Эфемерида звёздного света

2122 год. Земля

Последний месяц медленно, но верно вытягивал из Ромы все нервы. Тревога не приходила внезапно – она подкрадывалась исподволь, день за днём, как ядовитый туман, отравляя самые простые вещи. Если бы кто-то спросил его прямо, что происходит, он лишь пожал бы плечами и буркнул что-то невразумительное. А про себя подумал бы, что виной всему – эта проклятая неопределённость, которая хуже любой плохой новости.

Она не давала спать по ночам, заставляла вздрагивать от резких звуков и превращала его в замкнутого, раздражительного зверька в собственной норе. И виной всему был этот абсурдный, ничем не объяснённый переезд.

Съёмная квартира на Инженерной была чистой, светлой и вполне удобной. Но она не становилась домом. В ней Рому постоянно преследовало чувство, будто он застрял в гостях у незнакомых людей, засиделся допоздна, а уйти не может – потому что идти, по сути, некуда. Их настоящий дом, квартира в «Арктическом», канула в прошлое месяц назад. Отец, Фёдор Никитин, продал её стремительно и молчаливо, словно избавлялся от улики.

На вопросы – а Рома задавал их, глухие от недоумения и обиды, – отец лишь отмахивался. «Потом всё поймёшь», «Не сейчас», «Нечего тут обживаться». Эти уклончивые фразы не успокаивали, а разжигали воображение, и без того буйное. В голове у Ромы выстраивались дурацкие, но оттого не менее пугающие сценарии: крупные долги, сокрушительная ссора, бегство от невидимой угрозы. Никаких подтверждений не было – ни таинственных незнакомцев у двери, ни звонков с угрозами, – но тревога росла, питаясь самой собой.

Лишь раз, сквозь зубы, Фёдор обронил: «Здесь мы ненадолго. Скоро обретём новый дом». Эта фраза, похожая на шифровку из шпионского романа, не прояснила ничего, лишь добавила масла в огонь. Отец и без того мог бы стать эталоном разведчика – молчаливого, непроницаемого, выжимающего из себя слова по капле. Давить на него было себе дороже.

В тот выходной, когда всё и началось, Рома пытался убить время и тревогу вместе с ним. Он лежал в своей временной комнате, листая зависшую в воздухе голограмму виртуальных журналов. Картинки мелькали перед глазами, но сознание отказывалось цепляться ни за игровые новеллы, ни за скучные учебные модули. Мысли ходили по кругу, как загнанный зверь в клетке.

И тогда прозвучал звонок.

Резкий, пронзительный, он врезался в тишину, как нож. Сердце Ромы ёкнуло и замерло. Воображение нарисовало картинку: за дверью стоят двое. Не соседи, не почтальон. Двое в тёмных пальто, с лицами, не знающими жалости. И у одного в руке – не бита даже, а что-то серьёзное, тяжёлое, металлическое. Иррациональный, липкий страх прополз по спине холодными мурашками.

Из квартиры не доносилось звуков. Отец не шёл открывать. Тишина стала зловещей, густой.

«Спокойно, – приказал себе Рома, сворачивая дрожащими пальцами проекцию. – Ты же будущий курсант. Соберись.»

Он глубоко вдохнул, чувствуя, как воздух дрожит в лёгких, и встал. Кулаки сжались сами собой. Решительным, чуть деревянным шагом он направился в прихожую. Эта дурацкая квартира даже видеофона не имела – только древний дверной глазок, искажающий мир до состояния кривого зеркала.

Рома прильнул к холодной стекляшке. На площадке было пусто. Ни громил, ни теней. Облегчение, сладкое и мгновенное, тут же сменилось дурной догадкой: глазок охватывал лишь жалкий сектор. Кто-то мог стоять вплотную к стене, в мёртвой зоне.

Но было уже поздно. Рука, будто чужая, сама повернула замок. Скрипнул затвор. Всё тело Ромы напряглось, превратившись в одну сплошную готовую к удару пружину. Он был уже не просто подростком – он стал последним рубежом обороны своего непрочного, шаткого мира.

Он потянул дверь на себя.

За дверью не стояло никого, кто хоть отдалённо походил на его фантазийных громил. Рома опустил взгляд и увидел подростка лет пятнадцати – невысокого, вертлявого, переминавшегося с ноги на ногу на площадке.

Но несмотря на юный возраст и невзрачный рост, в его осанке чувствовалась важность миссии. Лицо было живым, энергичным, а взгляд – сканирующим, быстрым. Он зыркнул за спину Ромы вглубь прихожей, словно проверяя обстановку.

– А взрослые дома есть? – звонко, с преувеличенной серьёзностью спросил паренёк.

Рома невольно выдохнул, и на губах дрогнула усмешка. Вот оно, воплощение всех его тревог – мальчишка-подросток, не достающий ему до плеча. Теперь стало ясно, почему в дурацкий глазок ничего не было видно: гость был слишком мал ростом и стоял вплотную к двери, так что в обзор попадала разве что его взъерошенная макушка.

– Для тебя и я вполне сойду за взрослого, – огрызнулся Рома, резче, чем планировал, всё ещё отходя от адреналинового всплеска.

В этот момент из глубины квартиры появился Фёдор, на ходу снимая наушники. Он ещё не понял сути происходящего, но его отеческая радиолокация уже уловила напряжение в позе сына.

– Спокойно, – произнёс он ровным, усмиряющим тоном, мягко, но неоспоримо отодвинув Рому в сторону и заслонив его собой. Его широкая спина на мгновение стала живым щитом.

– Фёдор Никитин? – переспросил посыльный, уже без тени сомнения.

– Да, – отец кивнул, и в его голосе не было ни капли раздражения, лишь деловое доброжелательство.

– Вам письмо, – с торжественной важностью объявил парень и, словно совершая ритуал, достал из потёртой кожаной сумки конверт.

И вот он – предмет, так не вписывавшийся в их день. Конверт из плотной, почти картонной бумаги, перевязанный бечёвкой. И на нём – свинцово-серая сургучная печать. Рома, выглянув из-за отцовского плеча, замер. Его глаза округлились, а лицо вытянулось в немом удивлении. Он попытался разглядеть рельеф на печати, но отец уже взял послание, и детали скрылись в его ладони.

– Нужна ваша подпись, – продолжил церемонию почтальон.

Вместо безликого планшета или терминала для биометрического скана он протянул… обычную шариковую ручку. Фёдор взял её без колебаний и, придерживая конверт на дверном косяке, вывел на бумажной квитанции какую-то стремительную, нечитаемую закорючку.

Отец улыбнулся, и эта улыбка вышла странной – одновременно знакомой и отчуждённой. Он чуть обернулся к Роме, как бы делясь шуткой:

– Некоторые вещи, сын, требуют консервативного подхода.

Какие именно «вещи» – он не пояснил. Рома перевёл взгляд на паренька. Малый (даже нет, – малыш, Рома окрестил его про себя «малышом») собрал свои принадлежности с такой сосредоточенной, преувеличенной серьёзностью, что стало почти комично. Относился он к своей миссии с неподдельной, почти трогательной ответственностью.

И тут мысль настигла Рому, холодная и чёткая: в XXII веке бумажная почта – это архаизм, реликт, музейный экспонат. Ею теперь почти никто не пользовался. Хотя сам Рома всё же сталкивался с ней… год назад. Когда сам, ненадолго, стал таким же «малышом» с кожаной сумкой. Работа почтальоном для доставки бумажных писем. Платили необычно много, а условием было – не задавать вопросов. Он и не задавал.

Но пробудилось воспоминание не о самой работе, а о чём-то, что перекликалось с ней. Перед внутренним взором на миг всплыли улыбка, карие глаза, солнечный свет на асфальте… Жгучая, знакомая боль сжала что-то под рёбрами, и Рома резко выдохнул, прогоняя призрачный образ.

Получив подписанную бумажку, юный почтальон вежливо попрощался и скрылся в лестничном пролёте, его шаги быстро затихли.

Фёдор запер дверь. Он держал конверт не как обычное письмо, а как что-то хрупкое или очень важное. Не проронив ни слова, он направился в гостиную. Рому разбирало острое любопытство. Что это за таинственное послание, способное вернуть в их жизнь анахронизм в виде сургучной печати?

Постояв в прихожей ещё пару секунд, он всё же последовал за отцом. Тот уже сидел в своём кресле, лицо было задумчивым и хмурым, взгляд прикован к листу в руках. Конверт, теперь пустой, лежал на журнальном столике. Рома уставился на него. При близком рассмотрении рельеф печати был отчётливым: земной шар, опоясанный каким-то символом. Значение ускользало.

Не выдержав, Рома нарушил тишину:

– Пап… Что это за письмо? От кого оно?

Фёдор медленно поднял на него глаза. Это был странный, тягучий, оценивающий взгляд. Рома нечасто видел отца таким – не просто задумчивым, а будто стоящим на развилке, взвешивающим что-то очень тяжёлое. Стоит ли говорить? Или снова отмахнуться?

Наконец, отец глубоко вздохнул, и прервал напряжённое молчание.

– Ладно, – произнёс он тихо. – Наверное, пора начать с самого начала.

– Было бы неплохо, – тут же отозвался Рома, стараясь, чтобы голос не дрогнул от вспыхнувшей внутри надежды. Наконец-то! Объяснения, ясность, почва под ногами вместо этого зыбкого песка неизвестности. Он устал от этого до боли в висках.

Парень опустился в соседнее кресло, поймав отцовский взгляд. И тут его охватило внезапное сомнение. Фёдор смотрел на него слишком пристально, слишком серьёзно. А что, если правда не станет опорой? Что если она выбьет землю из-под ног окончательно?

Но даже эта мысль была лучше бесконечного ожидания. Неведение – вовсе не блаженство. Оно было тревожным, давящим и с каждым днём становилось всё более жутковатым. Рома был готов услышать всё что угодно. Лишь бы это было хоть что-то.

– Как ты думаешь, – начал Фёдор, и его голос приобрёл непривычную, лекторскую размеренность, – если Вселенная бесконечна, какова вероятность, что в ней, кроме нашей Земли, есть обитаемые планеты? Миры с разумной жизнью?

Рома нахмурился. Отец заходил слишком уж издалека. Связи между бесконечностью космоса и этим бумажным конвертом он пока не улавливал.

– А я тебе скажу, – Фёдор не стал ждать ответа. – Вероятность такова, что они не просто есть. Они есть точно. И мы с ними, оказывается, соседи по галактике.

Рома почувствовал, как в голове что-то щёлкнуло, но не встало на свои места.

– Пап, при чём тут это? И как это связано с письмом?

– Мир Эстерау, – произнёс отец, и это слово прозвучало в комнате как камень, брошенный в стеклянную тишину, – находится в звёздной системе Лаврентийский Перст. В Млечном Пути есть и другие цивилизации. Их истинные названия… я даже не смогу их выговорить. Они не для нашего речевого аппарата. Раньше это были мирные планеты. Но теперь они порабощены. Империей Эстерау.

– Нет-нет-нет, – Рома замахал руками, а на его лице расползлась нервная, неуверенная улыбка. – Это что, шутка? Лаврентийский Перст? Эсте… как там? Это новая космоопера?

Парень с надеждой посмотрел на отца, ожидая увидеть, как тот смеётся, но лицо Фёдора оставалось гранитной маской сосредоточенности. Ни тени усмешки. Да и шутить так – не в его характере. Вообще.

Улыбка сама собой соскользнула с губ Ромы.

– Эстерау, – повторил отец. – Можешь не верить, скоро сам всё увидишь. Потому я и не хотел тебе всего этого рассказывать раньше времени.

– Какого времени, пап? – голос Ромы срывался, ему никак не удавалось обуздать нарастающую панику, смешанную с абсурдом.

Он проигрывал в голове десятки сценариев – долги, преследование, тайная работа отца… Но пришельцы? Это было за гранью даже его буйного воображения.

– Может, всё-таки выслушаешь до конца? – произнёс Фёдор, и в его тоне зазвучала сталь, знакомая по редким, но суровым отцовским внушениям.

Рома сглотнул, заставил себя кивнуть. Сел глубже в кресло, сцепив пальцы, чтобы они не дрожали.

– Как я и сказал, Эстерайская империя поработила другие миры. Я бы мог поведать тебе обо всех планетах, уступивших эстерайцам, но, думаю, тебе для начала следует свыкнуться с мыслью, что земляне не одиноки в космосе. Хотя, лучше бы это было так… – отец тяжело вздохнул.

– Это ещё почему? Среди них есть гигантские слизни? Разумные жуки? Или что с ними не так?

– Нет, – Фёдор покачал головой. – В галактике Млечный Путь нет негуманоидной формы жизни. Все инопланетяне, о которых мне известно, относятся к биологическому виду «человек». Но среди них есть Эстерау. Их империя – непоколебимая гегемония галактики, чья военная и технологическая мощь не знает себе равных. Лишь аспартанские повстанцы до сих пор оказывают отчаянное сопротивление, хотя их шансы… близки к нулю. А родной мир корабля-Спирали в качестве сурового наказания и в назидание другим эстерайцы превратили в тюрьму и кладбище космических кораблей.

– Корабль-Спираль – оригинально звучит, – снова сорвался с губ Ромы саркастический комментарий.

– Мир-Спираль, – поправил Фёдор без тени раздражения. – Мигрирующий спиралевидный корабль. Его строителей изгнали с родной планеты. Чтобы создать гравитацию на таком гиганте, они закрутили его в спираль, используя центробежную силу.

– А, ну теперь всё окончательно ясно, – яд насмешки в голосе Ромы был густым, и отец не мог его не заметить, но лишь сдержанно хмыкнул.

– Остальные миры под жёстким контролем. Потому что только у Эстерау есть технология, позволяющая преодолевать межзвёздные расстояния быстрее света.

– А вот это уж точно ерунда какая-то, – снова не выдержал Рома и перебил отца. – Я, вообще-то, в школе учился, и прекрасно знаю, что скорость света нельзя превысить, потому что масса корабля станет бесконечной. И тогда энергии всей Вселенной не хватит, чтобы такую махину с места сдвинуть.

– Ошибаешься, – спокойно парировал Фёдор. – Законы физики, конечно, не нарушить. Но их можно… обойти. Они научились создавать экзотическую материю, которая сжимает пространство перед кораблём и растягивает его позади. Корабль, по сути, стоит на месте. Движется само пространство. Больше этой технологией не владеет никто. Именно поэтому в нашей галактике только эстерайцы – настоящие звездоплаватели.

Вопрос созрел в голове Ромы сам собой, вытеснив на мгновение научные возражения:

– Пап… если они такие могущественные, почему нас до сих пор не захватили? Почему мы вообще живы?

Странно, но мысли о пришельцах, о двигателях, искривляющих ткань реальности, начали потихоньку рассеивать его прежнюю, тупую тревогу. Это было чудовищно, невероятно, но… это было интересно. Куда интереснее, чем томиться в неизвестности. И хотя разговор с отцом напоминал бред сумасшедшего или сценарий эпического фильма, внутренняя дрожь в Роме поутихла. Он почти успокоился. Отчасти потому, что в существование всего этого просто не верил. Но главное – папа говорил с ним.

Фёдор был человеком дела, а не слов. Молчаливым, закрытым, рано овдовевшим отцом, который считал, что лучший урок – это пример, а не нотация. Таких вот, долгих, откровенных разговоров между ними почти не водилось. И в этой нелепой, фантастической беседе Рома с болезненной остротой почувствовал её ценность.

– Хороший вопрос, – отозвался Фёдор. – Наши разведчики, которым удалось задержать эстерайских шпионов на Земле, а позже и перевербовать некоторых из них, получили доступ к их планам. Ещё полвека назад мы узнали: их цель – вторжение с флотами, и изощрённый коварный удар. Они обрушат на наш мир пандемию. Мы раскрыли сроки и природу боевого вируса.

Он сделал паузу, давая словам осесть. В воздухе повисла тяжёлая, почти осязаемая тишина.

– У нас, землян, нет иммунитета к инопланетному вирусу. Совсем. Никакой возможности выработать антитела. Сначала симптомы будут обманчиво лёгкими: головная боль, температура, всё как при сильном гриппе. Даже наступит временное улучшение – ложная ремиссия. А потом… – Фёдор сжал кулак на колене. – Начнётся вторая фаза. Температура подскочит до критической. Рвота, истощение, человек будет таять на глазах. А следом… ментальный коллапс. Спутанность сознания. Провалы в памяти.

– А потом?.. – тихо спросил Рома, хотя ответ уже словно прозвучал, страшный и неизбежный.

– Потом? – отец горько усмехнулся. – Всё зависит от удачи, которой у заражённого не будет. Психические расстройства неизбежны – вирус целенаправленно атакует нейронные связи. Кто-то впадёт в беспричинную ярость, кто-то – в животную панику. Галлюцинации станут новой реальностью. Но в семидесяти процентах случаев… наступит самый страшный исход. Не агрессия, а угасание. Когнитивные функции откажут одна за другой. Мышление деградирует до уровня… до уровня младенца. Тяжёлая умственная отсталость. Потеря речи, навыков, личности. Останутся только базовые реакции: голод, дискомфорт, сон. Они превратятся в пустые оболочки, в биомассу, которая медленно угасает от истощения. Остальные тридцать процентов сохранят способность думать, но их разум станет клеткой. Бесконечная тревога, паранойя, галлюцинации, агрессия к себе и другим. Смерть в любом случае будет финальной точкой – либо от полного упадка сил, либо от рук таких же обезумевших соседей.

Воображение Ромы, до этого буйное и абстрактное, вдруг заработало с фотографической чёткостью. Не пришельцы на летающих тарелках, а тихий, ползучий ужас. Он увидел это. Пустые, ничем не осмысленные глаза бывших людей. Их бесцельное блуждание по улицам с трещинами асфальта, заросшими травой, нечленораздельное мычание вместо речи. Мир не в огне сражений, а в гниющем застое: брошенные машины, разбитые витрины, ветер, гуляющий среди обломков цивилизации. Это была не героическая война, а медленный конец.

– Откуда… откуда такие подробности? – вырвалось у Ромы, и его собственный голос показался ему сиплым. Холодок, начавшийся где-то у основания черепа, теперь полз вниз по позвоночнику. – Они… они уже испытали это на ком-то?

– Нет, – твёрдо ответил Фёдор, но его твёрдость уже не успокаивала. – Это пока только планы применения биологического оружия против нас. Но сроки… сроки уже определены. Возможно, у нас есть два года. Не больше.

– Я… я всё равно не могу в это поверить, – прошептал Рома, мотая головой, будто пытаясь физически стряхнуть с себя налипшие образы кошмара.

– Скоро ты сам всё увидишь.

– Увижу что? – голос Ромы сорвался на полтона выше. Его нервная система, доведённая до предела, искала выход в знакомом, почти подростковом сарказме. – Что мы, дадим им бой? Пойдём сражаться с инопланетными захватчиками, как в старом голографическом боевике?

Его усмешка прозвучала хрипло и неубедительно, застряв где-то между страхом и отчаянием.

Рома всегда безоговорочно доверял отцу. Фёдор был человеком слова, честным до мозга костей. Но эта история… она переходила все границы правдоподобия. В неё было невозможно поверить. Это чувство – разлом между слепым доверием и здравым смыслом – разрывало его на части.

Папа печально улыбнулся, словно читая его мысли.

– Партия милитаристов, сынок, поддержала бы твой боевой настрой. Но битвы не будет. Не будет поля брани. Вирус, который они используют, обладает стопроцентной заражаемостью. Они применят все векторы: заражённую пыль, которую разнесёт ветер; животных-переносчиков; классический воздушно-капельный путь, который за недели опустошит города. Они отравят водопровод и в самоизоляции отсидеться не удастся. Пострадают все. А обезвредить эстерайские космические корабли тоже не получится. Параметры сигнатур их боевых кораблей настолько малы, что объект практически невозможно обнаружить средствами слежения в диапазоне существующих волн. Особые стелс-системы делают их призраками для наших радаров. Сбить нечего. Отразить нечего. Остаётся только один вариант. Бегство.

– Что?! – Рома подскочил, будто его ударило током. Кресло с грохотом откатилось назад. – Нет. Это уже слишком. Это…

– И мы летим, – тихо, но с невероятной, каменной твёрдостью произнёс Фёдор. – Я внёс пожертвование в фонд оборонного комплекса Объединённого Космического Флота. В обмен мы получили два билета. На корабль «Мурманск». Он станет нашим новым домом.

