выделениями и находится в огромной вагине, поглотившей его со всеми потрохами.

Он удивлялся, как ему удалось выдержать этот вагинальный шторм, почему его не штормило даже в самых опасных гонках. Только одна причина могла объяснить его сегодняшнюю стойкость: яхта, небольшая и стремительная, с крутыми бортами, пахнущая свежей краской и морской солью. Хотя и с трудом, но она смогла перебить запахи этой комнаты – необузданного, припозднившегося вожделения, похоти и неуемного увядающего желания.

Выходя из номера, Родриго держал в руках приличный «пресс» из тысячных купюр, этого наверняка хватит на покупку его мечты. Он поклялся, что это была его последняя клиентка. С него хватит. Баста. И он не будет ничего говорить шкиперу. И тем более делиться с ним. Родриго прошел другим лестничным маршем и вышел с противоположной стороны холла, где шкипер не мог его увидеть.

Он снимал квартиру прямо на набережной, откуда наблюдал, как причаливали к пирсу яхты, а просоленные шкиперы по трапу провожали загорелых красоток на берег, принимая от них воздушные поцелуи. Он сложил немудреные пожитки в сумку, выбросил в мусорное ведро ставшие уже не нужными несколько десятков флакончиков с туалетной водой и тем же вечером уехал из города. Запах от последней «работы» все еще раздирал его ноздри.

* * *

Прошло несколько лет, как Родриго покинул город, где сбылась его мечта, где он начал и успешно закончил карьеру ночного жиголо. На своей быстроходной яхте, которую он назвал А СНILD’S DREAM, он рассекал волны Карибского моря, катая загорелых красоток всех мастей, ощущая в руках приятный хруст новеньких купюр, подкрепленный бесплатными воздушными поцелуями.

Родриго мог бы считать свою цель достигнутой, если бы не одно обстоятельство. Оно омрачало его так хорошо начатый новый, чистый бизнес. Он никак не мог избавиться от отвратительного запаха, преследовавшего его с той самой последней ночи. Этот запах скорее был фантомный, но мучил его опухший нос вполне реально и так же сильно, как и в ту последнюю ночь, доводя временами до полного тумана в голове. Он давно заметил в своем теле неприятные изменения. Родриго понимал, что стадия его болезни зашла слишком далеко. А еще он понимал, что эта хворь поселилась в нем в тот последний день работы жиголо. Он долго не обращал на нее внимания, спасаясь антибиотиками и надеясь, что его лучшие друзья – морская вода и воздух, пропитанный солью и запахами моря, – обязательно выкорчуют из его молодого организма все, что поселилось в нем без его ведома. Но неожиданно вода и воздух не помогли. Хворь разрасталась в нем все сильнее, добавляя к болезненным ощущениям, к которым он привык, новые, содержащие одновременно тревогу и необъяснимое чувство избавления. Он вспоминал ту самую стеснительную клиентку, щедро вознаградившую его.

Стоя за штурвалом самой быстроходной яхты на всем побережье Ямайки, Родриго перебирал в голове то, что ему сказал врач. Он не знал, к кому именно следует обратиться, пошел наугад к первому попавшемуся. Интуиция и внутренние неприятные ощущения подсказали: его выбор оказался верным.

* * *

– Док, сколько я еще проживу?

– Ну допустим, поживешь ты, парень, на этом свете достаточно. Но лучше бы ты пришел несколько месяцев назад… Одним словом, боюсь, что функция будет утрачена.

– О чем вы, доктор?

– Очень скоро все запахи жизни для тебя исчезнут.

– Я не совсем понимаю вас, док. Я давно хотел избавиться от запаха, который преследует меня уже довольно долго. Вы спросите, что я имею в виду? Запах старости. Он измучил меня и не дает покоя ни днем ни ночью. Даже во снах он не отпускает меня.

– Ну тогда тебе нечего беспокоиться, амиго. Еще немного – и хрящи носовой перегородки сгниют, твой нос провалится, и никакие запахи тебе будут не страшны. Не вылеченный вовремя сифилис на этой стадии всегда заканчивается именно этим.

* * *

Родриго причалил яхту, убрал паруса, сошел на берег. A CHILD’S DREAM грациозно качалась на волнах, свежий морской ветер обдувал ее со всех сторон. Но провалившийся нос Родриго не воспринимал уже ничего – ни запаха соленого моря, ни запаха старых женских тел. Этот запах крутился у него глубоко в голове. Док сказал, что это останется с ним навсегда.

Июнь 2022 г.

Позови меня, степь

После того, как Олегу приснился друг-однополчанин, его стали мучить воспоминания. «Повезло тебе, ты вернулся» – сказал ему Шахрут. Олег проснулся с чувством стыда оттого, что забыл про него. Забыл про плен, про то, как собирались бежать, как спорили, чьи девушки лучше. «Наши, – говорил Шахрут, – стройнее». – «Зато русские девушки пышнее», – возражал Олег.