Мир под ногами Ромы поплыл. Он отшатнулся от отца и зашагал по комнате, нарезая слепые, нервные круги, как зверь в клетке. Каждый удар сердца отдавался в висках гулким стуком.

– Сынок, я понимаю… – начал Фёдор, его голос стал мягче, пытаясь нащупать связь.

– Ты ничего не понимаешь! – мысль вырвалась наружу прежде, чем Рома смог её обуздать. Он замер, сжав кулаки. Потрясение было всеобъемлющим. Одним махом перечёркивалась вся его жизнь, всё будущее, которое он себе представлял.

– Там всё будет, как здесь, – попытался его успокоить отец, перейдя на почти умоляющий тон. – Ты поступишь в военную академию, как и мечтал! Найдёшь друзей… любовь…

– У меня уже есть любовь… – попытался возразить Рома, но в его голосе, вопреки желанию звучать твёрдо, дрогнули нотки отчаяния.

Отец не стал спорить. Он лишь посмотрел с бездонным, печальным сочувствием, и эта молчаливая понимающая улыбка была страшнее любых слов.

– Я знаю, сынок. Знаю. Но она… она навсегда останется здесь, на Земле. – Он произнёс это с невероятной, щемящей нежностью, но за ней чувствовалась незыблемая, стальная правда. – А впереди нас ждёт другая жизнь. Новые горизонты. Кто знает, что приготовила для нас судьба среди звёзд?

Рома замер, пытаясь перевести дух и совладать с накатившей лавиной чувств.

Воздух гудел в ушах, а сердце бешено колотилось в груди. Комната, отец, этот странный конверт – всё это сжалось в один тугой, невыносимый узел в его горле.

– Мне… мне нужно выйти. Пройтись, – выдохнул он, уже отворачиваясь. Краем глаза он заметил, как отец поднялся, чтобы что-то сказать, остановить, но Рома не дал ему шанса. Он схватил со стола мобильник и, не глядя, выскочил в прихожую, а затем – за дверь квартиры. Спиной Рома ощущал полный беспокойства и вины отцовский взгляд.

На лестничной клетке, в прохладной полутьме, он наконец остановился, прислонившись лбом к холодной бетонной стене. Информация обрушилась на него ураганом, сметая все опоры. Космические корабли. Инопланетные захватчики. Смертельный вирус. Бегство.

Неужели это правда?

Но зачем отцу, самому честному и прямому человеку, которого он знал, сочинять такое? Это было не в его характере. И в этом заключался самый страшный парадокс: абсурдность сказанного вступала в смертельную схватку с абсолютным доверием к сказавшему.

Поверить он пока не мог. Но и отрицать уже не получалось.

Стряхнув оцепенение, Рома толкнул тяжёлую дверь подъезда и вышел на улицу. Вечерний воздух Североморска ударил в лицо свежестью, пахнущей морем и металлом. Не думая, почти на автомате, он свернул и зашагал прочь от дома, в сторону северной окраины города, туда, где огни были реже, а небо – светлее, но, как ему теперь казалось, гораздо, гораздо обманчивее.

Руки дрожали. Рома сунул их поглубже в карманы ветровки, но дрожь была не от холода – она шла изнутри, мелкая и предательская. Прохладный морской воздух Североморска, резкий и солёный, казалось, выдувал из головы последние мысли, оставляя только пустоту и гул. Была середина июля, но здесь, на краю залива, веяло такой сырой прохладой, что он невольно ёжился. Ноги несли его сами, без цели и маршрута, лишь бы двигаться, лишь бы физическое движение заглушило метания сознания. Ему отчаянно хотелось, чтобы мир снова съёжился до простых, детских размеров, где пришельцы существовали только на экране, а самое страшное, что могло случиться, – это двойка по физике.

Очнулся он на пристани «Морозная». Сам не понял, как добрался до Кольского залива Баренцева моря, но это место, знакомое до боли, будто само позвало его. Здесь всё было настоящим, осязаемым – и поэтому особенно хрупким.

Несмотря на ранний вечер, пасмурное небо уже нависало низко и серо, растягивая хмурые сумерки. Дневной свет, белёсый и плоский, ещё боролся с наступающей тьмой. Море, тёмно-свинцовое, не штормило, а глухо волновалось, вздымая невысокие, тяжёлые волны. Ветер срывался с просторов залива, принося с собой не летнее тепло, а пронизывающую морскую свежесть, и безжалостно трепал Ромины русые волосы. Он опустился на влажную от мороси скамейку – ту самую, с которой открывался самый беспощадный и честный вид. Не на красоту, а на вечную работу стихии.

Взгляд зацепился за рыбацкую лодку, подпрыгивающую на волнах. И из глубины памяти, будто в ответ на этот образ, всплыло другое. Он, мальчишка, в компании дедушки, стоит на этом же причале и машет рукой уходящему в туман судну. На нём – отец. Тогда Фёдор ещё ходил в море, а потом красил атомные ледоколы в Мурманске.

Тогда же отец говорил, что по знакомству устроился на добычу никеля, суперсплавы на основе которого использовались в аэрокосмической промышленности.

В голове вдруг прояснилось: «Так вот, значит, откуда папа мог узнать о пришельцах». Раньше Рома и не думал, что его отец как-то связан с космосом. Но теперь паззл в его голове сложился. И он пугал до дрожи. Он означал, что история отца – не бред, не ошибка. Правдивость истории подтверждалась скрытыми до поры связями папы.

А значит, всё, во что Рома отказывался верить, – чистая правда. И человечеству, этой шумной, нелепой, безумно дорогой ему цивилизации, осталось от силы пару лет.

Стало муторно и холодно, будто внутренности промокли насквозь этой июльской прохладой. Он смотрел на залив, пытаясь найти в монотонном движении волн хоть каплю успокоения, но оно не приходило. Вместо него пришла другая память.

Они с Дианой тоже сидели здесь. Не на скамейке, а прямо на тёплых от летнего солнца досках причала, свесив ноги. Распевали что-то дурацкое и громкое, наперебой. А потом она, смеясь, неловко рванулась за упавшей заколкой и бухнулась в воду. Он, не раздумывая, нырнул следом. Вынырнули оба, отплёвываясь от солёной воды, продрогшие до костей, но от смеха не могущие остановиться. Вспоминая тот вечер, уголки губ Ромы сами собой дрогнули в подобии улыбки.

Но улыбка умерла, не родившись. Память, как клыкастая хищница, вцепилась в него и потащила дальше – к финалу. К нелепости. К остроконечной ледяной глыбе, сорвавшейся с крыши где-то в другом конце города. Она оборвала жизнь Дианы, раздробила на осколки семнадцать прожитых лет и все немыслимые, возможные варианты будущего, которое теперь навсегда останется неслучившимся.

«Смерть, – подумал Рома с новой, леденящей ясностью, – всегда нелепа. Она не приходит вовремя. Люди покорили смертельные болезни, но их продолжают убивать случайности. Абсурдные, бессмысленные, как упавшая сосулька».

Гибель всего человечества – это такая же нелепость. Тот же абсурд. Такого попросту не должно происходить. В этом была какая-то фундаментальная ошибка, поломка в самом механизме бытия. Мир сломался. Но озарение настигло его сейчас, на холодном ветру: сломался он не сегодня. Он дал трещину ещё тогда, когда перестала биться жизнь Дианы. И всё, что случилось после, – лишь продолжение этого надлома.

И тут внутри у парня что-то перевернулось. Не страх, а яростное, почти физическое отторжение. «Улететь. Просто улететь. Куда угодно. Главное – прочь отсюда».

Когда Рома поднялся, чтобы идти обратно, то заметил, что окончательно стемнело. Пасмурный вечерний свет растворился без остатка, сменившись густой, почти осязаемой чернотой. Домой он добрался затемно, на автопилоте, не замечая пути. Перед тем как толкнуть тяжёлую дверь подъезда, запрокинул голову и посмотрел вверх.

Звёзды. Холодные, немые, бесчисленные точки на чёрном бархате неба. Что они сулили его виду? Спасение или погибель?

В детстве, увлёкшись астрономией, Рома узнал красивое, таинственное слово – «эфемерида». Оказалось, это вычисленные координаты небесного тела для наблюдателя с Земли. Таблицы, в которых учтены гравитация, возмущения, искривление пространства-времени. Но люди видят не сами звёзды. Они видят только их свет. Фотоны, вырвавшиеся из ядерных топок тысячи, миллионы лет назад. А сами эти звёзды могли уже давно угаснуть, превратиться в пепел или коллапсировать в ничто.

«Мы строим свои маршруты по координатам давно умершего света. Выходит, эфемерида – это координаты призрака, – подумал Рома, не отрывая взгляда от холодного мерцания. – Координаты воспоминания о том, чего уже нет.

И могут ли у света, у этого эфемерного потока, у воспоминания о звёздах – быть вообще какие-то настоящие координаты? Или мы, сами того не зная, всю свою историю пытаемся составить карту, опираясь лишь на отблески угасших солнц?»

Это предстояло выяснить. Там, среди звёзд. В новом мире, который начинался завтра. Мире, построенном на эфемеридах угасшего света и надежде, которая, возможно, была такой же призрачной.

Прощай, Земля

На следующий день Рома проснулся раньше обычного – сон был тревожным. Он не видел кошмаров в привычном смысле – ему снился полёт. Чистый, беззвучный полёт сквозь абсолютную, густую черноту. И только впереди, в бесконечной дали, сияли звёзды – холодные, разноцветные, манящие. Но даже во сне его сознание цеплялось за горькое предположение, сделанное вчера на пристани: он летит в никуда. Тех солнц, чей свет он видит, уже давно нет. Он гонится за призраками.

На кухне его уже ждал Фёдор. Он сидел за столом, медленно пил чай из белой керамической кружки. Пар от напитка поднимался тонкой струйкой, растворяясь в тихом утреннем свете. Увидев сына, отец лишь кивнул и жестом указал на стул напротив.

– Я вчера не успел сказать самого главного, – начал он без предисловий.

Рома замер у порога. Холодный ком снова встал в горле. Вчерашний рассказ – это ещё не всё?!

Ему бы смириться с тем, что уже обрушилось – с пришельцами, вирусом, бегством. Подумать об этом без паники. А тут…

Подавив подкатывающую волну паники, он подошёл к чайной машине. Движения выходили резкими, угловатыми. Схватил горячую чашку, та едва не выскользнула – ладони обожгло, но почему-то эти ощущения как раз заставили прийти в себя. В конце концов, беспокоиться о случившемся бессмысленно. Факт уже существует, знаешь ты о нём или нет.

– Я тоже хотел спросить, – Рома сделал большой глоток почти кипятка. Жидкость обожгла язык, но тепло, разлившееся внутри, успокаивающе сжало спазм в желудке. – Откуда ты всё это знаешь? Донесения разведки, инопланетяне… Это же не уровень вечерних новостей. Это государственная, нет, общечеловеческая тайна.

– Не из новостей, – просто подтвердил Фёдор.

– Это благодаря твоей работе? Никель, суперсплавы для космоса? – выпалил Рома, озвучивая вчерашнюю догадку.

Отец лишь молча кивнул, потягивая чай. Он не торопился, будто давая сыну время впитать этот простой, но красноречивый факт: да, всё так. Он был в курсе уже давно.

– Ты всё верно понял, – наконец произнёс Фёдор. Его взгляд стал отстранённым, будто он смотрел сквозь стену кухни в прошлое. – Права была моя мать.

– Бабушка? – Рома непроизвольно наморщил лоб. – Но она… я же даже не видел её. Она умерла ещё до моего рождения.

– Но кое-что от неё в тебе есть, – отец посмотрел на него оценивающе, почти по-научному. – Интеллект. Пытливость. Она была одержима идеей. Усилить разум, поднять человеческий потенциал до небес. Любой ценой. Импланты, когнитивные стимуляторы, генетические модификации… Она участвовала во всех экспериментах, какие только могла найти. Но ей всегда было мало. Она вмешалась даже в мой геном, когда я был ещё эмбрионом. Ждала гения. Не вышло. Но, видимо, семя упало в почву, чтобы дать росток через поколение. Ты, сынок, с каждым днём подтверждаешь её правоту. Не зря она рисковала.

Голос Ромы прозвучал приглушённо и мрачно:

– А в итоге это её и убило. Ты же рассказывал. Побочные эффекты, отказ органов…

– Генная инженерия, – перебил его Фёдор, его тон снова стал лекторским, – позволила не только лечить болезни. Она… разбудила в некоторых людях дремлющие псионические способности. Телепатию, телекинез, ясновидение. Эти силы направляют на благо прогресса.

– Но бабушке нужно было не это, да? – Рома почувствовал, как по спине ползёт холодок другого рода. Не страха перед внешней угрозой, а отвращения к тому, что касалось его лично, его самой сути. – Она не хотела разбудить скрытое. Она хотела создать новое. Изменить код. И её «пожелания»… они сработали. Но не на тебе. Незначительно – на мне.

– Ну почему же незначительно? – отец мягко, почти с гордостью пожурил его. – Ты – носитель безупречного, отредактированного генома. Риски психологических отклонений сведены к нулю. Интеллект выше среднего. Несгибаемая воля, устойчивость психики, физическое здоровье… Ты – проект практически идеального, сбалансированного человека.

– И именно поэтому таких как я прозвали Универсальными носителями, знаю. Однако, пробуждение псионической способности даже у таких как я – везение высшего порядка, происходящее в одном случае из ста. И мы с тобой прекрасно знаем, что место в этой статистике я занимаю неутешительное.

Он посмотрел на отца прямо, ожидая увидеть в его глазах разочарование, ту самую холодную оценку не до конца удавшегося эксперимента второго поколения.

Но Фёдор лишь отпил чай. Его лицо, как всегда, было спокойным, почти безмятежным. Тишина в кухне сгустилась, и её нарушало лишь размеренное шипение чайной машины. Рома, никогда не знавший бабушку, вдруг почувствовал на себе тяжесть её амбиций и призрачную вину за её гибель. Он был её наследием. И её провалом. И теперь это наследие должно было спасаться на краю галактики.

Вдруг, сквозь горечь от осознания себя «проектом», пробилась другая, странная мысль. Роме стало почти завидно. Отец хоть помнил свою мать. У него были лица, голоса, запахи из прошлого. И в случае потери близкого, память – это единственное, что у человека остаётся. У самого Ромы не было ничего. Ни одного образа, ни одного «а помнишь». Его мать исчезла в тот же миг, когда он появился на свет, оставив после себя лишь пустоту, которую невозможно заполнить.

Он часто ловил себя на этой мучительной игре: а что, если? Как бы сложились эти восемнадцать лет – все 6550 дней – будь рядом с ними тот самый, так рано ушедший человек? Целые пласты времени, целые миры опыта могли бы сложиться иначе. Он интуитивно чувствовал: да, был бы счастливее. Хотя бы на чуть-чуть.

И уж точно он был бы сейчас счастливее, если бы не погибла Диана.

Мысль ударила с новой, беспощадной силой: просто какой-то злой рок. Каждый мужчина в их семье терял свою любимую. Дед – бабушку. Отец – мать. Он сам – Диану. Это было похоже не на случайность, а на наследование какой-то уродливой, фатальной черты. Родовое проклятие, выжженное в генах рядом с редактированным «идеальным интеллектом».

Парень молча допил чай, чувствуя, как горький настой смешивается с горечью внутри. Язык заплетался от вопросов, которые кричали в голове: «Почему? За что? Почему бабушка, мама, Диана?..» Но спрашивать было бессмысленно. Ответов не знал никто.

– Так что ты вчера не сказал? – резко, почти грубо спросил он, пытаясь собственный внутренний голос заглушить внешним разговором. Любой разговор сгодится, лишь бы не эта пустота.

– Завтра мы покидаем Землю, – произнёс Фёдор. Тон его был настолько будничным, настолько обыденным, что на мгновение Рома не понял. Так говорят о том, что завтра нужно сдать отчёт, заехать в магазин или вызвать сантехника. Парень даже машинально огляделся по сторонам, ища сломанный кран или мигающую лампочку.

– Что… завтра?

– Я ведь говорил вчера. У нас два билета на корабль «Мурманск», – повторил отец, как аксиому.

– Два билета… – Рома эхом повторил слова, мозг отчаянно пытался осмыслить их. – На… корабль. Космический корабль?!

– А на какой же ещё? – в уголке рта Фёдора дрогнула незаметная усмешка. Будто и правда, других кораблей в природе не существовало.

– Да ну, свихнуться можно! – Рома подскочил, стул с грохотом отъехал назад. Но сил ни на что больше не хватило. Он тяжело опустился обратно. – И… куда? Куда можно улететь от целой империи? Не на Марс же, его за час заметут.

– В другую звёздную систему, – ответил Фёдор с пугающим спокойствием.

В голове Ромы щёлкнули, как на калькуляторе, цифры из школьного курса астрономии. – Это же… это невозможно! До ближайшей звезды – четыре световых года! Четыре года лететь со скоростью света! У нас нет таких двигателей! Их нет ни у кого, кроме…

– Кроме эстерайцев. Верно, – отец кивнул. – Сверхсветовых двигателей у нас нет. Лететь придётся долго. Очень долго.

– Пап, это… это бред, – на лице Ромы расползлась нервная, беспомощная улыбка. Он впился взглядом в отца, в последней надежде увидеть в его глазах огонёк хоть какой-то шутки, признака того, что это чудовищное испытание для его психики. Но нет. Второй день подряд отец рассказывает ему сказки, которые оказываются страшной, неопровержимой правдой.

– Просто собери вещи, – сказал Фёдор. Это прозвучало не как просьба, а как последняя, не подлежащая обсуждению инструкция.

– А… ну да. Чемоданы собрать, – Рома кивнул, и его улыбка стала совсем стеклянной, неживой. Спорить не было смысла. Всё равно завтра всё разрешится. Но мысль о том, что отлёт не через год и не через месяц, а уже завтра, действовала парадоксально: не мобилизовывала, а парализовала. Огромная, необъятная проблема сжималась до размера простого, бытового действия: упаковать чемодан.

– Да, – Фёдор тоже позволил себе небольшую, обнадёживающую улыбку. – Вещи надо собрать. Все.

На последнем слове он сделал почти неуловимый, но твёрдый акцент. И Рома снова кивнул – разум, доведённый до предела, капитулировал. Какой смысл сейчас думать о том, сколько лететь? Всё решится завтра. А сегодня нужно просто… собрать вещи.

Рома собрал со стола чашки, опустил их в пароочиститель. Механический жест. И пока машина с тихим шипением делала своё дело, его ум, наконец освободившись от паники, задал первый практический вопрос: а что, в самом деле, взять с собой, улетая навсегда? Список в голове оказался до смешного, до жуткого коротким.

– А если я не хочу улетать? – вдруг спросил он, прищурившись с напускной хитростью. – Если мы всё же дадим бой? Или… или тебя могли обмануть. Вдруг никаких эстерайцев нет? Всё это чья-то больная фантазия?

– Не могли, – ответил Фёдор коротко и безапелляционно. – А ты почему не хочешь лететь? Разве тебя что-то держит здесь?

Простой вопрос, заданный ровным голосом, обрушился на Рому как ведро ледяной воды. Он заставил взглянуть внутрь себя – и увидеть пустоту.

Они с отцом никогда не были близки в общепринятом смысле. Их общение строилось на делах, фактах, редких, скупых на эмоции разговорах. Рома не делился сокровенным, да и потребности такой не чувствовал. Возможно, поэтому и в школе не обзавёлся друзьями – он не конфликтовал, но выстраивал невидимый барьер, за которым держал всех на расстоянии.

Единственным человеком, кто этот барьер преодолел, был дед. Но он умер пять лет назад. После этого Рома, сам того толком не замечая, отстранился от мира ещё больше.

Исключением стала Диана. Но и её он потерял.

И только сейчас, под простым вопросом отца, до него с мучительной ясностью дошло: единственным близким человеком для него в целом мире остался вот этот молчаливый мужчина, сидящий напротив за кухонным столом. И даже если между ними иногда повисает неловкое молчание, и они отводят взгляды, друг у друга есть только они. А если так… то что, в сущности, держит его на Земле? Могила девушки, которую он не смог защитить? Пустая квартира? Призраки друзей, которых у него никогда не было?