Сон, как триггер, запустил мучительный процесс. Во сне он уже не ощущал себя Олегом, он был Шахрутом, как будто отдавая долг за то, что ему повезло, за то, что десять лет никогда не вспоминал о нем. Не хотел вспоминать. А теперь служба в Афганистане, долгие дни и ночи в плену у моджахедов и отметины на теле от пуль стали толкать его туда – в воспоминания, о которых он прежде ничего не знал. Они вертелись бесконечной мельницей, ныли, изматывали.

Воспоминания не отпускали и преследовали Олега по ночам, выдергивая из снов в привычную реальность его комнаты, но свист ветра в ушах от безумного галопа на коне без седла еще долго не покидал его те несколько часов, что оставались до рассвета. Это отвлекало его от повседневных дел, а невеста называла его рассеянным и забывчивым. Олег успокаивал себя, убеждая, что это из-за неудач в бизнесе. Бизнес в его стране – американские горки. От прибыли захватывает дух, а от неудач накатывает зеленая тоска. У него был свой тату-салон, и он был мастером своего дела. Этому искусству его обучил Шахрут. Они вместе попали в плен и провели там целых три года. Благодаря этому ремеслу в плену у них всегда было что выпить и закусить, и выпадало даже расслабиться анашой, чтобы забыться в неволе.

В модных салонах его конкурентов не было отбоя от клиенток возрастом от четырнадцати до сорока, которым подавай цветочки и узорчики на бедрах, поясницах и щиколотках. Бабочки, птички и змейки на интимных местах всегда шли по самой высокой таксе. Олег же просиживал за станком весь день, не вставая с места, воплощая в картинах на человеческой коже образы из своих снов-воспоминаний – скачущий по степи татарин с черной бородой и саблей в руках, шпиль с полумесяцем на фоне гор, прыгающая через костер девчушка. Чтобы на собственном примере убеждать клиентов, Олег сделал себе несколько тату в таком же стиле. Одно из них – в виде восточной красавицы верхом на летящем по степи дымчато-сером жеребце. Рисунок получился что надо – тонкие листья ковыля как будто трепетали от дуновений ветра, накидка девушки развевалась вдоль крупа лошади. Но такие сюжеты не пользовались спросом, отчего на счетах Олега накапливались долги, и ему становилось грустно.

Восторгам невесты, когда Олег предложил ей свадебное путешествие, не было конца. Он сказал, что пора обратить внимание не только на тех, кто выбрал его, мастера тату, но и на ту, которую выбрал он. Олег предложил побывать на полуострове, надеясь, что это поможет избавиться от душевных мук. Он прочитал, что там есть горы и степь. Олегу захотелось объехать весь полуостров, но особенно его привлекала степь. Теперь это стало его тайным желанием, он смутно чувствовал, что разгадка там. Именно там находится то самое, настоящее, не фальшивое, что он давно искал и от чего уходил все дальше в погоне за хлебом насущным.

В аэропорту Олег рассчитывал купить какую-нибудь книжонку, чтобы скоротать время в полете. Продавец у книжного лотка стал настойчиво предлагать ему модные бестселлеры в ярких современных обложках с сияющими на них мускулистыми героями в объятиях полуголых красоток. Он уже хотел взять одну из таких, но тут ему приглянулась средней толщины книга в красочной обложке. Олег невольно остановил на ней взгляд. На обложке вереница людей. Они устало бредут друг за другом и, кажется, вот-вот покинут твердый картон и войдут в зал ожидания аэропорта, удивляя окружающих столь диковинным способом передвижения. Как будто все они застигнуты врасплох. Каждый из этой вереницы бос, оборван. Они связаны между собой веревкой. Ведет пленников конный всадник-татарин с большой черной бородой. Фон – степь с редкими кустарниками среди камней. Одет всадник богато и со вкусом – стеганый зеленый халат с развевающимися полами, из-под халата выглядывают красные шелковые шаровары, на голове намотан большой полосатый тюрбан. На ногах темно-коричневые сапоги с загнутыми вверх носами, на поясе оголенная кривая сабля. Одной рукой татарин удерживает коня, второй замахивается нагайкой на впереди идущего пленника – седого, но еще крепкого мужчину.

Не отрывая глаз от обложки, Олег протянул кассиру купюры. В голове у него снова шевельнулось уже знакомое – его тянет к коням и холмам, переходящим в степную равнину, где колышется ковыль и прячутся в кустарниках змеи. Облизывая губы, все чаще он стал ощущать солено-молочный вкус кумыса и научился переносить дневной зной. Раз за разом Олег погружался мыслями далеко в историю, которую смутно ощущал как свою. Ему захотелось проникнуть в прошлое сквозь глубину веков. Почему-то он был уверен, что оставил там много незавершенных дел. Но что именно? Он пытался вспомнить, представляя себя среди расставленных в степи шатров и костров между ними, на которых варятся в котлах бараньи головы. Его ноздри начинал щекотать знакомый запах чеснока и дымящегося мяса. И одновременно накатывал страх – жуткий, парализующий, а внутри все наполнялось тоской и чувством обреченности. Не случайно, подумал Олег, ему попалась на глаза эта книга. А коли так, то, может быть, в ней он найдет ответ на давно мучивший его вопрос.

Погрузившись в себя, Олег не услышал, как объявили посадку. Оказалось, что они прошли регистрацию, вышли в зал-накопитель, а он и не заметил.

* * *

Начав читать, Олег тут же окунулся в книгу. И, когда Вика растолкала его, не сразу понял, где он находится: сначала на фоне бесконечных степных трав проступили бетонно-стеклянные конструкции, потом ряд блестящих, огромных стальных птиц за прозрачными витражами.

– Ты был в прострации, – сказала ему невеста, – а теперь очнись. Все уже садятся в автобус.

В самолете их места оказались рядом с туалетами, возле которых тотчас же, как только «Боинг» набрал высоту, выстроились длиннющие очереди с детьми и горшками. И снова – что мучает его? Почему так много детей? Олег обвел глазами салон: он был полон детских светленьких головок. Если они не уснут, то не дадут спать никому. Но ведь у него есть книга. Он закрыл глаза, попытавшись уйти в сон, и постарался представить себя лежащим животом верх и почувствовать спиной пляжную гальку, но получалось с трудом. Светлые головки замелькали в проходах, детские голоса стали звучать громче. Они раздавались и сзади, и спереди, как будто настраивали чартер на предстоящий отдых. Судя по расплывшимся в креслах телам и улыбающимся лицам, детям это удалось. Только Олег никак не мог представить себя загорающим, а детские голоса, наоборот, вызывали уже знакомое чувство тревоги.

Когда командир корабля объявил, что самолет пролетает над городом N со скоростью девятьсот километров в час с высотой полета десть тысяч километров, Олег закрыл глаза и, выскользнув сквозь обшивку в безмолвную пустоту, сразу утонул в плотном тумане огромного облака. Вынырнув из него, он увидел, как из этого облака вырастают тонкие жилистые ноги с большими копытами, появляется шея с лохматой гривой, голова. Олег обернулся – вместо хвоста самолета на ветру развевался пушистый лошадиный хвост. Олег летел рядом, не слыша монотонного шума двигателей, не чувствуя вибрации моторов. Он слышал только свист ветра, остающегося далеко позади летящего лайнера. Олег расставил руки в стороны на манер летящего «Боинга», под ним облако-конь, он шел параллельным курсом. Рядом скакал Шахрут на белом и мутном, как утренняя мгла, коне. Вдвоем они парили высоко над облаками. А внизу была бескрайняя степь с редкими кустарниками.

– Вы будете рыбу или курицу, молодой человек? – послышался сквозь свист ветра голос стюардессы, пытавшейся мягко расшевелить Олега и заставить его сделать выбор, известный всем, кто хотя бы раз путешествовал самолетом.

– Я предпочел бы праздничный плов, – пошутил Олег и тут же поправился: – Спасибо, я не голоден.

Он был все еще под впечатлением от увиденного. Опять эта степь! Самое время приступить к разгадке. Но почему именно степь? Не тайга, не ледяные просторы Антарктиды? Олег открыл книгу. Теперь-то он понял: она попалась ему не случайно среди развалов однообразных модных романов. В аннотации он прочел, что это повесть о двух несчастных – Власе, злой волей оказавшемся на чужбине, и Гульнар, которую в свое время тоже разлучили с родиной. История из XVI века показалась Олегу подходящей к его воспоминаниям. В те далекие времена каждую ночь можно было ожидать нападения врага, и тогда в одночасье рушился весь привычный уклад жизни, и исчезало все – семья, дети, а на месте родного подворья оставались пепелище, погубленная домашняя скотина и разоренное семейное гнездо. Но не только об этом была книга, а еще о любви и нежности, преданности и стойкости и неистребимом желании вырваться из чужого мира и чужой жизни и найти свой мир и свою жизнь.

Олег посмотрел на невесту, кожа которой и без загара была с легким смуглым оттенком, раскрыл книгу и тут же окунулся на пятьсот лет назад:

Молодой мужчина в темной от пота рубахе шел за плугом, в который был запряжен крупный бык. Молодуха еле поспевала за ним, стегая быка прутом, направляя строго по пашне. Вдалеке виднелись такие же пары работающих людей.