На его лице появилась едва уловимая, кривая улыбка, больше похожая на гримасу.

– А, в самом деле, – сказал он, и в голосе зазвучала странная, отрешённая лёгкость. – Летим. К Альфе Центавра, в Туманность Андромеды. Да хоть в чёрную дыру, мне уже всё равно.

– Мне нравится твой настрой, – улыбнулся в ответ Фёдор. – Но в чёрную дыру – не стоит. Говорят, падение может длиться вечно. А у нас нет вечности в запасе.

– Ну да, надо же пригодную для жизни планету найти… – Рома нарочито бодро хлопнул себя по коленям, пытаясь ухватиться за технические детали, как за спасательный круг. – Кстати, этот наш «Мурманск»… он хоть до субсветовой скорости разгоняется? А то помнится, один зонд в прошлом веке летел до границ системы сорок четыре года. Целую жизнь.

Фёдор снова помрачнел. Он отвернулся и принялся бесцельно перебирать вещи на столешнице, будто решая, что взять, а что нет – хотя минуту назад говорил «все». Его движения были механическими. Он вынул из очистителя блестящие, стерильные чашки и поставил их на полку, на своё место.

Рома с удивлением наблюдал за этим. И только сейчас вспомнил: эта посуда – не их. Она принадлежит хозяевам квартиры. Забирать её нельзя. А своих вещей, по-настоящему своих, вещей с памятью и историей, оказалось до обидного мало. Несколько книг, пара футболок, старый планшет. Вся жизнь, умещающаяся в одну дорожную сумку.

Молчание нарушил Фёдор. Он заговорил снова, будто продолжая мысль вслух, уклоняясь от прямого ответа на вопрос о скорости.

– Почти пятьдесят лет велось строительство кораблей. Учтены все возможные осложнения, – сказал он, складывая в картонную коробку какие-то документы. – НАСА, Роскосмос, индийская «Сансара», китайская, арабская космические программы объединили усилия. Военные и исследовательские корабли названы в честь выдающихся учёных и космонавтов. А гражданские корабли, те, что повезут людей… их называли в честь городов. В честь домов, которые мы оставляем. Мы из Североморска, Мурманской области. Поэтому наш корабль – «Мурманск».

Рома усмехнулся, но в усмешке уже не было прежнего сарказма, лишь усталое недоумение.

– Даже наш забытый богом городок с населением едва ли в 50 тысяч человек, у Кольского залива, строил себе летательные аппараты? В участие городов федерального значения ещё хоть как-то верится, но тут…

Фёдор остановился, коробка в его руках замерла. Он посмотрел куда-то мимо сына, в стену, за которой лежал бескрайний и обречённый мир.

– Все, кто могут, пытаются выжить, сынок. Таких «североморсков» по всей планете – тысячи.

– И как всё это удалось сохранить в тайне? – спросил Рома, наблюдая, как отец методично укладывает в дорожную сумку туалетные принадлежности.

Фёдор на секунду замер с тюбиком зубной пасты в руке.

– Ну… Полностью засекретить, конечно, не получилось. Оставшиеся за бортом могли увидеть, как корабли улетают без них. Светимость солнца увеличилась, участились вспышки. И обывателям внушили, что особенно боязливые денежные мешки решили улететь с родной планеты, которую могут выжечь гамма-лучи особенно яркой вспышки. Об истинных целях, пассажирских перевозках и масштабах близящейся войны с Эстерау простым людям мало что известно.

– И это не вызвало бучу? – голос Ромы дрогнул от непонимания. – Легче же было пустить слух про пришельцев – всё равно никто не поверил бы. Зачем освещать историю про богачей?

– Кто знает? – Фёдор развёл руками. – Но поскольку утечки информации избежать не удалось, кое-где наблюдаются серьёзные волнения. Люди малообеспеченные недовольны сложившейся ситуацией из-за несправедливой продажи билетов, озлоблены, не согласны с тем, что возможность спастись доступна лишь богатым, – пояснил папа. – Говорят, в крупных городах взлётные площадки космодромов оцеплены. Солдаты охраняют территорию с автоматами наперевес. Важно удержать людей от массовой паники, иначе это приведёт к неистовому бунту и к жертвам. Такие потрясения не помогут отлёту.

– Пап… они просто хотят жить, – тихо сказал Рома. И вдруг острая, тошнотворная волна неприязни накатила на него самого. Он почувствовал её вкус – медный и горький – на языке. Вот она. Правда. Они с отцом купили себе место в ковчеге. А те, у кого нет миллионов, останутся ждать конца. Как скот на заклании.

Возмущение подступило комком к горлу, но слова застряли. Какой смысл? Мир и правда далёк от совершенства. Будь в нём справедливость, Диана была бы жива. Эта простая, жёсткая логика усмиряла протест, но не могла убить чувство стыда. Он посмотрел на отца. Тот продолжал укладывать вещи – спокойно, рационально, как будто обсуждал погоду. Это спокойствие вдруг показалось Роме чудовищным.

Фёдор почувствовал на себе этот взгляд, полный немого укора. Он не обернулся. Лишь тяжело, с присвистом выдохнул, будто воздух в лёгких вдруг стал тяжёлым, и отвернулся к шкафу. Принялся с необычайной тщательностью сортировать футболки, будто в этом был сокровенный смысл.

Напряжение повисло в воздухе, густое и липкое. Рома заставил себя отойти. Привычка – дедовская привычка. Когда назревала ссора, старик просто разводил их по разным комнатам, давая остыть. Теперь, без него, они научились делать это сами. Молчание было не поражением, а перемирием.

Через некоторое время заговорил Фёдор. Его голос из-за спины прозвучал приглушённо, как будто он обращался не к сыну, а к тем футболкам.

– Для большинства билеты недоступны. Это факт. Но ты должен понять масштаб, Рома. Стоимость… – он запнулся, подбирая слова. – Сорок девять лет судостроительные верфи на геостационарной орбите Земли строили жилищные и военные космолёты. Это целые ковчеги, плавучие города с гравитацией, экосистемами. Их нельзя было построить на Земле – они никогда бы не оторвались. Их строили там, наверху. А чтобы нам до них добраться, нужны были тысячи взлётно-посадочных аппаратов. Представь эти цифры. И теперь представь, что каждый билет – это не просто место. Это кусок этого города, выкованный в космосе. Его нельзя просто раздать.

Фёдор замолчал, его пальцы сжали край футболки. Он, казалось, боролся сам с собой, подыскивая ещё аргументы в этой тяжёлой, невыносимой дискуссии.

– Хотя… это не совсем «только деньги», – произнёс он тише, как бы делая уступку. – Была программа. Обязательная квота. Учёных, врачей, инженеров высочайшего класса – тех, без кого флот не выживет и дня, – брали вне очереди. Со всеми семьями. Бесплатно. Для них билеты были не товаром, а… служебным предписанием. Потому что они – часть уравнения выживания. Как система рециклинга воды или ядерный реактор. Без них всё это железо – просто груда мусора, летящего в никуда.

Он наконец обернулся, встретившись с сыновним взглядом. В его глазах не было торжества – только усталое понимание этой чудовищной, но, видимо, необходимой арифметики.

– Так что да, сынок. Места продавали. Но места ещё и заслуживали. Те, кто мог заплатить за будущее деньгами, и те, кто мог заплатить за него знаниями. Остальным… Остальным не хватило ни того, ни другого. И в этом уравнении для миллиардов просто не нашлось переменной.

Рома слушал, глядя в окно на серое небо. Он представлял. Не цифры. Он представлял холодный, безвоздушный мрак. Искусственное солнце в металлических отсеках. Армаду сияющих громадин, замерших в темноте в ожидании своего последнего пассажира. Это было величественно. И от этого было в тысячу раз страшнее.

И самое страшное – осознавать себя этим «последним пассажиром». Не гением, не спасителем, не тем, кто заслужил. Он был здесь только потому, что его отец когда-то добывал никель и, видимо, платил. Он был грузом, балластом в этой чудовищной арифметике спасения. Эта мысль не просто не сделала ему легче – она сдавила горло жгучим стыдом.

И когда Фёдор, словно не замечая этой внутренней бури, снова заговорил, его слова прозвучали как последняя капля.

– Это колоссальные финансовые затраты – поверь мне, я знаю о чём говорю, – продолжил отец, возвращаясь к безопасной, далёкой от морали теме цифр. – Ведь я красил обшивку ледокола, при всей-то площади его корпуса! Как думаешь, сколько стоила всего лишь краска для этого? А ведь это не самая большая статья расходов. Каждый посадочный модуль для новой планеты, каждый литр воды в системе рециклинга – это не просто предметы. Это тонны ресурсов, выведенных на орбиту. И это лишь начало. Первые модули придут в негодность, их заменят, и это тоже…

– Папа!

Рома резко перебил его. Голос его сорвался, прозвучав хрипло и неестественно громко в тишине кухни. Ему было плевать на краску, на модули, на экономическую целесообразность. Всё это было лишь прикрытием, дешёвым оправданием для того, чтобы не говорить о главном – о той бездне, в которую они шагали.

– Хватит про деньги! – он почти крикнул, вставая. – Скажи мне прямо. Сколько? Сколько лет нужно, чтобы долететь туда, где можно найти подходящую планету? Десять? Сто? Тысяча?

Фёдор замолчал. Его взгляд скользнул мимо сына, уставясь в стену, за которой лежал весь их обречённый мир.

– Не найдём мы, найдут наши потомки, – тихо ответил отец.

Рома почувствовал, как пол уходит из-под ног. Взгляд его упал на спортивную сумку, где поверх аккуратно сложенных вещей лежал стеклянный куб. Внутри него трёхмерная проекция Дианы медленно вращалась под вечным, запрограммированным дождём. Боль от воспоминаний кольнула Рому под рёбра, острая и живая.

Чтобы заглушить её, он снова набросился на отца, уже почти с отчаянием:

– Когда? Когда они применят это оружие? Ты говорил, год-два. Значит, у нас есть время! Может, не всё ещё…

– Время не для нас, Рома, – перебил его Фёдор, и в его голосе впервые прозвучала непреклонная, стальная нота. – Время для них. Для тех, кто полетит дальше. Мы – семя. Мы летим, чтобы пронести это семя сквозь пространство и время. Чтобы жертвы – те, что уже были, и те, что будут, – не были напрасны. Чтобы вложения окупились не деньгами, а будущим. Их будущим.

– Насколько. Долго. – Каждое слово Рома выстукивал, как гвоздь. Терпение лопнуло. Ему нужна была цифра. Любая. Чтобы наконец понять бездну, в которую они шагают.

Фёдор закрыл глаза на секунду, будто собираясь с силами.

– Это будут корабли поколений, – произнёс он старомодный, книжный термин.

– Что? – Рома не понял. Но что-то холодное и тяжёлое уже начало сковывать грудь.

– Полёт, который начнём мы, закончат… наши дети. Внуки. Праправнуки. Те, кого мы никогда не увидим.

Слова ударили колокольным звоном. Мозг Ромы отказывался складывать их в осмысленную картину. Он слышал каждый звук, но смысл ускользал, как вода сквозь пальцы.

– Праправ… Что? То есть мы… мы не… – он схватился за голову, пальцы впились в русые волосы, сдирая кожу с висков. Дыхание участилось, стало поверхностным и шумным. – Это же… это навсегда. Мы никогда…

– За пределы Солнечной системы мы выйдем лет через пятнадцать-двадцать, – как будто что-то объясняя, продолжил отец.

– НИКОГДА! – крик вырвался из горла Ромы сам собой, рваный, истеричный. – Пап, ты слышишь себя? Никогда! Мы сгниём в этой… этой консервной банке! Ты говорил о новых мирах, а это ловушка! Могила, которая будет лететь миллионы лет!

Воздух перестал поступать. В груди сдавило. Люди изобрели трёхмерные фото, смартфоны-проекторы, бесшумные электромобили и куртки с терморегуляторами. И всё это вдруг показалось жалким, бессмысленным фарсом. Они изобрели всё, кроме самого главного – способа убежать по-настоящему.

А Фёдор, будто не замечая его спазма, заговорил вновь, словно это могло помочь:

– Скажу тебе больше. Система Глизе 581 – 20,4 световых года, Система Эпсилон Эридана – 10,5 световых года, Система Альфа Центавра – 4,25. Это три самые близкие звёздные системы, где потенциально могут быть экзопланеты.

– Ты ведь знаешь, сколько лететь до этих звёзд, – прошипел Рома. – Какая разница, сколько до них световых лет? Мы световой год не переживём!

– С нашими ядерными двигателями, – Фёдор произнёс это чётко, без колебаний, – до ближайшей потенциальной цели, Проксимы Центавра b, около тридцати тысяч лет.

Тридцать тысяч.

Воздух вышел из лёгких Ромы одним тихим, бесшумным выдохом. Всё тело обмякло. Он не мог даже пошевелиться.

– Там есть и более далёкие расстояния, – продолжал отец, и его голос теперь звучал как голос из глубокого колодца. – Созвездие Ориона, например, находится на расстоянии 1,35 тысячи световых лет от Земли. До него лететь около девяти миллионов лет.

Рома засмеялся.

Сначала это был просто сдавленный звук где-то в груди. Потом смех вырвался наружу – резкий, сухой, неконтролируемый. Он смеялся, закрывая лицо руками, и слёзы текли сквозь пальцы. Девять миллионов. Тридцать тысяч. Какая разница? Когда счёт идёт на тысячелетия, любая цифра превращается в синоним слова «никогда». Это было так чудовищно нелепо, что оставалось только смеяться, пока не разорвётся грудь.

Отец молча смотрел на него. Никаких утешений. Только факт, висящий между ними, как нож.

Вещи, тем временем, были собраны. Две большие спортивные сумки. Одежда, щётка, ноутбук, смартфон. Идентификатор. Генетическая карта с чипом – его биологический паспорт. И несколько пищевых имитаторов, один из которых был уже использован. Всё имущество человека, отправляющегося в вечность. Оно умещалось в двух сумках и одном стеклянном кубе с улыбающимся призраком девушки.

Собрав сумки, Рома понял, что дело не закончено. Остался последний, самый тяжёлый долг. Он пошёл проститься с теми, кто навсегда останется здесь.

Кладбище встретило его тишиной, густой и неподвижной, будто сам воздух здесь был плотнее. Сначала Рома навестил маму, а потом отправился к ней. Он положил цветы к подножию гранитной плиты, обрамлённой портретом. Не фотографией, а высеченным в камне лицом: молодая, красивая, с улыбкой, которую резчик пытался сделать беззаботной, но в камне вышла лишь застывшая, вечная нежность. «Диана Делина (2104–2121). Любимая дочь, внучка, подруга». Семнадцать лет. Вся жизнь – в тире между двумя датами.

Рома выпрямился и обвёл взглядом территорию. Ряды. Аллеи. Бесчисленные плиты, кресты, стелы, уходящие вдаль, к лесу. Город мёртвых, населённый тенями целых поколений. И тогда мысль ударила его с леденящей, неопровержимой ясностью: если отец говорил правду, то скоро вся планета станет таким кладбищем. Не ухоженным, с цветами и дорожками, а огромным, безмолвным некрополем под открытым небом, где ветер будет гулять среди руин, не встретив ни одного живого голоса. Дианина могила была лишь первой ласточкой в океане грядущей смерти.

Вернувшись домой, в свою временную комнату в чужой квартире, он лёг, но сон не шёл. Мысли, тяжёлые и навязчивые, роились в темноте, как осы.

Найти планету. Через тысячи лет. Каков шанс?

Космос раскрывался перед его внутренним взором не как звёздная карта, а как чудовищная, непостижимая пустота. Миллиарды солнц. Миллиарды. Свет от некоторых шёл к Земле дольше, чем существует человеческий род. И этот свет увидят ещё не рождённые цивилизации, которые, возможно, заселят снова остывшую, мёртвую Землю. А что есть его жизнь, жизнь его отца, всего их хрупкого, шумного вида? Миг. Исчезающе короткая вспышка в бесконечной, равнодушной ночи.

Беспокойство стало физическим, заставило подняться. Он зашагал по комнате, в последний раз ощупывая взглядом своё пристанище. Аскетичный компьютерный стол. Дешёвая лампа. Поношенное кресло на колёсиках. Узкая кровать. Чужой шкаф для одежды. Эти простые вещи были безмолвными свидетелями его жизни. И что они говорили?

Они кричали о временности.

Всё здесь было чужим, взятым напрокат. Он не мог вбить гвоздь в стену, не спросив разрешения. Эти стены, эта мебель – они никогда не станут домом. Они с самого начала были промежуточной станцией, местом для ночлега на пути куда-то ещё. И теперь все намёки отца, все его странные командировки и секреты сложились в одну картину. Они не просто съезжали с квартиры. Они покидали саму осёдлость, саму идею дома, привязанного к одному месту на планете.

Их будущее было кочевым. Вечным странствием в стальной утробе. Он посмотрел на часы, светящиеся в темноте. 19 июля. Его последняя ночь на Земле.

Рома лёг обратно, уставившись в потолок, где плясали отсветы уличных фонарей. Он ворочался, пытаясь найти удобное положение. Мысли постепенно спутывались, теряя чёткость, границы реальности расплывались. Потом наступила тьма – не спасительная пустота, а беспокойный, полный обрывков образов и далёкого грома двигателей сон. Последний сон землянина.

Отбытие

Сон разорвал пронзительный, настойчивый звон. Рома, не открывая глаз, протянул руку, нащупал знакомую ребристую поверхность и швырнул будильник в стену. Тот, сделанный в форме оранжевого баскетбольного мяча, отскочил и умолк. Механизм был прост: чтобы остановить звон, нужно было совершить акт насилия – бросить его, например, в стену. Сегодня утром это действие казалось дурным предзнаменованием.

Он побрёл в ванную в полутьме, не включая свет – не выносил, когда яркий луч режет сонные глаза. В зеркале мелькнуло бледное, размытое лицо. Утро было обманчиво обыденным, таким же, как сотни других. Умылся холодной водой, почистил зубы, выдавив пасту прямо на палец. Лезть в сумку за щёткой посчитал излишним. Все движения были отработанными, автоматическими, словно его тело шло по рельсам старой программы, не веря, что рельсы сегодня обрываются.

Завтрак прошёл в гулкой, натянутой тишине. Они с отцом, как сговорчивые актёры, разыгрывали сцену «Обычное утро». Яичница шипела на сковороде, гренки пахли маслом. Никто не говорил о кораблях, о тысячах лет, о прощании. Казалось, стоит произнести хоть слово – и этот хрупкий мыльный пузырь нормальности лопнет, обнажив пропасть. И только учащённый, глухой стук собственного сердца, отдававшийся в висках, напоминал Роме: это не ложь, это последний завтрак. На Земле.

Через два часа на смартфоне отца всплыла голограмма – стилизованное изображение жёлтого автомобиля. Такси ждало.

– Ну что ж, Рома, – вздохнул Фёдор, поднимая сумки. – Пора прощаться с нашим… временным пристанищем.

– С Землёй, что ли? – буркнул Рома, горько усмехаясь. Сарказм был тонким щитом от накатывающей паники.

– Для начала – с этими стенами, – уточнил отец. – Домом они так и не стали.

Рома закинул свою сумку на плечо, последний раз окинул взглядом пустую, безликую прихожую.

– Счастливо оставаться. Ей, может, просто не дали шанса.

– А если бы дали? – тихо спросил Фёдор, и в его голосе впервые зазвучала нота какой-то почти несвойственной ему грустной фантазии. – Если бы нам не грозила война… полюбил бы ты это место?

– Не знаю, – честно ответил Рома, уже выходя на лестничную площадку. – Попытался бы.

Его голос прозвучал странно – пусто, без интонации. Внутри не было ни веселья, ни безразличия. Было чувство полной нереальности происходящего, будто он застрял в липком, дурном сне. Ещё мгновение – и он проснётся от того же звонка, швырнёт мяч в стену, и этот день начнётся по-настоящему, а не как этот фарс.

У подъезда их ждал беспилотный электромобиль с минимальным интеллектом – блекло-жёлтая капсула с тусклыми фарами. Они молча загрузили багажник. Фёдор сел вперёд, Рома – на заднее сиденье, уставившись в спинку кресла отца.

– Пожалуйста, сообщайте об остановках заблаговременно, – вежливо произнёс синтезированный голос из динамика.