– Ногайцы! Тикайте! – крикнул подросток-вестовой на рыжем скакуне без седла.

Он ящерицей прильнул к лошадиному крупу, обеими руками держась за шею лошади. Мальчик промчался галопом и поскакал дальше, чтобы предупредить остальных.

Мужчина бросил плуг прямо на пашне и, попытавшись освободить быка, стал лихорадочно отстегивать ярмо. Потом бросил и побежал, перескакивая через отвалы только что вспаханной земли, к стану, где в небольшом шалаше из снопов его ожидал мальчонка лет семи. Молодуха не поспевала за ним. Из-за холмов показался отряд всадников. Стегая из всех сил своих коней, они с гиканьем и свистом неслись по нетронутой плугом земле. Женщина поспешила, но, споткнувшись о высокие комья земли, упала, и лицо ее исказилось ужасом. Она распласталась на теплой земле, протягивая руки в сторону леса, где ее муж и маленький сын пытались найти спасение…

Олег отложил книгу. Накатило. Самое время заснуть. Но сон не шел. В проходе все еще бегал малыш. Он гонял небольшой резиновый мяч, спотыкаясь о ноги пассажиров.

…Настигнув женщину, один из всадников низко нагнулся и, удерживая правой рукой коня, левой ловко подхватил безвольное тело, перекинув его через седло. Женщина вскрикнула, и этот крик был услышан. Мужчина обернулся, держа в охапке сына, задержавшись на несколько мгновений, подавшись назад. Это промедление оказалось роковым. Спасительный лес был рядом, но им не удалось добежать до него. Огромный татарин в полосатом тюрбане и с черной бородой взмахнул кривой саблей, и в тот же миг мокрая спина пахаря, крепко прижимавшего драгоценную ношу, окрасилась кровавым цветом. Мальчишка выпал из ослабевших рук отца и закричал что было сил. Его крик подхватила мать, невесть каким усилием сумев набрать воздуха в сдавленную лошадиным крупом грудь:

– Вла-а-ас!

Но тщетны усилия – крепки руки татарина.

Споткнувшись о чьи-то ноги, мальчик упал, не добежав до мяча и крепко ударившись о ручку кресла. Он громко заплакал, ища глазами место, где сидела его мать, но та уже шла к нему. Она взяла сына на руки, слегка качнула, и ребенок затих, заснув глубоким детским сном. Мать смотрела на него с улыбкой, покачивая, и, сев в свое кресло, тут же уснула сама, продолжая машинально покачивать мальчика под монотонный шум двигателей. Глядя на эту идиллию, Олег зевнул, откинулся назад и через несколько минут погрузился в сон.

…В город въезжал отряд всадников на усталых лошадях, к бокам которых были приторочены большие кожаные бурдюки. Чувствовалось, что поклажа тяжела даже для выносливых степных коней. Они шли медленно, отмахиваясь хвостами от слепней, бурдюки мерно покачивались в такт лошадиному ходу. За отрядом шла группа из связанных меж собой людей – несколько молодых женщин и седой, как сухой ковыль, старик. Жители города небольшими группками выстроились возле городских ворот и с интересом смотрели на въезжающую процессию.

– Невелика добыча, Шахрут! – крикнул из толпы встречающих молодой татарин.

– А ты сам попробуй. Поди только за юбку женскую и держишься, – огрызнулся тот. – Зато я их здесь дорого продам. Смотри, какой товар, а кое-что есть и получше. – Шахрут кивнул на бурдюки и похлопал по одному из них.

Лошадь остановилась, в бурдюке что-то зашевелилось, и сквозь откинутый полог на свет показалась маленькая детская головка с белыми кудрявыми волосами. Мальчик чуть выглянул поверх края кожаного мешка и быстро-быстро заморгал ресницами от яркого солнечного света.

Тотчас и из других бурдюков высунулись еще две детские мордашки, со страхом осматривая все вокруг.

– Эй, Шахрут! Продай мне одного, будет кому навоз убирать, – крикнул все тот же татарин.

– Да отстань ты, Юнус, тебе его не прокормить, у тебя он сдохнет быстрее, чем твоя коза. Завтра я продам его по хорошей цене.

И Шахрут вместе с остальными всадниками и пленниками повернул к караван-сараю, чтобы расположиться на ночлег. Лошадей поставили в стойло, пленников определили в загон для скота с дверями из крепких неструганых досок и огромным замком. Несчастных еще крепче связали толстой веревкой и ушли спать в уютные комнаты с пловом, кальяном и попугаями, сидевшими на перекладинах под потолком. Попугаи чирикали много раз услышанное и выученное наизусть: «Добыча, удача, русские, хватай-хватай».