Машина тронулась. Тишина в салоне стала густой, осязаемой, давящей. За последние дни они сказали друг другу, возможно, больше, чем за все предыдущие годы. Молчание всегда было их естественным состоянием, языком понимания. Но сейчас это молчание было другого рода. Оно не являлось покоем. Оно было трещиной, пропастью, заполненной всем несказанным. Говорить о полёте было страшно. Думать о тех, кто остаётся, – невыносимо. Оставалось только смотреть, как за окном медленно проплывает знакомый мир, которому суждено умереть.

– Я до сих пор не могу поверить, что это происходит наяву, –сорвалось, наконец, у Ромы, тихо, будто признание.

Отец не ответил. Он лишь отвернулся к окну, всем своим видом показывая, что мыслями он уже там – в холодном космосе, на пороге вечного пути, откуда нет возврата к таким разговорам.

Машина, миновав последние городские постройки, ещё два часа колесила по просёлочной дороге, уводящей вглубь ничем не примечательных полей. Лишь ближе к пяти вечера вдали, на фоне розовеющего неба, показался контур космодрома.

Это не было похоже на яркие образы из старых трансляций. Не сверкающие башни и не бетонные плазы. Стартовая площадка располагалась посреди обычного поля, лишь огороженного забором с колючей проволокой в несколько рядов. Вид был настолько утилитарным и пугающе будничным, что казалось, будто здесь собираются не запускать летательные аппараты, а хоронить что-то очень большое и секретное.

На въезде, у КПП, их ждали люди в одинаковой серой форме без каких-либо знаков различия. Рома сразу отметил оружие. Не полицейские парализаторы, а настоящие автоматические винтовки с длинными магазинами. Их чёрный матовый блеск говорил не об устрашении, а о готовности. Лица охранников были непроницаемы и пусты, взгляд – направленным сквозь тебя, будто оценивающим не человека, а потенциальную угрозу, которую нужно ликвидировать.

Один из них, не говоря ни слова, шагнул вперёд, преградив путь, и протянул плоский терминал. Фёдор молча достал две генетические карты, тонкие пластины с чипами. Приложил. Сканер издал протяжный, пронзительный писк. На лице охранника не дрогнула ни одна мышца. Рома замер, не в силах понять: этот звук – подтверждение или приговор?

И тут, словно из ниоткуда, появился другой человек. Молодой, в строгой, почти излишне аккуратной униформе, напоминающей форму стюарда. Его улыбка была яркой и отполированной.

– Здравствуйте! Добро пожаловать, – голос звучал слаженно, как запись. – Пожалуйста, следуйте за мной. Я вас проведу.

Забрав сумки из багажника и отпустив электромобиль в автономное плавание, они пошли пешком по бетонной дорожке к низким, приземистым зданиям стартового комплекса.

Охранник с тем же каменным выражением лица отступил, пропуская их, но его тяжёлый взгляд проводил их спины до самого поворота.

– Сейчас вам предстоит пункт предполётной подготовки, – продолжил их «проводник» той же неестественно-бодрой интонацией. – Стандартные процедуры: досмотр, дезинфекция. Вы же понимаете – в замкнутом пространстве корабля, в космосе, чужеродные микроорганизмы нежелательны.

«В космосе».

Слово, брошенное так легко, врезалось в сознание Ромы с физической силой. Всё. Это не сон, не теория, не страшная сказка отца. Это происходит сейчас. Они пересекают последний рубеж. Он машинально замедлил шаг, обернулся. Хотел увидеть… что? Последний кусочек свободного мира? Но за спиной был лишь КПП, колючая проволока и уходящая в сумерки пустая дорога. Домой пути не было. Он развернулся и пошёл вперёд, в утробу комплекса.

Внутри модуля досмотра было тесно, душно и шумно. Рома давно не видел таких живых очередей. Он читал о них в исторических справках – как люди стояли часами, чтобы попасть к врачу или купить еды, боясь отойти, чтобы место не заняли. Казалось, эта практика канула в Лету вместе с дефицитом и медленным временем. Век тотальной цифровизации убил живое ожидание. Время стало слишком дорогим ресурсом, чтобы тратить его вот так, бесполезно.

Теперь же эта архаичная, почти первобытная картина вернулась. Люди толпились, переговаривались, кашляли, укачивали детей. Но их голоса, сливаясь в единый гул, не складывались для Ромы в слова. Это был шум тревоги, растерянности, подавленной паники – птичий язык коллективного страха. Он стоял, чувствуя, как его собственная тревога растворяется в этом общем гуле, становясь частью чего-то большего.

Когда подошла их очередь, первым вызвали Фёдора. Он кивнул сыну и скрылся за дверью с надписью «СКАНИРОВАНИЕ». И Рома остался один. Совершенно один в центре толпы незнакомых лиц.

Он позволил себе разглядывать их – этих счастливчиков, купивших или выигравших себе шанс. Мужчины и женщины, старики и дети. У всех один и тот же отпечаток в глазах – смесь надежды и неотступного ужаса. В тесном помещении их казалось много, целая толпа избранных. Но где-то за стенами, за колючей проволокой, за пределами этого поля, лежал целый мир обречённых. Их были миллиарды. И эта горстка спасённых, эта жалкая капля в океане обречённости, лишь подчёркивала весь масштаб грядущей катастрофы. Они не были избранными. Они были беглецами.

Процедуры проверки прошли в каком-то полуоцепенении. Рома, обычно нервничавший при виде медицинского оборудования, теперь почти ничего не чувствовал. Ему измерили температуру, провели через сканер. Психологический тест представлял собой бесконечную ленту вопросов на планшете. Он отвечал машинально, тыкая в варианты, не вчитываясь. Это была пустая формальность.

– Вы, молодой человек, не волнуйтесь, – произнёс психолог, бегло взглянув на результаты. – Полёт абсолютно безопасен.

– Я и не волнуюсь, – автоматически солгал Рома.

Затем началась асептика. Вещи забрали для облучения ультрафиолетом. Людей же провели в дезинфекционный шлюз – длинную, белую камеру с матовыми стенами. Вместо душа здесь использовали газо-паровую смесь. Двери закрылись с тихим шипением, и пространство заполнилось густым, прохладным туманом. Он не был влажным, но обладал едким химическим запахом, щипавшим носоглотку и заставлявшим глаза слезиться. Под кожей ощущалось лёгкое, неприятное пощипывание – будто с тела сдирали невидимый слой, стирая с него следы земной биоты, споры, пыльцу, всё, что могло стать угрозой для замкнутой экосистемы корабля. Рома зажмурился и задержал дыхание. Это длилось недолго, но на коже осталось ощущение лёгкого химического ожога и стянутости.

Когда туман откачали, а двери на противоположной стороне шлюза раздвинулись, они вышли не в коридор, а прямо на открытую предстартовую площадку. Резкий переход из белой стерильности в мир запахов, ветра и низкого вечернего солнца был ошеломляющим. Воздух, ещё пахнущий выхлопами и степной полынью, показался им теперь невероятно сладким и сложным. Они стояли на бетонном аппареле, и перед ними, за оградой из опорных ферм, возвышалась она.

Громадная, обтекаемая, закованная в сияющий на вечернем солнце металл ракета. Её удерживали мощные фермы-обхваты, будто гигантский паук держал свою блестящую добычу. Рома замер, забыв дышать. Знания, полученные на уроках, холодной волной накатили на него: тонкая обшивка, микрометеориты, космический мусор, осколки былых катастроф, носящиеся со скоростью пули… Оставалось уповать на расчёты и слепую удачу. Они собирались прорваться сквозь слой орбитального хлама на хрупком пузыре.

И тут, не к месту, вспомнились слова Дианы о том, что самое романтичное место на Земле – это платформа Североморского вокзала. Потому что именно там – на платформе – садишься в вагон поезда, и всё прошлое остаётся позади.

Ты едешь в будущее, в неизвестность, и что таит другой город, который ты не знаешь, – остаётся только гадать. Друзья провожают тебя, и у всех на душе тёплая грусть. Отбытие – это всегда приключение.

Тогда он с ней согласился.

Но теперь, глядя на стальное остриё, устремлённое в небо, он не чувствовал ничего от той романтики. Только леденящий груз истины. Он покидал не город. Он покидал планету. На глаза, уже воспалённые от химического тумана, навернулись предательские слёзы. Он мысленно, с горькой иронией, поблагодарил эту процедуру – покраснение и слезоточивость глаз теперь были у всех, и его личные слёзы растворялись в общем физиологическом дискомфорте.

Солнце садилось, окрашивая облака в золото и розовый цвет. Время сжалось. Оставались минуты. Фёдор, положив руки на пояс, смотрел вверх, на темнеющую прорезь люка. А Рома, пока никто не видел, присел на корточки у самого края бетона, где его тонким слоем покрывала земля, нанесённая ветром. Он зачерпнул горсть – суховатую, смешанную с песком и пыльцой полыни. Огляделся, затем нащупал в кармане пустой футляр от школьного чипа-дневника. Само устройство за ненадобностью сдано обратно в школу, а, вот, коробочка от него осталась. Футляр ему достался старенький, от деда, из настоящего дерева – сейчас таких не делают. Его вполне можно было принять за небольшую шкатулку. Рома положил землю в квадратный деревянный коробок, закрыл крышку и засунул обратно в карман. Частица планеты, нестерильная, живая, противоречащая всей только что пройденной процедуре, теперь была при нём.

Первые звёзды робко проступали на темнеющем небосводе. Пассажиров стали строить. Отец положил руку на плечо Роме и увлёк его к лифту. Ступая на пандус, Рома бросил последний взгляд на горизонт и сказал про себя: «Прощай». Прощался он не только с Землёй, а со всей своей жизнью, которой не суждено было случиться здесь.

Пассажиров пересчитали – семнадцать семей, около пятидесяти человек – и пропустили через шлюз. Рома с отцом вошли в пассажирский модуль последними.

Внутри было тихо, прохладно и… обыденно. Кресла, широкие и глубокие, обитые тканью песочного цвета, действительно выглядели удобнее, чем в любом автобусе. Весь этот «противоперегрузочный салон» напоминал скорее зал ожидания премиум-класса, чем кабину ракеты-носителя.

– Видишь? – тихо сказал Фёдор, опускаясь в кресло рядом. – Поэтому и медотбор был формальным. Перегрузки тут рассчитаны так, чтобы выдержал любой. Не сильнее, чем в самолёте.

Рома молча кивнул, пристёгивая пятиточечные ремни. Мысль о том, что вставать теперь будет нельзя до конца этого этапа, вызвала короткий спазм клаустрофобии. Он вжался в кресло, стараясь запомнить его форму.

И тогда всё началось.

Сначала – низкий, нарастающий гул, идущий сквозь все конструкции, будто сам металл запел от напряжения. Потом – вибрация, вначале лёгкая, как дрожь огромного зверя, а затем превращающаяся в сплошную, беспощадную тряску. Корабль отрывался от земли. Рома впился пальцами в подлокотники. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая все звуки. В крошечном иллюминаторе земля поплыла вниз, а затем исчезла в клубящейся буре собственного выхлопа – огненного вихря, сметающего всё на стартовой площадке.

Это был не аттракцион. Это было насилие. Насилие над инерцией, над гравитацией, над самим телом, которое вжималось в кресло с нарастающей, утробной тяжестью. Гул пронизывал каждую клетку, вибрация скрежетала костями. Рома зажмурился, ожидая, что вот-вот не выдержат перепонки в ушах, лопнут лёгкие…

Но ничего не лопнуло. Давление в кабине оставалось ровным, дышать можно было. А через несколько десятков секунд тряска начала стихать, переходя в мощную, но уже уравновешенную вибрацию. Гул сменился ровным, отдалённым рокотом. Вес, вдавливавший в кресло, стал… просто весом. Тяжелее обычного, но уже не невыносимым.

Рома осторожно открыл глаза. В иллюминаторе был уже не огонь и дым, а густая, стремительно темнеющая синева. Они летели. По-настоящему. И странное дело – теперь, когда самый страшный момент первого рывка прошёл, его охватило нечто вроде восторга. Чистого, почти детского. Это и вправду было похоже на самый головокружительный аттракцион на свете. И он его пережил.

– Стартовое окно рассчитали идеально, – раздался рядом спокойный голос отца, будто они обсуждали прогноз погоды. – Взаимное положение Земли и Марса было оптимальным. Сейчас отработает и отстрелится основная ступень, дальше включатся двигатели верхней. Видишь? Всё идёт по плану.

Рома лишь кивнул, не в силах выдавить из себя слова. Дыхание выравнивалось, но внутри всё ещё бушевала адреналиновая буря.

– До геостационарной орбиты – ещё тридцать пять тысяч километров, – продолжал Фёдор, глядя куда-то вдаль, словно читая невидимые инструкции. – Через несколько часов мы пристыкуемся к «Мурманску». А потом… потом наш корабль начнёт долгий путь. Он будет использовать гравитацию планет, как праща – разгоняться от одной к другой, пока не наберёт достаточно скорости, чтобы вырваться из Солнечной системы.

Рома повернулся к отцу. Тот говорил с такой уверенностью, с таким знанием деталей, что это наконец пересилило остатки паники.

– Пап… Откуда ты всё это знаешь? – спросил он, и в его голосе прозвучало недоверие, смешанное с удивлением.

Уголок губ Фёдора дрогнул в слабой, почти ностальгической улыбке.

– Кто в детстве не мечтал стать космонавтом?

– Нет, серьёзно, – настаивал Рома, чувствуя, что отец снова уходит в тень полуправды.

– А разве это сейчас главное? – Фёдор мягко, но окончательно отрезал, отводя взгляд к иллюминатору, где синева уже сменялась звёздной чернотой. Он ничего не объяснил. Но в этом молчании, в его знании, которое было глубже простой мечты, сквозила новая, незнакомая Роме грань. Загадка, которая теперь улетала вместе с ними в темноту.

Когда ракета окончательно вышла на орбиту и её собственное буйство стихло, сменившись звенящей тишиной, в иллюминаторе остались только звёзды. Неприкрытые, не мерцающие, а холодные, бесстрастные, бесчисленные точки на бархате абсолютной черноты. Земля скрылась за изгибом иллюминатора, и эта потеря ощущалась физически – как обрыв троса, который до сих пор незримо держал.

Но вот взлётный аппарат, мягко вибрируя, начал разворот. И тогда Рома увидел их.

Сначала это были просто далёкие огни, одинокие и неподвижные в пустоте. Потом их становилось больше. И ещё больше. Не просто корабли – целая россыпь искусственных созвездий, замерших в чёрной воде космоса. Сверкающие точки, светящиеся линии, тусклое сияние корпусов, подсвеченных отражённым солнечным светом. Он знал, что это лишь крошечная часть Объединённого Флота Земли, одно из его соединений. Но даже этот «отряд» перечеркивал всё, что он когда-либо представлял о могуществе человечества. Это была не флотилия – это был улей, целая металлическая цивилизация, парящая в пустоте.

И среди этого сверкающего роя, медленно вырастая из темноты, проступил его новый дом – «Мурманск».

Слово «громадина» не подходило. Оно звучало слишком приземлённым. Это была гора, выкованная из металла и света. Эллипсоидный корпус, растянувшийся на добрый километр – но не монолит. При ближайшем рассмотрении он напоминал доспехи исполинского воина или сегментированный панцирь космического дракона, сотни пластин которого были пригнаны друг к другу с немыслимой точностью. «Заплатки», как подумал Рома, но это не следы ремонта, а сознательная архитектура – сегменты, соединённые мощными рёбрами жёсткости, шахтами, переборками, которые, словно титановые швы, прошивали тело корабля.

По всей длине фюзеляжа, упорядоченными параллельными линиями, горели прямоугольники панорамных окон. Это было самое поразительное. Не слепящие огни прожекторов, а именно обзорные окна. Сотни тёплых, жёлтых квадратиков, за которыми находились комнаты, коридоры, жизнь. В этот миг космический левиафан перестал быть машиной. Он стал… городом. Вечерним городом, парящим в безвоздушной пустоте.

У Ромы вдруг перехватило дыхание. Он любил эти минуты на Земле, когда зажигались огни в домах, и каждый жёлтый квадрат окна рассказывал тихую, тайную историю чьей-то жизни. Тот же уют, та же недосказанность, то же обещание приюта в огромном, холодном мире. Только здесь мир представал бесконечно больше и холоднее, а эти огни – единственным островком тепла на миллионы километров вокруг.

Сопла маршевых двигателей «Мурманска», видимые даже на таком расстоянии, поражали своими циклопическими размерами. А на судовой надстройке, венчающей «горб» корабля, угадывалась рулевая рубка – её огромные, словно всевидящие, обзорные иллюминаторы холодно поблёскивали в свете звёзд.

Рома перевёл взгляд на корму. Там, подобно рифлёной броне гигантского щита, корпус был усеян перегородками – выпуклостями шахт с эвакуационными космолётами. И ниже, в самом центре, зияла, как пещера, задраенная переборка причальной палубы – воздушный шлюз, способный проглотить целый десантный модуль.

И над всем этим, нанесённое краской, которая, казалось, впитала в себя весь холод космоса и всё упрямство земных морей, сияло имя: «МУРМАНСК». Буквы, чёрные и глянцевые, отбрасывали блики от корпусных огней. А выше – герб. Три стремительных силуэта, покидающих голубой земной шар. Не просто эмблема. Манифест. Прощальный салют.

По спине Ромы пробежали мурашки – не от страха, а от смиренного, почти религиозного трепета. Он посмотрел на отца. Тот сидел, не отрываясь от иллюминатора, и в его обычно непроницаемых глазах отражалась вся эта звёздная мощь. Казалось, он не дышит.

– Ну как? – наконец произнёс Фёдор, и его голос, привычно ровный, срывался на хрипотцу. Он спросил так, будто лично выковал этот корабль из тёмной материи.

Рома попытался что-то сказать. Язык стал ватным, слова, вертевшиеся в голове – «грандиозно», «невероятно», «с ума сойти» – казались жалкими, игрушечными. Они лопались, как мыльные пузыри, при соприкосновении с реальностью этой металлической планеты.

– Всё… всё правда, – выдохнул он вместо ответа, и это было единственной истиной момента. Никаких больше сомнений, теорий, страшных сказок. Этот сияющий ковчег, эта армада огней в пустоте – они были окончательным, неоспоримым аргументом. Мир, который он знал, обречён. И они – те, кому выпал жребий бежать.

Мысли о эстерайцах, о вирусе, о гибнущей Земле отступили, задавленные простым, оглушительным фактом их здесь-и-сейчас. Они были в космосе. Перед ними – их будущее, вытянувшееся на километр титана и света.

Мягкий толчок, почти невесомый щелчок стыковочных механизмов. Гул двигателей стих, сменившись новыми, корабельными вибрациями – ровным, живым гудением гигантского организма. В салоне загорелся зелёный свет. «Атмосферное давление восстановлено. Разрешена разгерметизация».

Механика прощания с ракетой-носителем прошла в полусне. Отстёгивание ремней, уже привычных, как часть тела. Приглушённые разговоры других пассажиров, детский плач, вздохи облегчения. Рома с отцом взяли свои сумки – два ничтожных узелка на фоне вечности, – и двинулись к выходу.

Люк открылся, и их встретил не холод космоса, а поток тёплого, пахнущего озоном, металлом и чем-то неуловимо новым воздуха. Воздуха корабля. Перед ними протянулся трап, ведущий в недра «Мурманска».

Ступив на него, Рома почувствовал под ногами лёгкую, едва уловимую вибрацию – сердцебиение огромного судна. Он сделал шаг. Ещё один. И вот он уже не в гостевом модуле, а внутри. На причальной палубе «Мурманска». Под ногами – прорезиненное покрытие, над головой – высокий потолок, залитый ярким белым светом, вокруг – люди в одинаковой униформе, встречающие новых колонистов.

Он обернулся, чтобы в последний раз взглянуть на иллюминатор стыковочного узла. Там, в чёрном квадрате, всё так же висели звёзды и огни других кораблей. Дверь с мягким шипением начала закрываться, медленно отрезая вид на космос. Последней скрылась точка далёкой, уже невидимой Земли.

Щелчок. Тишина, уже иная – внутренняя, корабельная. Они были дома.

Фёдор тяжело вздохнул, поправил ремень сумки на плече. Его лицо в новом, резком свете казалось уставшим и невероятно сосредоточенным.

– Пошли, сынок, – сказал он просто. – Нам нужно найти наш сектор.

Рома кивнул, сжимая ручку своей сумки. Его сердце, наконец, начало отстукивать ровный, спокойный ритм. Страх не исчез. Тревога не растворилась. Но теперь у них была палуба под ногами, воздух в лёгких и этот титанический, немыслимый ковчег, взявший курс от одной угасающей звезды – к надежде на другую.

Прощай, Земля. Здравствуй, «Мурманск».

Звёздный дом

Фёдор зря волновался о поиске. Едва пассажиры, растерянно топчущиеся на площадке, начали озираться, к ним уже направлялись стюарды в строгой синей униформе. Процедура проверки повторилась: снова сканирование генетических карт, снова короткий, требовательный писк терминала.

– Опасаются, что кто-то влез без билета? – усмехнулся Рома вполголоса, наблюдая за серьёзными лицами охраны.

– Протокол, – просто отозвался Фёдор. – Без него тут бардак начнётся. Все должны быть на своём месте.

Очередь продвигалась медленно, методично. И пока они ждали, Рому озарило странное открытие: невесомости не было. Он твёрдо стоял на полу, чувствуя привычный вес собственного тела. Разве что на волосок легче – или это просто голова кружилась после пережитого? Но нет, всё вокруг – люди, сумки, даже пылинки в луче света – покорно подчинялись силе тяжести. Корабль создавал свою гравитацию. Это простое, но фундаментальное чудо отогнало последние остатки паники и пробудило в душе что-то забытое – любопытство. Жгучее, детское. Как смогли этого добиться?

Где-то вверху, из динамиков, лился безличный, успокаивающе-монотонный голос: «Завершает стыковку грузовой транспорт „Прогресс-44“. Ожидается прибытие пассажирского челнока с борта „Архангельска“». Голос перечислял, считал, координировал. Из обрывков объявлений складывалась картина: на борт «Мурманска» должны были принять около трёх с половиной тысяч душ. Целый маленький город, сорванный с планеты.

Наконец, их идентификаторы вызвали зелёный свет. Стюард, сопровождавший их, – молодой, с идеально выбритой челюстью и внимательными глазами – оказался не просто формальным проводником. За отработанной, нейтральной интонацией в его пояснениях угадывалась лёгкая усталость и даже что-то вроде профессиональной гордости.

– Согласно регламенту административно-хозяйственного комплекса Объединённого Флота, – его голос звучал как заученная, но важная лекция, – за «Мурманском» закреплён эскорт сторожевых кораблей, станция снабжения, корабль-госпиталь «Пирогов», учебные суда, а также флотилия торговых и сервисных модулей. Для перемещения между судами предусмотрены маршрутные челноки. Всё необходимое для жизни будет в вашем распоряжении.

Они прошли через стерильные доки, затем – через ряд переходных отсеков, где на ещё пахнущей свежей краской технике уже лежала лёгкая, неизбежная пыль. И вот, тяжёлый шлюз со скрежетом отъехал в сторону.

Рома замер на пороге. Все предыдущие потрясения дня – взлёт, вид космоса, громада корабля – мгновенно померкли. Перед ним был город. Не метафора, а самый настоящий, живой, дышащий город, заключённый в стальную утробу.

Словно повинуясь инстинкту, он шагнул вперёд, на узкую балконную террасу, опоясывавшую этот невероятный объём.

Внизу, уходя вперёд, к изогнутому из-за конструкции корпуса горизонту, тянулись улицы. Настоящие улицы с рядами невысоких, аккуратных домов, похожих на земные, но с какими-то слишком правильными, обтекаемыми формами. Между ними зеленели парки – не буйные земные леса, а продуманные посадки в геометрических кадках. Вдалеке мерцала гладь искусственного озера. Всюду двигались люди: одни неспешно прогуливались, другие деловито сновали по делам в униформе с нашивками служб, между ними бесшумно скользили маленькие грузовые кары.

Это был не просто интерьер. Это был пейзаж. Ландшафт, рождённый разумом, а не природой. Рома впитывал его глазами, забыв обо всём на свете – о времени, об отце, о своём месте в этой чужой, новой вселенной.

Очнулся он от лёгкого толчка в спину – проходящий мимо рабочий с тележкой вежливо, но настойчиво попросил посторониться. Рома отпрыгнул, извинился и только тогда осмотрелся.

Площадка была пуста. Ни стюарда в синей униформе, ни знакомой широкой спины отца. Только незнакомые лица, проплывающие мимо, погружённые в свои маршруты.

Сердце ёкнуло, сделав в груди тупой, тревожный толчок. Он остался один. Совершенно один в сердце летящего города, не зная ни номера сектора, ни направления, ни даже как здесь крикнуть: «Пап!».

Прохладный, искусственно свежий воздух внезапно показался разрежённым. Гул жизни вокруг превратился в отстранённый, безразличный шум. И как теперь найти свою каюту?

Инстинктивно он сунул руку в карман и вытащил смартфон. Палец сам потянулся к иконке вызова отца, но экран лишь уставился на него немым чёрным зеркалом. «Нет сети». Конечно. Они же не на Земле. Рома нервно пролистал меню – здесь ловились какие-то локальные сети, но все требовали пароль, которого у него не было. Сотовые вышки остались там, внизу, под слоем атмосферы.

– И зачем мы эту штуку с собой тащили? – пробормотал он себе под нос, с силой засовывая бесполезный гаджет обратно в карман.

Стоять на месте было бессмысленно. Отец явно ушёл вперёд, решив, что сын идёт следом. Надо двигаться. Рома рванул с места и почти побежал по пешеходному мосту, перекинутому через головокружительный пролёт между двумя стенами жилого сектора. Стены эти, испещрённые одинаковыми дверями и иллюминаторами, напоминали гигантские, пчелиные соты. Найти среди них свою без подсказки было задачей из разряда абсурдных.

Мост вёл куда-то вперёд, но система переходов оказалась запутанной, как лабиринт. Одни ответвления уходили вниз, в гущу искусственной зелени парков, другие вились вверх, к палубам выше и сияющему потолку-небу. Рома свернул на обзорную площадку, надеясь сориентироваться. Сверху, под причудливым узорчатым сводом, пылали мириады крошечных, но ослепительных прожекторов – искусственное солнце и звёзды города-корабля. Вид был одновременно ошеломляющим и подавляющим. Величие человеческого гения оборачивалось ловушкой.

Вдалеке, у парапета, он заметил группу новоприбывших. Им что-то рассказывал молодой человек в безупречной форме стюарда. Рома уловил обрывки фраз: «…распределение по каютам… доступ к системам…» Группе, судя по всему, уже заканчивали инструктаж. Это был шанс.

Решительно подойдя, он дождался, когда стюард закончит и отпустит людей, и обратился к нему:

– Извините, можно вас на секунду? Я… кажется, отстал. Не подскажете, как найти каюту? Мой отец ушёл вперёд, а я…

Стюард обернулся. Улыбка на его лице была профессиональной, но глаза оценивающими.

– Конечно. Ваш идентификатор, пожалуйста, – произнёс он, протягивая руку.

Рома похлопал по карманам куртки, брюк. Пусто. Холодная волна пробежала от поясницы до затылка.

– Так… его нет со мной, – выдавил он, чувствуя, как голос звучит неуверенно и юно. – Наверное, у отца…

Улыбка на лице стюарда не дрогнула, но в глазах что-то изменилось. Стало холоднее, острее.

– Вы оказались на борту без документов? – его тон сохранил вежливость, но в нём появилась стальная нить. – Простите, но как вы вообще прошли на корабль?

– Да я же вместе со всеми! С челнока «Североморск»! – Рома почувствовал, как говорит слишком громко, почти оправдываясь. Глупость ситуации давила на него.

В этот момент он ощутил чужое присутствие за спиной. Не просто шаги, а твёрдую, размеренную поступь. Он резко обернулся. К ним приближался ещё один сотрудник, старше и с более жёстким, натренированным лицом. Первый стюард тем временем достал из кармана маленький, похожий на зеркальце гаджет и, не отводя от Ромы взгляда, произнёс чётко и без эмоций:

– Контроль. Обнаружен безбилетный пассажир. Требуется проверка. Точка Альфа-7.

– Погодите! – голос Ромы сорвался. – У меня есть билет! Я в списках! Роман Никитин!

– Где ваш билет? – уже дуэтом спросили у него стюарды. Вокруг, будто из ничего, появилось ещё пара человек в такой же форме. Кольцо сомкнулось.

– Он у отца! Фёдор Никитин! Просто проверьте списки! – паника, липкая и неконтролируемая, поднималась по горлу. Воображение, всегда его враг, уже рисовало дурацкие и оттого ещё более страшные картинки: шлюз, открывающийся в чёрную пустоту, или унизительный обратный путь на обречённую Землю.

Старший из сотрудников, мужчина с усталыми, но неумолимыми глазами, вздохнул. В его вздохе звучала не злость, а рутинная усталость от человеческой бестолковости.

– Ни билета, ни идентификатора. Вы же понимаете, что мы не можем полагаться на слова? Пройдёмте со мной. Разберёмся.

– Куда?.. Зачем? – Рома отступил на шаг, спиной наткнувшись на перила моста.

– Для установления личности, – спокойно, как констатацию факта, сказал мужчина. – Стандартная процедура. Если вы – это вы, то всё быстро прояснится.

– И… что со мной будет? – спросил Рома, и в его голове пронеслись все возможные варианты, от бюрократического штрафа до катапультирования в космос.

Мужчина чуть прищурился, и в уголке его глаза мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее усталую усмешку.

– А вы в себе сомневаетесь? Если вы Роман Никитин, то бояться нечего. Но на время проверки – изоляция. На всякий случай. Правила.

Слова «на всякий случай» прозвучали особенно зловеще. Но спорить, кричать было бесполезно и даже опасно. Рома сделал над собой усилие, выпрямился, пытаясь придать лицу выражение скорее досады, чем страха.

– Хорошо, – коротко кивнул он. – Давайте разберёмся, побыстрее.

Его провели по тому же мосту, но теперь путь вёл вверх, к административным уровням. Идя, Рома украдкой смотрел в обзорные окна. В чёрном бархате космоса, усыпанном алмазной пылью, плыли другие корабли Флота. Один, похожий на гигантский пистолет с изогнутой рукоятью. Другой – вытянутая «мегасигара» с множеством выступающих модулей. Третий – окольцованная сфера с «треногой» двигателей. Каждый – целый мир со своей судьбой. А он здесь, задержанный как какой-то «заяц». Унижение смешивалось со страхом, рождая горький ком в горле.

– Куда это вы, молодой человек? – раздался спокойный голос старшего стюарда. Рома, засмотревшийся, невольно отклонился от группы. – Бежать собрались? С корабля-то не сойдёшь.

В голосе мужчины не было угрозы, скорее, сухая констатация. И вдруг это успокоило. Если он шутит (пусть и цинично), значит, до воздушного шлюза дело не дойдёт. Рома смущённо выпрямился.

– Просто… видом увлёкся, – буркнул он, кивнув на иллюминатор.

– Успеете ещё насмотреться, – ответил стюард. – Лететь нам очень долго.

Они подошли к неприметной двери. Та с тихим щелчком отъехала в сторону. На пороге появилась девушка-стюард, ненамного старше Ромы. Её улыбка была яркой, отточенной, но в глазах – быстрая, оценивающая искорка. Форма сидела на ней безупречно.

– Так-так, – произнёс старший, доставая свой гаджет. На его поверхности всплыл голографический список. – Пассажиров с «Североморска» вы распределяли?

– Так точно, – бойко ответила девушка, но её взгляд на мгновение скользнул по Роме с лёгким беспокойством. – Всех разместили. Инструктаж проведён.

– Всех? – мужчина поднял бровь. Его тон был ровным, но в вопросе послышалась строгость.

Девушка слегка покраснела, её уверенность дала трещину. – Пятая палуба, каюта 532, Никитины, – быстро выпалила она, опережая следующий вопрос.

Старший стюард кивнул, больше для проформы взглянув на список.

– Вот ваша потеря. Проводите, пожалуйста. И будьте внимательнее. Нельзя терять людей в космосе. Даже таких нерадивых.

Последние слова он произнёс, уже глядя на Рому, и в его усталых глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. Не оправдание, а просто констатация: бывает.

– А как же… изоляция, проверка? – не удержался Рома, уже чувствуя, как груз с плеч начинает спадать.

– А вам так туда хочется? – старший почти улыбнулся. – Порядки строгие, но не бесчеловечные. Просто в следующий раз держитесь ближе к отцу. В этом городе заблудиться – проще простого.

Девушка-стюард, мгновенно вернув себе профессиональный лоск, ослепительно улыбнулась Роме.

– Пойдёмте, провожу. И по дороге расскажу, что к чему.

Рома кивнул, бросив последний взгляд на старшего стюарда. Тот уже отвернулся, занимаясь своим гаджетом. Инцидент был исчерпан.

Новый проводник зашагала вперёд лёгкой, привычной походкой, и Рома поспешил за ней, на этот раз твёрдо решив не отставать ни на шаг.

Они двинулись обратно по системе мостов и переходов, но теперь их путь вёл вглубь жилых кварталов, подальше от административной суеты.

– Кстати, городское водоснабжение – это не питьевая вода, – девушка, заметив, что взгляд Ромы зацепился за искрящуюся гладь искусственного озера в парке ниже, произнесла это с лёгкой, почти учительской интонацией. – Весь цикл замкнут. Вода фильтруется, стерилизуется и возвращается в систему. Но хозяйственные запасы мы пополним, когда доберёмся до Цереры. Там льда – как грязи.

Она произнесла последнюю фразу чуть тише, с налётом заговорщичества, словно делилась государственной тайной. Рома мысленно прикинул астрономические расстояния. Церера… Это ж в поясе астероидов. Добраться до завтра не успеют.

– То есть это будет ещё не скоро, – констатировал он вслух, но девушка уже продолжила свой отработанный спич, не обращая внимания на его ремарку. «Да уж, заучено до автоматизма», – подумал Рома с едва уловимой усмешкой. Настоящий ходячий справочник.

– На «Мурманске», разумеется, действует полный комплекс систем жизнеобеспечения: рециркуляция воды, фильтрация воздуха, нейтрализация избыточной углекислоты…

– Подождите, а зачем её нейтрализовать? – перебил Рома, цепляясь за знакомое из школьного курса. – CO2 вроде не ядовит.

– Для дыхания – да, – парировала стюардесса, не сбиваясь с ритма. – Но у нас тут замкнутый мирок. Кислород неограниченно долго синтезируют установки с модифицированными бактериями. А если в воздухе будет слишком много и того, и другого, возрастёт давление. Да и кроме как растениям, которые у нас в парках, он особо никому не нужен. Поэтому – фильтруем. Система дублирована для каждого жилого сектора. Вот, держите.

Она протянула ему тонкую пластиковую карту с нанесённым серебристым шрифтом: «532». Ключ. Пока они шли по бело-голубым, залитым ровным светом коридорам, её голос, ровный и немного монотонный, продолжал литься:

– Питание – централизованное, три раза в сутки по расписанию. Есть и альтернативы: снековые автоматы, кафе, рестораны. В каюте вас ждёт подключение к корабельной сети и виртуальный помощник на настенном экране. С ним можно решить большинство бытовых вопросов.

– Сеть? Интернет? – Рома снова достал свой смартфон, демонстративно ткнув в безжизненный экран. – А у меня вот ничего не ловит.

– Ваше устройство настроено на земные протоколы, – легко объяснила она, будто говорила о чём-то само собой разумеющемся. – Помощник поможет перенастроить или установить нужные клиенты.

Они подошли к лифтовой шахте. Девушка нажала кнопку вызова и, не прерываясь, выдала заключительную порцию информации:

– Общее построение флота состоится вскоре. Старт нашего орбитального манёвра назначен на завтра, после окончательной погрузки. Наш маршрут пролегает к Марсу и далее, прибытие к Красной планете ориентировочно – конец января следующего года. Если вопросов больше нет, то я оставляю вас. Желаю приятного пребывания на борту «Мурманска».

Последнюю фразу она произнесла с особой, профессиональной теплотой, голос её стал бархатным и убаюкивающим, словно она провожала гостя в дорогой отель, а не новобранца в стальной утробе ковчега.

– Спасибо, – кивнул Рома, чувствуя лёгкий диссонанс между этой почти курортной учтивостью и грандиозностью происходящего. – Всё ясно.

– Пятая палуба, – напомнила она уже на прощание и, грациозно развернувшись, зашагала прочь. В этот момент с тихим шипением раздвинулись двери лифта.

Рома шагнул внутрь. Кабина, пахнущая озоном и новым пластиком, плавно понесла его вверх. Подъём был недолгим. Когда двери снова разошлись, он оказался в совершенно ином пространстве.

Шум и эхо общественных зон сменились тишиной жилой палубы. Под ногами лежала густая красная ковровая дорожка, глуша шаги. Стены, окрашенные в тёплый кремовый оттенок, были расчерчены одинаковыми дверями. Между ними, в изящных бра, горел мягкий, почти домашний свет, а на полу у стен стояли кадки с растениями – то тут, то там мелькали резные листья монстеры, стремительные оранжевые «клювы» стрелиции, нежные листья спатифиллума. Воздух пах лёгкой свежестью, смешанной с едва уловимым ароматом земли и зелени.

После стерильного блеска переходных отсеков эта картина казалась почти неправдоподобной. Будто проектировщики, создавая стального левиафана, в последний момент спохватились и попытались вдохнуть в него уют, вставив сюда кусок тихой земной гостиной.

Рома медленно пошёл по коридору, сверяя номера на дверях. Его взгляд зацепился за ниши в стенах, где за стеклом красовались старомодные ручные огнетушители – ярко-красные баллоны с блестящими вентилями. «На случай, если откажет умная система? – мелькнула мысль. – Или это такой ретро-шик?» Мера предосторожности выглядела нарочито простой, даже архаичной, на фоне окружающего технологического совершенства.

Каюту 532 он нашёл быстро. Карта-ключ щёлкнула в считывателе, замок тихо жужжанул. Рома толкнул дверь и замер на пороге.

Перед ним была не каюта в его представлении – тесная клетушка с прикрученной к полу койкой и люминесцентной лампой. Перед ним была… квартира. Та самая, съёмная, с Инженерной улицы в Североморске. Тот же аскетичный, но узнаваемый интерьер: прихожая, ведущая в гостиную, дверцы, за которыми угадывались спальни и кухня-столовая. Та же цветовая гамма, та же мебель, стилизованная под светлое дерево. Такое ощущение, будто воспоминание о временном земном пристанище материализовалось здесь, в сердце космического корабля, как призрак, как насмешка, как самое неожиданное из возможных «добро пожаловать».

– И как ты умудрился потеряться на корабле? – раздался из глубины знакомый голос.

Но Рома, всё ещё не в силах оторвать взгляд от этого дежавю, прошептал скорее себе, чем в ответ:

– Мы что, снова… в той квартире?

Из гостиной вышел Фёдор. На его лице читалось лёгкое напряжение, сменившееся облегчением.

– В некотором смысле, да, – сказал он, обводя рукой помещение. – Это наша каюта. Только теперь она летит. Добро пожаловать домой, сынок.

Космическая жизнь

Пока Рома блуждал по чужим коридорам, Фёдор не терял времени даром. Он провёл настоящую рекогносцировку их нового жилья, изучая каждый уголок с присущей ему методичностью. Каюта, несмотря на иллюзию земного уюта, была образцом функционального дизайна. Мебель – шкафы, тумбы, стол – оказалась добротной и продуманной, но при ближайшем рассмотрении выдавала своё происхождение. Настенный экран-помощник, едва Фёдор активировал его, вежливо пояснил: вся обстановка выполнена из негорючего композитного материала, лишь стилизованного под дерево. Безопасность превыше эстетики. Здесь даже пыль не должна была гореть.

В кухне-нише, совмещённой со столовой, Фёдор дождался сына, чтобы провести совместный «брифинг». Он показал Роме посудомоечную машину – тихую и компактную, и обычную на вид раковину. Над ней, однако, светился небольшой сенсорный дисплей с трёхсекционной шкалой: зелёной, жёлтой и красной.

– Смотри, – сказал Фёдор и повернул кран.