Маленькие пленники, три светлокожих мальчика, свернувшись калачиками, так и остались ночевать в брошенных на жесткий земляной пол вонючих кожаных сумках, пропахших кумысом и вином. Влас так же, как и все, устал от длительного перехода, и никакая неволя была ему сейчас не страшна. Ему хотелось уснуть и увидеть еще раз, хотя бы во сне, родной дом, корову с полным выменем и мать, в руках у которой кувшин с молоком. Она протягивает ему кувшин, и он пьет из него жадными глотками. Молоко течет мимо, по шее, за воротник, мать вытирает подолом своего широкого сарафана. Мальчик улыбается во сне, ему совсем не хочется вспоминать все, что произошло вчера: как убили отца, как схватили мать, а его самого посадили в большой мешок с противным запахом, приторочили к лошади и повезли далеко, в какой-то ханский улус…

После перелета их долго везли в гостиницу, и Олег снова задремал. Когда он открыл глаза, то увидел в окно туристического автобуса горы, покрытые хвойными деревьями. Горы плавно переходили в косогоры, небольшие равнины и овраги, среди которых текли небольшие речки. Автобус переезжал их и снова взбирался высоко по извилистым горным дорогам. Одна из них напоминала лежащего крокодила, будто притаившегося у кромки воды, чтобы схватить неосторожную антилопу, пришедшую к водопою.

Где-то он уже видел этого крокодила, подумал Олег, и попытался вспомнить, но, как ни силился, не смог. Дежавю не отпускало его, и он вновь погрузился в далекое время из книги, только что закрытой после очередной прочитанной главы.

Водитель остановился, чтобы туристы могли размять затекшие мышцы. На остановке под деревьями располагался небольшой рынок с фруктами и напитками. Напитки перед продажей пробовали тут же. Олег попросил налить немного им с Викой. В нос ударил резкий запах кумыса, смешанный с вином, – приятный на вкус. В отличие от Олега Вика не оценила предложенную смесь, выплюнув выпитое уже после первого глотка. Продавец что-то сказал на непонятном, но до боли знакомом языке, в его взгляде читалось восхищение тем, как Олег смаковал диковинный вкус. Перед посадкой в автобус Олег купил две пластиковые бутылки, наполненные мутным шипучим вином-кумысом.

– Странно, но он принял тебя за своего, – удивленно сказала Вика в автобусе.

– Странно? – переспросил Олег. – Но почему?

– Должно было быть наоборот.

– Вон та гора слева называется «крокодил». Она и похоже на него. Несколько ее невысоких вершин напоминают гребни крокодила, дальше морда, повернутая к дороге, и хвост, – комментировал по дороге гид.

«Поразительное сходство», – подумал Олег.

В небольшом ресторане на открытой веранде они отобедали местным пловом без мяса, запили его светлым пивом, сваренным по старинным рецептам, – густым, янтарного цвета, напоминающем по вкусу больше молодой кумыс-брагу с таким же резким запахом.

Подождав, пока утрамбуется в желудках плов и осядет брага, выпили по чашке ароматного зеленого чая. Олег подумал, что вот сейчас ему очень хочется остаться здесь на месяц или больше, может быть, на полгода. Он захотел увидеть старинную мечеть, что расположена в старом городе, и услышать с высокой башни минарета голос муэдзина, призывающего к вечерней молитве.

В руках у него была книга, открытая на середине. И хотя до последней страницы было далеко, Олег и без того знал, что будет дальше.

Он снова закрыл глаза, погрузившись в свои, только ему одному понятные воспоминания. Очнулся оттого, что кто-то трогал его за плечо.

– Ваша девушка очень красивая. – Парень в тюбетейке и черной безрукавке, из-под которой выглядывала белая сорочка, положил на стол счет за обед и еще раз посмотрел на спутницу Олега.

Олег и сам был в восторге от своей невесты. Гладкая кожа с желтоватым оттенком, чуть раскосые глаза и широкие скулы покорили его. Он был очарован, в Вике угадывалось что-то восточное и потому притягательное.

…Первый раз его продали девять лет назад. Тот самый ногаец, который убил отца, недорого запросил за него у татарина из главного улуса. Первое время Влас ждал, что вот-вот придет мать и заберет его отсюда – и все это закончится, как страшный сон. Он никак не мог понять, почему он здесь. Днем вместе со взрослыми пленниками он пас скот на ближайших холмах, вечером убирал в загоне, а ночью спал вместе с козами, прижавшись к их теплым животам. Сначала он не мог привыкнуть к запаху шерсти, мочи и козьих экскрементов. Но жизнь продолжалась, уже без всякого разнообразия, без праздников, которые он помнил, когда взрослые прыгали через костры, и купались в речке по ночам, и всем было не до сна. А теперь дни текли, похожие один на другой. Хозяин состарился, его жена умерла, а дочек выдали замуж, и уже не на что и незачем было содержать столько коз, и однажды их продали всех разом. А потом хозяин повез повзрослевшего Власа на рынок рабов, где продают-покупают пленников из далекой Руси. Там, говорил он, тебя купит богатый купец из Турции. «Ты уже большой, тебе целых шестнадцать лет, – говорил хозяин, – из тебя получится крепкий воин. – И добавлял: – В Турции ты примешь ислам и станешь настоящим башибузуком».