Вода, чистая и холодная, полилась с привычным звуком. На дисплее зелёный сегмент начал неумолимо сокращаться.

– Хозяйственная вода, – констатировал Рома, глядя на убывающую полоску. Лимит. Всё здесь было лимитировано.

– А это что? – отец кивнул на два странных аппарата справа от раковины.

Два гранёных стеклянных цилиндра, похожих на лабораторные колбы, были вмонтированы в стену. От их верхних горловин отходили прозрачные трубки, уходящие в потолок. Внизу у каждого был аккуратный краник. Один из цилиндров был заполнен густой, серовато-бежевой субстанцией, вязко перетекавшей внутри. Она напоминала овсянку, если бы овсянку разрабатывали в секретной лаборатории как питательный гель.

– О, наш фаст-фуд подъехал, – съехидничал Рома, подойдя ближе. Его отражение исказилось на гранях стекла.

Так оно и было. Это и оказалось ядром их рациона – питательный концентрат, сбалансированная смесь аминокислот, жиров и углеводов. Как объяснил виртуальный помощник, остальные «деликатесы» – протеиновые плитки, витаминные пластинки, синтетические калорийные вафли – доставлялись прямо в каюту по пневмопочте, в жёстких фольгированных упаковках, гордо украшенных гербом Флота: Землёй и тремя устремлёнными ввысь кораблями. Выглядели эти гастрономические продукты довольно аппетитно, но на вкус (протеиновые плитки, например), как вскоре выяснил Рома, были чуть лучше размоченного картона.

Фёдор, человек действия, решил не откладывать дегустацию. Он взял тарелку, подставил под краник первого цилиндра и открыл вентиль. С хлюпающим, немного неприятным звуком порция студенистой массы шлёпнулась на дно. Цилиндр опустел ровно на одну порцию.

– Выглядит… питательно. Я как раз проголодался, – заявил отец с подчёркнутым оптимизмом и, вооружившись ложкой, приступил к трапезе.

Рома наблюдал, как лицо Фёдора, обычно непроницаемое, совершило короткое, но выразительное путешествие от решимости через напряжение к волевому спокойствию. Мускулы на его челюсти напряглись, глотание было чуть более осознанным, чем обычно.

– Ну как? – спросил Рома, едва скрывая усмешку.

– Функционально, – отрезал отец, откладывая ложку. – Попробуй сам. Надо знать, с чем имеешь дело.

Рома вздохнул, повторил процедуру. Масса в тарелке действительно напоминала что-то между овсянкой и строительным раствором. Он зачерпнул ложку, поднёс ко рту и сделал решительный глоток.

Вкус обрушился на него не сразу. Сначала – нейтральная, чуть крахмалистая текстура. Потом – привкус, который нельзя было назвать ни сладким, ни солёным, а каким-то фоновым, настойчивым, искусственным. Сравнение пришло само, грубое и точное: словно ешь густой, безвкусный кисель, разбавленный чем-то мерзким. Организм взбунтовался.

– Фу-у-у… – выдохнул Рома, едва прожевав и с трудом проглотив. – Да это же… это овсянка, которую уже кто-то переварил! Меня сейчас вывернет! Лучше уж пищевые имитаторы, чем эта… биомасса!

Он с отвращением отодвинул тарелку, чувствуя, как подкатывает тошнота. Лишь сила воли и взгляд отца, уже вернувшегося к своей порции, удержали его от более ярких проявлений протеста.

– Привыкнешь, – спокойно, почти философски заключил Фёдор, доедая своё. – Это будет три раза в день, семь дней в неделю. Альтернатива – голод. Выбирай.

Рома промолчал. Он встал, оставив полную тарелку на столе, и без слов направился в сторону ванной комнаты – не столько из гигиенических соображений, сколько чтобы отдышаться, смыть со рта привкус будущего и хотя бы на минуту отогнать мысль, что звёздные пути начинаются с тарелки безвкусной каши.

Ванная оказалась просторной и продуманной до мелочей: умывальник, туалет, душевая кабина. Всё сияло белизной и хромом. Рома откинул дверцу душа и замер. На стене кабины, вмонтированный в плитку, горел небольшой дисплей. На нём светились цифры: 30 (2). Рядом висел плоский сенсорный экран, похожий на планшет.

Любопытство пересилило усталость. Он ткнул в экран. Тот ожил, показав меню с заголовком «Инструкция». Несколько листаний вперёд – и Рома нашёл нужный раздел. Текст был сух и неумолим: «Индикатор душа отображает лимит расхода воды на одну процедуру (в литрах). Цифра в скобках указывает на количество доступных процедур в текущем цикле.»

Тридцать литров. И всего два душа. Он пристально посмотрел на эту маленькую, роковую двойку в скобках. Всё, отныне, было сосчитано, взвешено, распределено.

Где-то в каюте раздался чёткий, настойчивый стук в дверь. Рома вздрогнул – звук прозвучал неожиданно громко в этой новой, пока ещё чужой тишине. Познакомиться с соседями они ещё не успели. Кто это мог быть? Сотрудник Флота? Курьер?

Он поспешил выйти из ванной и опередил отца, который как раз оторвался от созерцания искусственного парка за окном. Распахнул дверь.

На пороге стояла другая бортпроводница – не та, что провожала его. Молодая, но сейчас её лицо выражало не профессиональную приветливость, а искреннее, почти паническое беспокойство.

– Добрый день! Меня прислали… Моя коллега, она вас сопровождала, забыла сказать кое-что очень важное! – девушка говорила быстро, её взгляд метался между Ромой и появившимся за его спиной Фёдором. – Умоляю, пожалуйста, не сообщайте о её оплошности командованию! Её могут строго наказать!

– Мы ничего и не собирались сообщать, – с некоторым смущением сказал Фёдор, оценивая её волнение. – В чём же дело?

– Всех новоприбывших нужно обязательно предупредить! Мне поручили срочно с вами поговорить, – девушка сделала шаг вперёд, и её взгляд устремился к обзорному окну. – Видите эту маленькую лампочку?

Она указала на почти незаметный светодиод, встроенный в раму.

– Когда она загорится красным – у вас будет пять минут. Пять минут, чтобы вручную закрыть вот эту штору. – Она схватила за шнур, и с лёгким шелестом из короба над окном опустилась плотная, тяжеловесная ткань, наглухо отсекая вид на космос. Штора казалась непросто декоративной – она была толстой, многослойной. – Это защита с свинцовой прослойкой – от солнечной радиации. Ультрафиолет, рентген, гамма-излучение… Наше экранирование на корпусе – базовое. В космосе солнце… оно другое. Смертельно опасное. С ним вообще что-то не так стало в последнее время, – добавила она шёпотом, нарушая служебный инструктаж личным, вырвавшимся опасением.

– Так может, денежные мешки и впрямь улетают с Земли не только из-за эстерайской агрессии? – тут же высказал догадку Рома, бросая взгляд на отца. – Из-за радиации тоже?

– На Земле нас защищают атмосфера и магнитное поле, – ответила стюардесса, возвращаясь к официальной версии, но её голос звучал менее уверенно. – А здесь мы… на передовой. Прямое облучение разрушает клетки, вызывает необратимые мутации, рак. Поэтому действует строжайший запрет на наблюдение за солнцем. Лампочка, оповещение на смартфон, потом – автоматическая гермоставня. Но на автоматику лучше не полагаться.

– Почему? – спокойно, но настойчиво спросил Фёдор. Его аналитический ум уже работал, выискивая слабые места в системе безопасности.

Девушка замялась, понизив голос.

– Ну, вы понимаете… Всякое бывает. Сбой в управлении, отказ датчика… Это редкость, ЧП, но… лучше перестраховаться. Автоматическая перегородка – это уже на случай критической ситуации, например, если стекло треснет. Она герметизирует отсек, стабилизирует давление. Но это аварийный режим. Лучше до него не доводить.

Она увидела, как лицо Фёдора стало ещё более сосредоточенным, и поспешила добавить, пытаясь снять напряжение:

– Ваша каюта сейчас в «тени», на солнце не выходит, так что можете не волноваться. И… вот ещё что, – она подошла к встроенному шкафу в прихожей, открыла его. На полке лежали два аккуратных жёлтых баллона с прозрачными масками. – Аварийный кислород. На случай декомпрессии. Аптечка…

– В шкафчике над раковиной в ванной, – закончил за неё Рома, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Кислородные баллоны. Гермоставни. Инструктаж по выживанию. Это был не круизный лайнер.

– Совершенно верно, – кивнула девушка, слегка выдыхая. – Учебные материалы, если нужны, – в городской библиотеке или можно купить в магазинах сетевого доступа.

– Ясно, – сухо сказал Фёдор, обменявшись с сыном красноречивым взглядом. «Добро пожаловать в реальность», – говорил этот взгляд.

– Если вопросов больше нет… – девушка сделала шаг к двери, её миссия была выполнена. На пороге она задержалась, и на её лице вновь вспыхнула заученная, но на этот раз чуть усталая улыбка. – Приятного времяпрепровождения на борту «Мурманска».

Рома вежливо, но безэмоционально кивнул и закрыл дверь. Щелчок замка прозвучал как точка, отделяющая теорию от практики.

В наступившей тишине они с отцом молча начали обустраиваться. Раскладывали скудные пожитки по ящикам, передвигали мебель, пытаясь «освоить» пространство, сделать его своим. Фёдор, порывшись в сумке, даже достал небольшую репродукцию в тонкой рамке – пейзаж с берёзкой у озера, примитивный и оттого бесконечно дорогой образ другой жизни.

– Может, повесим? – негромко спросил он, держа картину в руках и оглядывая пустую стену.

Рома только кивнул. Это был не вопрос об интерьере. Это был акт сопротивления. Попытка утвердить хоть крупицу личного, тёплого, неучтённого в этом стерильном, просчитанном до литра и калории мире, уносящем их прочь от всего, что они знали.

Когда первая суета размещения улеглась и «Мурманск», набрав курс, начал своё неспешное плавание в беззвёздной черноте, наступило время обустройства. Не просто расстановки вещей по полкам – обустройства жизни. Новой, непривычной, с чёткими, как контуры корабля, границами.

Здесь время текло по земным законам: тот же григорианский календарь, та же 24-часовая сетка, искусственный рассвет и закат, имитирующие привычный цикл. Но эта иллюзия нормальности была жёстче любой реальности. На корабле нельзя было «пожить как хочется». Каждый вдох, каждый глоток воды, каждый ватт энергии были учтены, взвешены и вписаны в уравнение выживания коллектива. Даже отъявленные бунтари быстро понимали: правила здесь – не прихоть начальства, а оболочка, отделяющая их от вакуума. Им подчинялись не из страха, а на инстинктивном, животном уровне.

Никитины втянулись в этот ритм, внешне ничем не отличаясь от остальных обитателей стального города. Как-то раз, покидая общекорабельное собрание, где речи о «единстве перед лицом войны» чередовались со спорами о распределении ресурсов, Рома с холодной, почти презрительной усмешкой обронил: «На сцене – они гении, стратеги, титаны духа. А на деле – просто толпа испуганных людей в дорогих костюмах, которые играют в спасение человечества. Кажется, мы с тобой – единственные, кто этот карнавал видит. Все остальные в нём участвуют.»

Фёдор, не отрываясь от чтения корабельных новостей на экране, ответил ровно:

– Высокомерие – плохой компаньон в долгом путешествии. Не суди по первому впечатлению. И не преуменьшай тех, кто оказался здесь не просто так.

Отец, как часто бывало, оказался прав. При ближайшем рассмотрении «толпа» на «Мурманске» оказалась тщательно сформированным микросоциумом. Да, здесь были богачи, купившие места за астрономические суммы, – бывшие промышленники, владельцы медиахолдингов, удачливые финансисты. Была и интеллектуальная элита, взятая по квоте Флота: учёные с мировыми именами, лучшие хирурги, гениальные инженеры-проектировщики – те, чьи знания были важнее любых денег. Но костяк города составляли вовсе не они. Это были «винтики» системы: высококлассные кибертехники, программисты, специалисты по жизнеобеспечению, агрономы с ферм-гидропоник, сотрудники служб. Люди, чьими руками этот хрупкий мир и поддерживался в рабочем состоянии. Они попадали сюда по жёсткому конкурсу, часто целыми семьями, и их статус, хоть и менее блестящий, был незыблем. Расслоение, знакомое и земное, проступило очень быстро. Деньги, связи, профессиональный статус – всё это, казалось, должно было остаться на погибающей планете. Но нет. Социальная гравитация оказалась сильнее невесомости.

Рома, наивно полагавший, что в ковчеге, летящем от гибели, восторжествует утопия всеобщего равенства и натурального обмена, жестоко ошибался. Бесплатными были лишь базовые квоты: пресная вода, электроэнергия и та самая, питательная и безвкусная, «каша жизни». Всё остальное – доступ к развлечениям, виртуальным библиотекам, «вкусовым» чипам-имитаторам, новая одежда, предметы быта, места в престижных кафе – всё это имело цену. И цену в «стандартах» – общей валюте Объединённого Флота. Деньги не исчезли. Они эволюционировали, став цифровым кровотоком замкнутой экономики, где ресурс был на вес золота, а спрос рождал предложение даже на краю Солнечной системы.

Большим открытием для Ромы стало то, что у них с отцом эти «стандарты» всё ещё были. Не горы, но достаточно, чтобы жить не впроголодь. Он никак не мог понять, откуда.

Объяснение пришло однажды вечером. Фёдор, отложив планшет, обвёл взглядом их скромную каюту и сказал:

– Деньги на счетах – не наличность в сейфе, сынок. Они – обязательства, доли, цифровые следы. Я не просто красил ледоколы. У меня были патенты, ноу-хау в энергетике. Солнечные батареи нового поколения, повышение КПД… Всё это я оформил как интеллектуальный вклад в одну из компаний Флота, которая как раз занимается энергоснабжением поселений. Концерн «Протуберанец». Я стал их партнёром. Так что наши «стандарты» – это не сбережения, а, скорее, дивиденды. Инвестиция в будущее, которое уже наступило.

Он говорил об этом просто, без пафоса, как о технической необходимости. Но Рома впервые с такой ясностью осознал: его отец, всегда казавшийся простым и немного замкнутым, был стратегом. Он не купил билет в спасательную шлюпку – он обеспечил себе и сыну место среди тех, кто будет эту шлюпку строить и вести в долгом, тёмном плавании. Это было не бегство. Это был расчётливый переход на новый уровень игры, правила которой только предстояло по-настоящему узнать.

* * *

29 июля по всем каналам связи российского подразделения Флота, в каждой каюте, на каждом общественном экране, прозвучало обращение Главного Координатора Яна Коробова. Его голос, лишённый привычных дипломатических интонаций, был металлическим и неумолимым:

«Эстерайская империя не ведёт переговоров. Она порабощает. Миры, которые они называют своими «протекторатами», на деле – колонии, опутанные кабальными договорами и тотальным контролем. Их цель – не завоевание, а уничтожение. Они не станут наносить по Земле сокрушительные удары, которые оставят после себя лишь радиоактивный пепел. Нет. Их метод куда изощрённее, а цель – чудовищнее. Они намерены стереть с лица нашей планеты не только человечество, но и саму память о нём – отравить биосферу, извратить экосистему, превратить колыбель нашей цивилизации в мучительную ловушку для всего живого. Они планируют геноцид, растянутый во времени, полный страданий и безысходности. Преступление против человечности, квалифицируемое нами как акт особой, запредельной жестокости. Но наш ответ будет дан. Мы не просто бежим. Мы, земляне, теперь – пионеры межзвёздного путешествия в поисках нового дома и в борьбе против враждебной империи. Эстерайская тирания ведёт завоевательную войну, мы – оборонительную. На нашей стороне – справедливость и потому… Мы победим!

Последние слова прозвучали не как лозунг, а как вердикт, высеченный из гранита. У Ромы, слушавшего обращение в тишине каюты, по спине побежали мурашки – смесь беспокойства от ясности угрозы и странного, горького воодушевления.

В тот же вечер на центральной эспланаде «Мурманска», в зелёном оазисе парка с его амфитеатром под искусственным небом, был организован «открытый разговор». Рома пришёл, движимый не праздным любопытством, а потребностью увидеть реакцию других, услышать не отфильтрованный официальный взгляд. Ему повезло занять одно из последних свободных мест – амфитеатр был заполнен до отказа. Перед началом дебатов снова, уже в записи, прозвучала ключевая часть речи Коробова. На этот раз она не ударила шоком, но тяжестью своей легла на тишину, став мрачным камертоном предстоящей дискуссии.

На сцену вышли двое ведущих, будто намеренно контрастные. Первый – пожилой мужчина в добротном, но слегка поношенном костюме, с лицом учёного, привыкшего к скепсису и скрупулёзному анализу. В его осанке читалась не сутулость, а сосредоточенная энергия. Второй являл собой полную противоположность: молодой, с атлетичным сложением, подчёркнутым идеально сидящим деловым пиджаком. Длинные, ухоженные волосы волнами спадали на плечи, а очки в роговой оправе придавали его красоте оттенок холодного, почти надменного интеллекта. Он выглядел как посланник из того будущего, которое они все были вынуждены теперь строить.

– Слова Главного Координатора, безусловно, сильны, – начал пожилой спикер, его голос звучал как у доброго, но убеждённого профессора. – И я думаю, они должны заставить наших противников задуматься. Они столкнулись не с испуганным стадом, а с народом, для которого рабство хуже смерти. Они видят: мы предпочли уйти в вечную ночь, но не склонить голову. Это меняет расстановку сил.

– Не хотелось бы омрачать такой… воодушевляющий настрой, – мягко, почти извиняясь, вступил молодой спикер. Его улыбка была обезоруживающей, но взгляд за стёклами очков оставался холодным и аналитическим.

– Да вы и не омрачите! – бодро парировал старший, скрестив руки на груди в театральном, но искреннем жесте.

По залу прокатился одобрительный смешок. Молодой человек не смутился, лишь кивнул.

– Настрой, бесспорно, верный. Но давайте смотреть на факты. Эстерайская империя не просто прогнала нас из дома. Она методично делает это со всеми. Мир-Спираль дрейфует, лишённый родины. Другие миры – Рэлос, Аполлинария, Пикеринг, Эхо-в-Ночи – заперты в своих системах под страхом тотального заражения. Наша ситуация – не исключение, а закономерность.

– Именно поэтому нам нужен союз! – оживился первый спикер. – Если угнетённые миры смогут объединить усилия…

– Спекулятивное заявление, – спокойно, но безапелляционно перебил молодой. – Эти миры разделены годами, десятилетиями света даже по нашим скромным меркам. Объединять что-либо без сверхсветовых технологий невозможно. А ими владеет только одна сторона – наша противница. Давайте называть вещи своими именами. Их технологический уровень делает наши попытки сравнивать что-либо просто наивными. Сверхсветовые двигатели, силовые поля, гравитационная инженерия… Мы летим на кораблях, использующих украденные или купленные у них же обрывки знаний. Наша искусственная гравитация – их технология. Их корабли не преодолевают световой барьер – они его обманывают, сминая пространство. Мы – пешеходы, наблюдающие за реактивными самолётами, и строим планы, как их догнать на велосипедах.

Рома наблюдал, как пожилой спикер из скептика на глазах превращается в агитатора, чей пафос, возможно, и искренен, но выглядит теперь как прописанная роль. Молодой же, напротив, сохранял ледяное, почти хирургическое спокойствие.

– Вас послушать – так пора развернуть корабли и сдаться на милость победителя, – с горькой иронией сказал старший. – Мы отступили. Да. Но мы живы. И это уже победа. Более того, враг, сам того не желая, дал нам толчок к исполнению вековой мечты – к настоящему звёздному исходу. Мы сделали то, о чём мечтали тысячелетиями!

– Дерзкое начинание, – согласился молодой человек, и в его голосе впервые прозвучала усталость. – Но и самое дорогое в истории человечества. Наша экономика – это хрупкий пузырь в вакууме. Стоимость всего… Один скафандр для внекорабельной деятельности стоит, как электромобиль, а реактивный ранец к нему – как небольшой городской квартал на Земле. Запасы ограничены, системы жизнеобеспечения – чудо инженерной мысли, которое может сломаться. И что мы получим в итоге? Бесконечный полёт к точке, до которой, возможно, не долетит ни одно живое существо с нашего корабля?