Рано утром хозяин велел запрячь старого мула в скрипучую арбу с бортами, посадил в нее Власа, связав ему ноги и руки одной веревкой так, чтобы он не смог убежать, сел на широкую доску, уложенную поперек телеги и служившую скамейкой, и они покатили на невольничий рынок. Они ехали мимо горы с невысокими вершинами, напоминавшими гребни какого-то непонятного животного с длинной мордой и таким же длинным хвостом. Дорога была такой длинной, что у Власа затекли руки и ноги.

В течение короткого светового дня Олег побывал в старинном монастыре, с любопытством прикоснулся к местной православной святыне, очередь к которой текла, как горная река, быстро и плавно струясь вдоль закрытых монашеских келий. Монахи сновали между паломниками, не обращая на них внимания, занимаясь повседневными делами: заготовкой дров, расчисткой территории от строительного мусора после недавних ремонтных работ по восстановлению монастырских построек и храмового комплекса.

К вечеру Олег устал настолько, что ему хотелось поскорее поужинать и лечь спать. На ужин все тот же татарин-официант снова сделал комплимент его невесте, отметив ее красоту.

За соседним столиком пожилая татарка раскладывала Таро, предлагая всем узнать будущее. Она обещала подсказать, что необходимо сделать, чтобы направить линию судьбы куда надо и забыть о том, чего не хочется хранить в памяти. Олег не удержался и подсел к гадалке. Только он хотел не забыть, а, наоборот, вспомнить то, что мучило его последние несколько дней.

– У тебя незакрытые страницы прошлой жизни, они не дают двигаться дальше, – туманно произнесла гадалка. – Тебе надо жениться на татарке. Это зов крови. В той жизни тебя спасла молодая татарская девушка. Если бы не она, ты никогда бы не увидел родину.

– Вот как? – растеряно проговорил Олег и тут же вскрикнул: – Спасибо тебе, я вспомнил! – И положил перед женщиной деньги.

…На невольничьем рынке было шумно. Живой товар предлагался так же, как козы, лошади, одежда или военная амуниция. Так же, как людьми, торговали бы дынями, арбузами или персиками, нахваливая на все лады, отмечая рост и молодость невольников. Показывая, какие крепкие зубы и такие же мышцы у юношей, красивые белые волосы, светлая кожа и округлые, соблазнительные формы у девушек.

Старый, сгорбившийся татарин и светловолосый парень – они привлекли к себе внимание, несмотря на то что хозяин Власа выбрал не самое удачное место. Да и был он не бойким продавцом. Вскоре подъехали несколько всадников, которые встали неподалеку. На белой кобыле уверенно восседала женщина с накидкой на лице, на двух вороных жеребцах два молодцеватых нукера – дружинника. Они с любопытством поглядывали в сторону продавца и Власа.

– Эй, старик! Я вижу, торговля сегодня не задалась. Скоро вечер, а ты все стоишь, – крикнул один из нукеров.

– Если хочешь, можешь купить его. Бери, хороший русич. Хоть сейчас в турецкую гвардию.

– Ээ, нет, ага. Такого уже поздно. Сбежит к своим при первой возможности. И на галеры ему еще рано, быстро загнется. Ему расти и расти. А вот на кое-что другое сгодится. – Нукер усмехнулся, подмигнул своему товарищу и кивнул в сторону своей госпожи.

Госпожа в шароварах из тонкого разноцветного шелка, в курточке и зеленой жилетке, расшитой золотом, горделиво откинулась назад и молча наблюдала за торгом. Ее яркая тюбетейка держала надетую поверх головы и свисающую вниз зеленую полупрозрачную паранджу из шифона.

Татарка была невысокого роста, стройна и молода, возраст угадывался по ее движениям – быстрым и грациозным. Она стегнула коня плеткой и дернула уздечку, конь послушно развернулся и направился к месту торговли.

– Чем нехорош этот парень, что ты решил продать его? – поинтересовалась девушка. – И как дорого продаешь его?

– Не дороже тех, что продают здесь всегда. Столько же, сколько бы ты заплатила за своего любимого коня.

– Мой конь не продается. А за парня я даю тебе… – Девушка назвала цену и тут же, не дожидаясь согласия, быстро скомандовала своим нукерам – Отдайте деньги и развяжите его. – Она махнула нагайкой в сторону Власа.