– Для этого и нужна добыча ресурсов! Астероиды, ледяные глыбы, как Церера…

– Которые тоже нужно добыть, обработать и доставить, потребляя те же самые ограниченные ресурсы, – возразил молодой. – И главный вопрос: а куда, собственно, лететь? Даже если мы найдём райскую экзопланету, что мешает эстерайцам заразить и её? Наш «новый дом» может оказаться братской могилой.

– Поэтому Объединённый Космический Флот Земли останется мигрирующим! Пока не победим!

– То есть, на неопределённый срок. На десятки, сотни тысяч лет. Мы обрекаем себя на жизнь в консервной банке, летящей в никуда. Эстерау – межзвёздная цивилизация. Мы же, даже сейчас, – всего лишь межпланетная. Мы не ответили на их вызов. Мы от него убежали. И сейчас пытаемся убедить себя, что это и есть форма ответа.

– Это пораженческие настроения! – вспыхнул пожилой спикер, его голос сорвался. – Каждый здесь понимает масштаб трагедии! Мы потеряли дома, мы потеряли людей при старте!

– Планета Аполлинария потеряла больше, – холодно продолжил молодой, будто нанося последний, точный удар. – Они потеряли всё. Их армия, флот, технологии – всё экспроприировано, то есть попросту украдено империей. Их мир теперь – фабрика и казарма для войск Малюстеля Куаранда, императора Эстерау. Вот цена сопротивления для тех, кто не успел убежать.

Спор продолжался, уходя в дебри терминов и взаимных обвинений, но для Ромы всё уже стало кристально ясно. Оба говорили правду. Горькую, неудобную, разную правду.

Но больше всего в память врезалось не это. А сухая, словно отчёт бухгалтера, статистика, проскользнувшая в речи молодого спикера. Из примерно восьмидесяти тысяч взлётных аппаратов, покидавших Землю, сотни не долетели. Сотни семей, которые тоже купили или заслужили свой шанс, превратились в немые вспышки на радарах, в обломки, рассеянные по орбите. Их не сбил враг. Их убила поспешность, паника, техническая сложность бегства целой цивилизации.

Именно эта мысль легла на сердце Ромы свинцовой плитой. Враги были где-то там, в далёком, абстрактном будущем. А гибель уже случилась здесь и сейчас. И масштаб надвигающейся катастрофы измерялся не только световыми годами до Проксимы Центавра, но и количеством потерянных при взлёте жизней, о которых теперь говорили вскользь, как о досадных «технических потерях». Жестокость мира заключалась не только в злобных пришельцах, но и в безжалостной арифметике спасения, где они с отцом оказались в колонке «счастливчики». От этого осознания становилось не по себе. Совсем не по себе.

Путь в академию

Время до вступительных экзаменов пролетело с обманчивой, головокружительной быстротой. Слишком много новых впечатлений обрушилось на него за этот месяц, слишком резко изменился мир, чтобы сознание могло спокойно с этим совладать. Казалось, только вчера они прибыли на «Мурманск», едва успели расставить вещи по полкам в чужой каюте, которая теперь должна была стать домом. А уже сегодня – всё. Месяц космической жизни позади. Хотя как можно говорить о «месяце», когда Луны не видно.

То есть, формально Луна, конечно же была там, за иллюминатором и изредка попадалась в поле зрения. Её фазы, если специально отслеживать, всё так же сменяли друг друга где-то в черноте. Да, в корабельном компьютере исправно тикали секунды земного календаря. Но как можно было говорить о настоящем «месяце», когда его нельзя было почувствовать?

Начиная с конца июля, Рома погрузился в подготовку с фанатичным, почти болезненным рвением. Он выматывал себя до седьмого пота в спортзале, часами плавал в бассейне, заставляя мышцы помнить каждое движение. Вторую половину дня он просиживал над учебными материалами, раздобытыми в корабельной электронной библиотеке. Никогда прежде он не проявлял такой железной самодисциплины. Теперь он представлял себя уже курсантом и отдавал сам себе приказы, суровые и бескомпромиссные.

С отцом всё это время они почти не разговаривали, слишком ответственно отнёсся Рома к поступлению, и на беседы у него просто не оставалось сил. Если бы дело было на Земле, он наверняка бы похудел, но местная питательная субстанция обеспечивала организм калориями с лихвой.

– Доброе утро! – голос отца прозвучал на кухне неестественно громко и бодро, словно Фёдор пытался развеять тишину, которая, казалось, сгущалась вокруг сына.

Рома сидел за столом, уставившись в свою тарелку. Взгляд его был пустым и отсутствующим, а ложка в руке без энтузиазма ворочала сероватую, студенистую массу питательной каши.

– Привет, – тихо, почти машинально, отозвался он.

– А, кусок в горло не лезет, да? – Фёдор подошёл к раздаточным склянкам, но его взгляд не отрывался от сына. – Всё выучил?

Этот простой вопрос обрушился на Рому новой волной сомнений. Учить-то он учил. Но выучил ли? Знания, ещё вчера казавшиеся твёрдыми и ясными, сегодня расползались в памяти, как эта самая каша в тарелке. Чем больше ты узнаёшь, тем явственнее понимаешь, что это – лишь капля в океане неведомого. И эта капля грозила раствориться без следа в панике предстоящего дня.

– Вроде, – выдавил Рома, отводя взгляд. – Правда, не все даты запомнил. Путаюсь.

– Ерунда! – отец махнул рукой, с характерным звоном поставив свою порцию на стол. – На экзамене у тебя просветление наступит. У меня всегда так было! В нужный момент всё всплывает.

– Хотелось бы, – вздохнул Рома, с горьковатым чувством зависти глядя на его непоколебимую уверенность. Неужели отец никогда не чувствовал этого леденящего комка в животе, этой пустоты в голове за секунду до начала? Если нет, то он его сейчас попросту не поймёт. Между ними лёг невидимый барьер опыта и страха.

Они ели молча. Звук ложек о пластик казался невыносимо громким.

– Сколько тебя не будет? – спросил Фёдор, словно только сейчас сообразив, что сын уезжает.

Парень взглянул на него и пожал плечами:

– Целый день. От рассвета до отбоя.

– Вас там покормят? – в голосе отца прозвучала та самая, немного удушающая, бытовая забота, которая сейчас раздражала больше всего. Аппетит у Ромы так и не проснулся. В голове и без того бушевала своя каша – взбитая из цифр, имён и параграфов. Пихать в себя ещё и физическую, безвкусную массу не хотелось категорически.

– Да, покормят, – коротко ответил он. – Мы на маршрутном шаттле будем собирать абитуриентов с жилищных кораблей. Потом – в Академию. Там и будет всё… это.

Рома заставил себя доесть последнюю ложку, ощущая, как безвкусная паста прилипает к нёбу. Он отодвинул тарелку и, не глядя на отца, направился в свою комнату.

Вещей оказалось до обидного мало. Он быстрыми, отточенными движениями распихивал их по карманам куртки: холодный пластик идентификатора, смартфон, тонкое световое перо, несколько хрустящих купюр «стандартов», пачка дезинфицирующих салфеток (космос полон чужих микробов) и пара пищевых имитаторов на крайний случай. Ритуал проверки занял секунды. Всё на месте. Вот только в голове не было той же чёткой уверенности.

– Рома, – окликнул его отец уже из прихожей.

Парень замер, не оборачиваясь. Ему хотелось закатить глаза, сдержать вспышку раздражения – он не ребёнок, чтобы его трижды переспрашивали.

– Да, пап?

– Ты всё взял?

– Да, – выдохнул он, чувствуя, как это «да» обжигает горло. Рассовать вещи по карманам было детской игрой по сравнению с титанической задачей рассортировать и удержать в голове груз знаний.

– Точно? Идентификатор не потерял? Без него никуда.

– Точно! – буркнул Рома, наконец резко обернувшись. В глазах у него читался немой упрёк. Он видел отцовскую тревогу, скрытую за этой навязчивой опекой, но от этого становилось только хуже. Такая забота не согревала, а лишь напоминала, что его всё ещё считают несмышлёнышем, нуждающимся в контроле.

Фёдор встретил его взгляд, и что-то дрогнуло в его собственном, обычно таком твёрдом выражении лица. Он молча протянул руку. Рома, после секундной паузы, пожал её – крепко, по-мужски.

– Удачи, сынок. Ты сдашь, – сказал отец уже тише, без прежней напускной бодрости, и мягко подтолкнул его к двери. – Давай.

Дверь закрылась, отсекая привычный мир каюты. В коридоре Рома замер, дав глазам привыкнуть к свету. Было пусто. Необычно и тревожно пусто. Звёздный город жил по жёсткому режиму, и в это время коридоры обычно гудели от голосов, шагов, скрипа открывающихся дверей. Сейчас же царила гробовая тишина, нарушаемая лишь гудением вентиляции. Ни одного соседа. Ни одного звука. Как будто весь корабль затаился, выдыхая, и только он один, Рома Никитин, движется по этому безлюдному тоннелю навстречу своему дню расплаты. Каждый его шаг отдавался эхом в звенящей тишине, звуча подчёркнуто громко и одиноко.

За время пребывания на корабле они с отцом успели завести знакомства с некоторыми соседствующими семьями. Аминевы, жившие через две каюты от Никитиных, в знак симпатии подарили не пищевые имитаторы, а настоящий, домашний яблочный пирог. Недешёвое удовольствие в условиях, где каждый грамм настоящей муки был на счету. Угощение, пахнущее корицей и тёплым тестом, показалось Роме в тот вечер невероятным, почти волшебным. Позже Никитины, чтобы не оставаться в долгу, пригласили соседей в корабельный кинотеатр.

Такое общение – лёгкое, ненавязчивое, без обязательств и глубинных откровений – вполне устраивало обоих. Рома часто ловил себя на мысли, что этот новый, несколько отстранённый образ жизни странным образом соответствует его внутреннему состоянию: ни к кому не прикипать душой, чтобы не терять снова.

Настоящей земной едой, впрочем, удавалось полакомиться считанные разы. Основной рацион по-прежнему составляли пресные питательные пайки-концентраты и… так называемые пищевые имитаторы.

Эти устройства представляли собой тонкие квадратные пластинки, похожие на миниатюрные печатные платы размером с ноготь мизинца. Их нужно было просто положить на язык. При контакте со слюной микроскопические электроды начинали работать, посылая точечные импульсы прямо на вкусовые рецепторы, а затем – в соответствующие центры удовольствия мозга. Палитра предлагаемых вкусов была безграничной, лишь скачай из сети: от экзотических фруктов Земли, которых Рома никогда в жизни не пробовал, до сложнейших кулинарных шедевров всех эпох и народов. Но в этом и крылся главный, душераздирающий обман. Вкус был идеален, но призрачен. Чип нельзя было прожевать, почувствовать его текстуру, сглотнуть и ощутить сытость, тепло в желудке. Лишённый самого ритуала еды – хруста, аромата, – мозг воспринимал это лишь как изощрённый, сладкий обман, временный гастрономический мираж, после которого оставалась лишь горечь неудовлетворённости. Именно поэтому даже самый невзрачный бутерброд из настоящих продуктов оставался на корабле предметом роскоши и объектом неугасающего спроса.

Проехав на лифте до нижней палубы, Рома заторопился по хорошо освещённому, стерильному переходному коридору в доки. По дороге он встретил только двух бортпроводниц, одна из которых – та самая, что когда-то вела его, растерянного, к каюте 532. Рома поздоровался с ней кивком, и та в ответ легко, почти по-дружески подмигнула, будто вспоминая тот курьёзный инцидент.

Нужного челнока на месте не оказалось. Парень поискал его глазами, обводя взглядом громадное пространство причальной палубы, но маршрутник, видимо, ещё не прибыл.

Он присел на холодную металлическую скамью в зале ожидания и принялся изучать оживлённую картину вокруг. Взлётно-посадочная площадка по ту сторону герметичной перегородки кипела работой. Маршрутные челноки занимали почти все свободные площадки. В некоторые из шаттлов уже загружались пассажиры – гражданские, судя по одежде, направлявшиеся, вероятно, по делам на другие корабли Флота. Работники в комбинезонах с нашивками службы делали последние приготовления к отлётам: проверяли системы, закатывали на погрузочные рампы контейнеры на бесшумных автокарах. Воздух в зале ожидания был наполнен перекличками по рациям и общим деловым гулом.

Неподалёку проводили перекличку пассажиров, готовящихся к отбытию. И тут Рома услышал:

– Мам, мам, мам, я хочу пирожное! Хочу пирожное сейчас! – звонкий, капризный голосок резанул по общему фону.

Маленькая девочка лет пяти отчаянно тянула за подол платья молодую женщину, которая пыталась свериться со списком на планшете.

– Тише, Солнышко. Нет, а то собьёшь аппетит. Вот прилетим к дедушке с бабушкой, тогда и получишь угощение, – строго, но устало ответила мать.

– Но я хочу сейчас! – требования ребёнка не ослабевали.

– Хочешь пирожное? – женщина наконец опустила планшет и присела перед дочерью. – Тогда обещай, что съешь всю свою кашу у бабушки. Всю, до последней ложки. Обещаешь?

Девочка на секунду задумалась, её личико скривилось в самой искренней гримасе отвращения, будто она уже чувствовала во рту склизкую, безвкусную массу. – Ла-адно… Обещаю, – нехотя выдохнула она.

Рома невольно усмехнулся про себя. Детям, наверное, тяжелее всего привыкнуть к этим протеиновым концентратам, по консистенции напоминавшим что-то среднее между клеем и холодным картофельным пюре. Он и сам по себе судил: будь он сейчас маленьким, наверняка бы тоже закатывал истерики, требуя нормальной еды. Но теперь-то он взрослый. Курсант, пусть пока только в мечтах. И потому лишь вздохнул, наблюдая за сценой.

И тут женщина, к его изумлению, полезла в сумку и достала оттуда маленькую, аккуратную коробочку. Открыла её. Внутри лежало настоящее пирожное, миниатюрный эклер, посыпанный сахарной пудрой. С расценками на настоящую пищу Рому ознакомили ещё в первую неделю, и вид этого десерта в руках у обычной, на первый взгляд, пассажирки вызвал лёгкий шок. Вот так просто таскать в сумке пирожные могли позволить себе далеко не все граждане Объединённого Флота. Дороговизна была астрономической и вполне понятной – что делало желанную альтернативу питательным пайкам практически недоступной роскошью для большинства.

Девочка, моментально забыв про капризы, с благоговейным восторгом ухватила эклер. Рома, поймав её взгляд, не удержался и подмигнул. Малышка, с набитым ртом, улыбнулась ему в ответ счастливой, липкой от крема улыбкой. Похоже, этот маленький акт неповиновения и наслаждения стоил для неё целой вселенной.

От созерцания девочки и её драгоценного пирожного Рому отвлёк резкий, пронзительный вой сирен. В огромном герметичном зале взлётно-посадочной площадки, где ещё секунду назад кипела работа, замигали тревожные красные лампы. Это был сигнал к началу стравливания атмосферы. Сотрудники в комбинезонах, не суетясь, будто делали это в сотый раз за смену, бросили последние взгляды на мониторы и неторопливо направились в защитный тамбур – перемычку между посадочным отсеком и залом ожидания, где находились Рома и остальные пассажиры.

Массивная гермодверь тамбура с тяжёлым шипением задвинулась, изолируя их от внешнего пространства. И тут же в зале ожидания, сквозь звукоизолирующие перегородки, донёсся нарастающий, зловещий гул. Воздух с причальной палубы вырывался в космическую пустоту. Давление падало, превращая палубу в безмолвную вакуумную камеру. Рома, уже немного изучивший корабельные процедуры, разглядел ставшую привычной картину за окном герметичной стены: ледяная белизна вымораживаемой влаги, понеслась в щели стравливания, и вслед за воем уходящей атмосферы наступила абсолютная тишина.

Как по расписанию, тяжелейшие створки внешнего шлюза на противоположном конце палубы медленно разъехались, впуская в чёрный квадрат проёма серебристый силуэт. Рома узнал маршрутный челнок – самый распространённый тип пассажирского транспорта во Флоте. Официально класс этих машин назывался «Пирóга», но в повседневном, обкатанном до блеска сленге их давно и без церемоний понизили в звании до простых «пирожков». И такой «пирожок» сейчас, беззвучно паря в невесомости док-станции, совершал идеально выверенный манёвр и мягко коснулся посадочными стойками металлического настила.

Едва шасси приняли вес корабля, внешние створки сомкнулись. Последовала пауза, наполненная едва слышным гудением систем. И тогда в палубу с оглушительным, ураганным рёвом хлынул воздух, возвращая давление, жизнь и звук. Световые индикаторы сменили красный на зелёный. Почти сразу с шипением отъехала боковая дверь челнока, и из его нутра выдвинулся складной трап, мягко упёршийся в площадку.

Рома встал со скамьи и в потоке других пассажиров направился к выходу. Пройдя через шлюзовой тамбур, теперь уже заполненный возвращавшимися на рабочие места техниками, он оказался на краю огромной палубы. Шаттл в форме приземистого прямоугольного параллелепипеда со скошенной носовой частью, квадратными иллюминаторами вдоль борта и массивными кормовыми гондолами теперь выглядел совсем по-домашнему.

Наверху трапа появилась стюардесса, её взгляд быстро и профессионально оценил обстановку. Рома подошёл ближе.

– Это рейс до Академии Королёва? – спросил он.

– Совершенно верно, – кивнула девушка. – Ваше имя и идентификатор, пожалуйста.

– Роман Никитин.

Он протянул свою карту. Девушка поднесла её к компактному сканеру, на экране которого всплыл голографический список. Раздался короткий, подтверждающий писк.

– Всё в порядке. Добро пожаловать на борт, – она уступила ему дорогу, жестом приглашая внутрь.

Рома поднялся по ступеням, чувствуя под ногами лёгкую вибрацию работающих систем. За его спиной трап с мягким гудением убрался, и гермодверь закрылась, отсекая шум док-станции. Стюардесса, звонко цокая каблуками по металлическому полу, прошла за ним в салон.

– А с «Мурманска» только я? – уточнил Рома, оглядывая уже занятые кресла.

– На этом рейсе – да, – подтвердила она. – Прошу вас, займите любое свободное место. Мы отправляемся через несколько минут.

С этими словами она скрылась в проходе, ведущем в кабину пилотов.

Парень осмотрелся. Салон был заполнен молодыми людьми – кандидатами, судя по всему. Некоторые оживлённо беседовали, кто-то вглядывался в окна. Взгляд Ромы выхватил одного парня, сидевшего особняком и с виду такого же скованного, как он сам. Тот разглядывал узор на потолке, время от времени нервно проводя ладонью по тёмно-пепельным, коротко стриженым волосам, отчего они топорщились ещё больше. На лице незнакомца мелькнула робкая, словно извиняющаяся улыбка, когда он заметил на себе взгляд. Рома, приблизившись, опустился в кресло рядом.

Напротив, них сидели парень с девушкой, которые посмотрели на Рому, а он, в свою очередь, глянул на них. Парень не привлёк его внимания, а вот девушка буквально приковывала к себе взгляд. Её смуглое, выразительное лицо обрамляли чёрные, почти синие от блеска волосы, собранные в небрежный, но стильный узел. Даже в сидячем положении угадывалась подтянутая, спортивная фигура. Её лицо выражало сдержанный интерес, но что-то едва уловимое во взгляде говорило – она открыта навстречу приключениям. Похоже, ей суждено посещать экзотические планеты, укрощать диковинных хищников или пускаться в любовные авантюры.

Рома почувствовал, как уши наливаются жаром, и поспешно отвёл глаза, уставившись в иллюминатор. Смотреть на незнакомку словно на экспонат было верхом бестактности.

Рядом завозился его сосед. Парень что-то достал из кармана, снял с глаз почти невидимые линзы, аккуратно уложил их в футляр и надел очки в тонкой металлической оправе. В этот момент в салоне прозвучал голос пилота:

– Пассажирам проверить готовность к взлёту. Следующая остановка – жилищный корабль «Могилёв».

Коммуникатор щёлкнул, и наступила тишина, которую тут же заполнило знакомое шипение стравливаемого воздуха. Давление за бортом челнока упало, объединив взлётную палубу с безмолвным вакуумом космоса. Послышалось нарастающее гудение, перешедшее в сдержанный рёв двигателей. «Пирожок» мягко оторвался от площадки и, как и другие челноки в очереди, направился к зияющему проёму шлюза. Через мгновение они уже плыли в чёрной пустоте, оставляя за собой громаду «Мурманска».