Старый татарин онемел от услышанной цены и бросился целовать ноги девушки. Его руки дрожали, он никак не надеялся так дорого продать молодого русского. Кто еще купит такой недозрело-перезрелый товар?..

– Куда ты, я не сказала тебе самого главного, – крикнула вслед Олегу гадалка.

Но ему и так все было ясно. Он никогда не спрашивал у невесты, какого она роду-племени, но сейчас намеревался это сделать.

– У меня ногайские корни. А почему тебя это интересует?

– Значит, это ты спасла меня. Пятьсот лет назад.

– Спасла? В начале нашего знакомства ты говорил, что взяла в плен, – улыбнулась она и объявила, что завтра они едут в горы, там чудесная хвойная роща.

«Этим горам миллионы лет, оттуда прекрасный вид на побережье. Тут начинается другой мир. За этими горами черное-пречерное море», – так рассказывал гид, когда они ехали сюда, пока Олег спал в автобусе.

… – Как тебя зовут?

– Матушка с отцом звали меня Власом.

– Какое интересное имя. Оно подходит тебе. А мое имя Гульнар. Отец ищет жениха, потому что мне уже шестнадцать. А сколько тебе?

– Было седьмое лето моего рождения, когда не стало моей матери и отца. Они пели, водили хоровод вокруг меня и пили крепкую медовуху. А хозяин говорил, что я прожил у него целых девять лет. А это твой дворец, вон там вдалеке?

– Мой отец – богатый хан из степного улуса, мы ведем свой род от самого Ногая. Отец говорил, что, когда я была маленькой, меня похитили русские. Это была месть ему. Они говорили, что ногайцы крадут их детей и девушек, чтобы продать местным ханам. Я похожа на свою мать, но не помню ее. Я жила у русских много лет, пока один их монах не забрал меня и не привез к отцу. У моего отца много денег, он очень богат, он много заработал на торговле живым товаром. Он продавал русских крымским ханам. А потом он попросил монаха найти меня и пообещал хорошо заплатить. Но монах отказался от денег. Он был настоящим. Так сказал мой отец. И теперь я должна поступить так же. Я отвезу тебя высоко в горы. Через них ты уйдешь к своим. Там, с высоты гор, ты увидишь свой дом, а еще там есть море. Но оно в другой стороне. Ты видел море?

Оно, черное-пречерное…

Олег не хотел к морю, из-за чего у них с невестой произошел разлад.

– Мы же еще не видели море, – убеждала она. – Зачем тогда мы приехали сюда?

Здесь, на полуострове, у них была страстная ночь.

Девушка гладила Олега смуглыми руками, останавливаясь на шрамах от пуль:

– А почему у тебя такие татуировки, ведь ты русский?

– Я был в плену, там принял ислам, в память о моем друге. Этот полумесяц на плече тоже память о нем. Его звали Шахрут. Он был классным мастером.

– Был?

– Ему отрезали голову за попытку побега.

– А ты? Как ты оказался дома?

– Меня обменяли.

– Наверно, это страшно – быть в плену, – тихо произнесла девушка и еще сильнее прильнула к Олегу. – О чем ты сейчас думаешь?

– О нас с тобой посреди степей. Видишь эту девушку на коне? – Олег показал на татуировку у себя на груди. – Это ты. – Олег закрыл глаза.

Он был далеко отсюда.

Взобраться на самую высокую гору и воспарить над ней. Взвиться над ущельем, по склонам которого жался мужской монастырь, потом еще выше – и полететь. Но не в сторону иссиня-черной бесконечной воды, а туда, где колышется ковыль, седой, как голова пленного русича. Туда, где вольно гуляет ветер. Где солнце встает ниоткуда и быстро исчезает, как только вечер вступает в свои права. Олег был уверен, что именно там и есть настоящая, непридуманная жизнь и такие же желания – без фальши и лжи.

Август 2022 г.

Два дня счастья

Как умирает любовь? Она умирает постепенно. Так, как засыхает роза, стоя одиноко в хрустальной вазе, облокотившись о края, умоляя: смените застоявшуюся воду, вдохните мой аромат или хотя бы просто улыбнитесь…

– Фрэнк, ты положил в чемодан свою бритву? Фрэнк, а махровый халат, который я купила тебе? И не забудь свои купальные шорты…

Фрэнк вполуха слушал жену и отмечал про себя, что ее вопросы дают ему чувства покоя и домашнего уюта. И уже не хотелось никуда ехать, хотелось остаться здесь – в этом доме, где прошли тридцать лет их совместной жизни. Где родились их дети, а потом уехали, как только выросли, и уже больше никогда не приезжали, хотя бы на год, хоть на полгода.

Первой уехала Анни. На вечеринке, которую родители устроили ей на совершеннолетие, дочь познакомилась с парнем, его пригласил ее одноклассник. Фрэнк знал, что этот одноклассник ухаживал за его дочерью, и уже говорил с ним, чтобы выяснить, насколько серьезны его намерения. Его звали Стейн, он заверил, что намерения у него самые серьезные. Но эти намерения бесцеремонно перечеркнул неосторожно приглашенный на день рождения друг Стейна. Стейн был такой потерянный, что Фрэнку стало жалко его. Но он только похлопал его по плечу. Фрэнк не запомнил того красавчика, который увел у них со Стейном дочь. Бен или, может быть, Брайн? Все случилось стремительно, никто не успел принять какие-то меры, сказать правильные слова для того, чтобы предотвратить отъезд Анни. Приземистый и быстрый «мустанг» навсегда увез его дочь.

После отъезда дочери Фрэнк впервые почувствовал отчуждение со стороны жены. Что до него, то он воспринял то, что Анни больше с ними не живет, как нечто естественное, как нормальный ход вещей.

Лилиан же решила, что с отъездом Анни родной дом будто покинула и часть ее самой. Лилиан всегда считала себя более близкой к дочери, несравнимо ближе, чем отец. В глубине души она надеялась, что ее любимица останется с ней до конца ее дней.

«Взять маску и ласты, кажется, они на чердаке, в большой коробке». В первое же лето после покупки снаряжения все вчетвером они укатили во Флориду.

Вилли исполнилось десять, когда он впервые увидел море. Он резвился и был похож на щенка, давно не выползавшего за пределы своей будки. Фрэнк разрешал сыну нырять недалеко от берега и на небольшой глубине.

– Пап, посмотри, как тут красиво! – кричал Вилли отцу, выныривая из воды, доставая со дна ярко-оранжевых и зеленых морских звезд, и тут же, обжигаясь, отбрасывал их обратно в море. – Они такие жгучие! – визжал от восторга мальчик.

Анни лежала на берегу, усмехаясь ребячеству брата. Она считала себя уже взрослой.

* * *

Фрэнк поднялся на чердак. В дальнем углу, справа от окна, стояла большая картонная коробка, где вповалку лежали куклы, машины, детская железная дорога и еще множество разной детской всячины: сапожок Анни, небольшой бинокль, купленный для Вилли на день рождения, заводная шкатулка с секретом, в которой Анни хранила свои «драгоценности». И даже поместился маленький велосипед, на котором учились кататься дети. И где-то на дне, под слоем всех этих реликвий, лежали маска и ласты. Фрэнк извлек их, внимательно осмотрел. Резина цела, не потрескалась от времени. Зажимы на маске и ластах были вполне исправными.

Фрэнк вспомнил, как он подгонял ласты под размер ноги Вилли, а тот от нетерпения пытался вырвать их из отцовских рук.

Вилли уехал из дома через четыре года после Анни, когда ему исполнилось двадцать, – поступать в колледж. В первые месяцы учебы звонил им почти каждую неделю, потом все реже. Только через год он написал письмо, в котором просил простить его за невнимание к ним. А еще написал, что не сможет пригласить их на выпускной вечер, потому что по традициям колледжа вечеринка не подразумевает присутствие на ней «динозавров» – так на молодежном сленге назывались родители. И еще написал, что записался добровольцем в Вооруженные силы и отправляется воевать во Вьетнам. Возможно, добавлял он, мама с папой не одобрят его поступок, поэтому он не стал просить у них совета, а решил поступить так, как посчитал нужным. Через два года из Министерства обороны было получено извещение:

«Вилли Стоун геройски погиб в бою при защите демократии и интересов Соединенных Штатов Америки с превосходящими силами коммунистических вьетконговских банд».

Попал в засаду где-то на границе между Лаосом и Вьетнамом. Бедный мальчик! Гроб с его телом, покрытый звездно-полосатым флагом, был доставлен на огромном военно-транспортном самолете. На встречу с сыном Фрэнк поехал один. Жена сказала, что не перенесет эту поездку.

Лилиан долго болела после известия о смерти сына. Ей тяжело было осознавать, что, прожив много лет, в итоге не сможет слышать крики детей, их споры между собой, не сможет насладиться возней внуков. Как бы она хотела, чтобы сейчас они так же, как и много лет назад, все вместе и уже с прибавлением в семействе снова собирались на какой-нибудь очередной отдых. Она представила себе, как эти маленькие непоседливые создания вертятся у нее под ногами, а они с Фрэнком радуются их шумной возне.

Фрэнк несколько раз предлагал ей поехать в Австралию, где разбиваются океанские волны о Большой коралловый риф. Им всегда хотелось уехать куда-нибудь вдвоем, чтобы отвлечься, снова почувствовать, что