– «Могилёв». Это Беларусь, верно? – неожиданно спросил сосед.

Рома оторвал взгляд от уплывающего в иллюминаторе корабля-города.

– Полагаю, что да.

– Интересно, сколько всего кораблей назвали в честь их городов?

– Не знаю, – честно ответил Рома, нахмурившись. – У России, кажется, около восьми тысяч гражданских. А ты откуда сам?

– Я из Геленджика. А родился в Ереване. Меня зовут Армавир. Армавир Минасян.

Он протянул руку. Рома пожал её, ощутив крепкую, сухую ладонь.

– Роман Никитин.

Армавир поправил очки, и Рома не удержался от вопроса, который вертелся у него в голове с момента их знакомства:

– Скажи, а проблемы со зрением… это не помеха для службы? Для Академии?

– Подавая документы в Военную Академию Королёва, я указал в графе о здоровье проблемы со зрением и что вынужден носить очки, а коррекция мне противопоказана. Меня всё же приняли, – пожал плечами Армавир и добавил, – наверное, землянам сейчас не до жиру. Я выбрал направление «Стратегическая разведка».

– И я тоже, – Рома обрадовался, потому что на первый взгляд Армавир показался вроде ничего.

Новый знакомый тоже устремил взгляд в черноту за окном.

– Как же они далеко…

– Кто? – не сразу понял Рома.

– Звёзды. Далеко лететь, говорю.

– Мне представляется, наше будущее у звезды гипергиганта – Бетельгейзе или VY Большого Пса, – сказал Рома и, к своему неудовольствию, осознал, как по-детски это прозвучало.

– До них – сотни световых лет. Мы не долетим, – без эмоций констатировал Армавир.

– Тогда Проксима Центавра. Ближайшая.

– Думаю, и этот вариант отпадает, – Армавир покачал головой.

– Почему?

– Это самое очевидное направление. А делать то, что от тебя ожидает противник – первое правило проигравшего. Эстерайцы наверняка просчитали все ближайшие цели.

– И куда же тогда? – в голосе Ромы прозвучал искренний интерес.

– Не знаю, – задумчиво протянул Армавир, – Эпсилон Эридана? Глизе 581? Звезда Барнарда?..

– Надо успеть выбрать, – сказал Рома и авторитетно усмехнулся.

– Успеем, я думаю, – предположил Армавир. – Вариантов много, но все они – лотерея. Кстати, ты в курсе, что в позапрошлом веке на Проксиме Центавра зафиксировали чудовищную вспышку? Она длилась чуть больше минуты, но планета b, если она там была обитаема, получила дозу радиации, способную сжечь атмосферу и испарить океаны. Так что наш «запасной аэродром» мог давно превратиться в стерильный безжизненный камень.

– За 30 тысяч лет там всё образуется, – мрачно ответил Рома.

– Ну, да, – Армавир засмеялся, – Обязательно образуется. Как раз к новому витку жизни успеем.

Но Рома всё ещё не мог примириться с этой цифрой. Противоречие сидело в нём глубже, чем просто неверие. Лететь предстояло дольше, чем существует вся письменная история человечества. Никакие запасы, никакие двигатели, о которых он знал, не могли обеспечить такой маршрут. В его голове, вопреки всем рассказам отца, упрямо вызревала крамольная мысль: а что, если этот грандиозный исход – всего лишь манёвр? Огромная, отчаянная петля, чтобы обмануть бдительность врага и… вернуться? Если, конечно, к тому времени на Земле ещё будет куда возвращаться.

Минут через двадцать Маршрутный шаттл, мягко вибрируя, причалил в доке ещё одного стального колосса – «Могилёва». Через несколько минут, после короткой процедуры шлюзования, на борт поднялись двое новых пассажиров.

Девушка, мельком окинув салон оценивающим взглядом, заняла ближайшее свободное место. Её спутник замешкался на секунду, его взгляд скользнул по лицам, и он, словно приняв негласное решение, направился к ряду, где сидели Рома и Армавир.

У этого молодого человека было мужественное лицо, на котором отражалось нечто печальное, будто его мучило что-то, пережитое в прошлом. Коротко остриженные русые волосы, поднятые острым клинышком надо лбом, мускулистые руки, серьёзный вдумчивый взгляд – всё указывало на то, что это практически сформировавшийся мужчина. Усевшись, он оглядел своих соседей. А Армавир сразу спросил его:

– Привет. Не в курсе, сколько всего кораблей от Беларуси во Флоте?

Парень на мгновение задумался, словно примеряя вопрос к себе.

– Точно не скажу. Думаю, около тысячи, – ответил он тихо, но чётко.

– Мы тут как раз гадали про масштабы, – кивнул Армавир, привычным жестом представляясь. – Армавир Минасян.

Рука нового пассажира оказалась твёрдой, рукопожатие – коротким и деловым.

– Тамар Науменко.

– Роман Никитин, – представился и Рома, ловя его взгляд. В глазах Тамара не было ни враждебности, ни интереса – лишь нейтральная, почти протокольная фиксация факта.

– Приятно познакомиться, – сказал Армавир, но Тамар, вместо ответной любезности, молча достал из кармана электронную сигарету и сделал неглубокую затяжку. Почти без запаха, лёгкое облачко пара растворилось в воздухе.

Жест был настолько естественным и отстранённым, что прозвучал как своеобразный пунктуационный знак, завершающий знакомство. Рому это задело – не сам дым, а бесцеремонность, граничащая с пренебрежением.

– А тебе что, неприятно с нами познакомиться? – не удержался он, и в его тоне прозвучал лёгкий укол.

Тамар медленно повернул голову. Его взгляд был не злым, а устало-оценивающим, будто он взвешивал, стоит ли это вообще комментировать.

– Я вас не знаю, – произнёс он просто, без вызова, но и без желания оправдываться. В этой фразе не было грубости – лишь голый, неприкрытый факт. И от этого становилось ещё неприятнее.

Первое, смутное ощущение потенциального родства, мелькнувшее у Ромы, развеялось как тот самый пар. Перед ним был не просто замкнутый парень – он был окружён невидимой, но ощутимой стеной.

Армавир, чувствуя нарастающее напряжение, попытался сменить тему, обратившись к единственному, что он пока знал о Тамаре:

– У вас там, в Беларуси, наверное, очень живописные места? Леса, озёра…

Тамар на секунду оторвался от созерцания своей сигареты. В его глазах что-то мелькнуло и погасло.

– Какая теперь разница? – спросил он тихо, почти бесстрастно. – Всё это осталось там. Исчезло.

Он снова отвернулся к иллюминатору, и его поза ясно давала понять, что разговор окончен.

В этот момент в салоне вновь зазвучал голос пилота, объявляя следующую остановку: «“Сочи”, номер один». Двигатели шаттла взвыли, и корабль, плавно отчалив от «Могилёва», вновь устремился в чёрную бездну.

Несколько минут в салоне царило тягостное молчание, нарушаемое только ровным гулом двигателей. Его прервал Армавир, словно решив досказать мысль, оборванную появлением нового пассажира.

– Вообще, самая перспективная по параметрам – планета в системе TRAPPIST-1. Говорят, она почти близнец Земли.

– Находится в сорока световых годах, – сухо добавил Рома, припоминая цифры из своего недавнего штудирования.

– Не долететь, – раздался ровный, лишённый интонации голос Тамара. Он не повернулся, продолжая смотреть в иллюминатор, но его слова отдавались скверным звоном в ушах.

Рому покоробила эта безапелляционность. Он понимал, что его ответ будет звучать как наивное упрямство, но не смог сдержаться.

– Как знать.

– Знать можно, – наконец обернулся Тамар. В его глазах не было злорадства, только усталая уверенность. – Даже на субсветовой, о которой мы можем только мечтать, сорок лет для экипажа – это сорок лет. А для нас, на наших двигателях, это сотни тысяч. Цифры, Никитин. Они не обсуждаются.

– А если найдут способ? Новые технологии…

– За время полёта? – Тамар усмехнулся, но в усмешке не было веселья. – Корабль – не институт. Лаборатории есть, да. Но прорыв, способный сократить путь на порядки, требует другого масштаба. А главное – он требует цели. Через десять или двадцать поколений найдётся молодняк, который просто не поймёт, куда он летит и зачем. По какому праву их скрепили такими долгосрочными обязательствами, и они должны всю жизнь провести на корабле.

– Но, проведя всю жизнь на корабле, они не будут знать другой жизни, – осторожно вступил Армавир, пытаясь найти точку равновесия.

– Ну, хорошо, – встряхнулся Тамар и от своей прежней ленивой отрешённости перешёл в наступление со скепсисом и лёгкой агрессией. – А как насчет изнашиваемости кораблей? Неизвестно, сможет ли космический корабль функционировать такой продолжительный срок. Газопылевые скопления будут повреждать фюзеляж. Ремонт с такими темпами нужно проводить уже через год путешествия! Причём в космосе! Это нешуточные дела.

На это Рома ему прохладно ответил:

– Есть ремонтные боты с минимальным интеллектом, двигающиеся по корпусу корабля на магнитной гусеничной ленте.

– Умилительные крошки шуруповёрты и стеклорезы? – слегка насмешливо уточнил Тамар. – Очаровательные малявки-роботы, это, конечно, здорово, но они помогут с локальными повреждениями. А как насчёт повреждений от крупных обломков? Волшебной способности саморемонта у наших кораблей нет.

– Что-то мне подсказывает, что не тебе этим заниматься. Так что не напрягайся раньше времени, – презрительно ответил Рома.

Они сверлили друг друга глазами.

– Корабельная способность саморемонта есть только у межзвёздной цивилизации, такой как Эстерау, – попытался разбить яростный зрительный контакт Армавир, всё же заняв сторону Ромы.

Взгляды парней расцепились, и молодые люди сделали вид, будто вся их перепалка была не чем иным, как будничным разговором о погоде. Но так же, как и то, что в космосе погоды нет, так и воцарившаяся доброжелательность была, очевидно, натянутой.

– Да и энергетических щитов, как у Эстерау, у нас нет, – ровно и бесстрастно сказал Тамар, желая, чтобы последнее слово осталось за ним.

– Ты как, хорошо подготовился к экзаменам? – спросил Рома Армавира, демонстративно игнорируя Тамара.

Армавир, поймав взгляд, слегка растерялся от такой резкой смены декораций.

– Да, вроде неплохо, правда, насчёт истории сомневаюсь, – он поморщился, – не все даты запомнил.

– Я думаю, что сдам физподготовку, психологию, общество и физику космического пространства. А вот на истории Эстерау придётся попотеть! – вздохнул Рома.

– Вы идёте на «Стратегическую разведку»? – как-то нарочито равнодушно спросил Тамар.

– Да, – холодно сказал Рома.

– А ты тоже? – поинтересовался Армавир, кивая на Тамара.

Тот молча кивнул, вернувшись к созерцанию космоса.

– А почему ты выбрал эту специализацию? – решил выяснить парень, ступая по тонкому льду, но, видимо, не в силах удержаться от вопроса.

Тамар развернулся к Армавиру. В его глазах, всего минуту назад пустых, теперь бушевала сдерживаемая буря.

– Потому что моего старшего товарища убили, – прозвучало резко, почти выстрелом. – Его подразделение вступило в контакт с эстерайским дозором. И от него… ничего не осталось. Так что да, я хочу стать разведчиком, который будет видеть врага.

Рома вдруг почувствовал, как у него внутри что-то резко и болезненно перестраивается. Всего мгновение назад Тамар казался ему лишь высокомерным циником, раздражающей помехой. А теперь эти слова – «старшего товарища убили» – пробили брешь в его собственной броне. Он внезапно, с острой, почти физической ясностью, увидел этого парня. Не заносчивого спорщика, а человека, за каждым скептическим замечанием которого стояла не абстрактная логика, а личная, вымученная боль. Рома знал эту боль. Он носил её в себе с того самого дня. И он понял, что холодность Тамара – не поза, а шрам. Возможно, единственный способ, с помощью которого тот ещё мог держаться.

– Ох, сочувствую, – произнёс Армавир, так же изменившись в лице.

Тамар ничего не ответил, снова уставившись в иллюминатор, но теперь его спина была не просто отстранённой, а неестественно прямой, будто он всеми силами сдерживал дрожь.

Неожиданно для самого себя Рома спросил, почти не думая:

– Как это… произошло?

Тамар обернулся, но в его взгляде уже не было прежней ярости – только усталое, иссушающее отчаяние.

– Какая разница? – прошипел он – в голосе звучала не злоба, а бессилие. – Вы всё равно не поймёте. Никто не поймёт.

И тут в Роме что-то сорвалось. Не гнев, а давно копившееся, горькое чувство общности этой участи.

– Моя девушка погибла, – прозвучало тихо, но так, что слова отчеканились в тишине. – Случайно. Бессмысленно. Просто оказалась не в том месте. Так что да, Тамар. Я прекрасно понимаю.

Тамар замер. Всё его напряжение, вся защитная броня на миг рухнули, обнажив простое человеческое изумление. Он побледнел, губы чуть дрогнули.

– Я… – он начал и замолчал, не в силах подобрать слов.

– Знаешь что? – Рома смотрел на него теперь не со злостью, а с жёстким, безжалостным состраданием. – Озлобляться на всех вокруг – это не выход. Это тупик. Я знаю.

Тамар резко сжал кулаки, сухожилия на руках выступили белым. Он хотел что-то крикнуть, возразить, отгородиться снова… но не смог. Взгляд его упал. Кулаки медленно разжались.

– Я сам разберусь, как мне быть, – пробормотал он наконец, но в голосе не осталось и следа прежней агрессии. Только усталость и смущённое, неловкое принятие. Будто ярость, годами копившаяся внутри, на миг вырвалась наружу и, встретив не отпор, а понимание, вдруг растеряла свой смысл.

В наступившем тяжёлом, но уже не враждебном молчании, абитуриенты маршрутного челнока и не заметили, что уже находятся в порту «“Сочи”, номер один». Двери с шипением разъехались, и через несколько минут в салон, нарушая напряжённую атмосферу, поднялись двое новых пассажиров – парень и девушка. Их появление вызвало почти осязаемую перемену в атмосфере, будто кто-то впустил поток свежего воздуха.

Взгляд притянула к себе девушка. Блондинка. Но не та, блёклая, что рисуется в слове, а с волосами цвета спелой пшеницы и светлого, почти белого золота. Она на мгновение остановилась, оценивая обстановку, и её глаза – ясные, зелёные, как морская вода на мелководье – спокойно обвели присутствующих. В них не читалось ни кокетства, ни надменности, лишь спокойная уверенность. Рома невольно подумал, что в таком взгляде просто не может быть места мелкому коварству. Это было нечто иное. Сила иного порядка.

Его внимание скользнуло по её одежде и зацепилось за небольшой кулон на тонкой цепочке – стилизованная геральдическая лилия, отлитая из тусклого серебра. Деталь, говорившая о вкусе и, возможно, истории. Когда она пошла дальше, густые волны волос мягко пружинили у плеч, и Рома на секунду представил, как они парили бы в невесомости – живое, перламутровое облако.

«Интересно, в Академию что, по конкурсу красоты набирают?» – мелькнула в голове ироничная мысль. Он перевёл взгляд на брюнетку напротив – ту самую, первую, с хищным изяществом, – затем снова на блондинку. Её осанка была безупречной, но не вымученно-царственной, а естественной, как у человека, который с детства привык держать спину прямо и смотреть вперёд.

Её спутник составлял разительный контраст. Парень был крупным, широкоплечим, на голову выше девушки. Его движения были не грубыми, но тяжеловатыми, будто он постоянно сдерживал собственную силу. Лицо, в целом симпатичное, казалось нахмуренным и не располагало к общению. Рома поймал себя на том, что анализирует их динамику: девушка шла чуть впереди лёгкой и целеустремлённой поступью; он следовал за ней грузным шагом, как тень, и в этой картине была какая-то дисгармония. Её тонкий профиль казался отстранённым, даже чуть уставшим. «Или это мне просто так хочется думать?» – тут же спросил себя Рома, понимая, что его мгновенная неприязнь к спутнику блондинки может быть чисто субъективной.

Пара заняла свободные места впереди, и почти сразу голос пилота объявил следующую, уже финальную остановку – «“Сочи”, номер два». Перелёт оказался коротким. Челнок мягко зашёл на посадку, и через пару минут пандус выдвинулся снова, чтобы принять последнего пассажира.

На борт поднялся ещё один молодой человек. Он прошёл быструю проверку у стюардессы и оказался в салоне, уже наполненном будущими курсантами. Его появление вызвало новую волну беглого, оценивающего интереса.

Теперь первой отреагировала блондинка. Она чуть повернула голову, и её взгляд – тот самый, ясный и внимательный – на несколько секунд задержался на новичке. Рома, наблюдая за ней, не мог понять, что именно она увидела. В самом парне не было ничего броского.

Самый обычный. Очки в тонкой оправе, скрывающие выражение карих глаз. Ни высокий, ни низкий, ни субтильный, но и не накачанный. Одежда простая, без намёка на вызов или стиль. Но было в нём странное, обманчивое спокойствие – не застенчивость и не натужная бравада, а лёгкая, почти отстранённая непринуждённость, будто он был самым невозмутимым молодым человеком Объединённого Флота. Он провёл рукой по тёмным, чуть вьющимся волосам, отбрасывая прядь со лба, и без лишних колебаний направился к единственному свободному креслу – как раз напротив той самой блондинки. И сел, будто так и было задумано.

Дверь с шипением закрылась. Гул двигателей набрал силу. «Пирожок» с последним пассажиром отчалил от «Сочи», взяв курс туда, где их всех ждали вступительные экзамены.

Первый экзамен

Молодой человек в рубашке вишнёвого цвета поправил манжет, закинул ногу на ногу в небрежной, демонстративно удобной позе. Качество его одежды и этих мягких замшевых ботинок говорило само за себя – здесь сидел человек, не привыкший ни в чём себе отказывать.

Блондинка сделала вид, что смотрит в иллюминатор, сознательно избегая прямого взгляда. Её пальцы на мгновение коснулись серебряного кулона, а затем она слегка откинула джинсовую куртку, будто в салоне стало душно. Жест вышел слишком отточенным, чтобы быть полностью естественным.

– Здравствуй, Наташа, – раздался спокойный, ровный голос.

Она медленно обернулась, и на её губах расцвела улыбка – яркая, идеально соответствующая моменту.

– Привет, Вектор, – ответила она, и её голос прозвучал мелодично, почти певуче.

Затем Вектор, не меняя выражения, перевёл взгляд на её крупного спутника. Тот уже побагровел, сжимая подлокотники. Взгляд, которым он осматривал Вектора, мог бы прожечь броню. Вектор же лишь чуть приподнял бровь, встретив эту немую ярость взглядом холодным, оценивающим и абсолютно бесстрастным. Здоровяка охватила тихая, сокрушительная ярость.

Рома, наблюдавший за сценой со своего кресла, понял, что видит не случайную встречу. Эти трое связаны невидимыми, давно натянутыми нитями – историей, обидами, претензиями. Любопытство зашевелилось в нём острее, но в этот момент в салоне вновь зазвучал голос пилота:

– Всем приготовиться. Следующая и конечная остановка – Военная Академия имени Сергея Павловича Королёва.

Двигатели взвыли, и челнок, отчалив от «Сочи», устремился в темноту, к новому гиганту.

Армавир, видимо, пытаясь справиться с общим напряжением, достал пищевой имитатор и отправил чип в рот.

– С чем у тебя чип, Армавир? – спросил Тамар, и в его тоне теперь сквозило не прежнее раздражение, а лёгкое, почти товарищеское любопытство.

– С беконом, – с блаженной улыбкой ответил Армавир, закрыв глаза и погружаясь в мираж вкуса.

Тамар усмехнулся – коротко, но беззлобно. Рома же пытался в уме перебрать список экзопланет, но его внимание снова и снова уплывало к той троице. Вектор смотрел не прямо на Наташу, а на её отражение в тёмном стекле иллюминатора. Её профиль на фоне абсолютной черноты космоса казался одновременно хрупким и невероятно далёким – как та самая недостижимая звезда. Она, в свою очередь, будто почувствовав этот взгляд, перевела глаза на своё отражение, где виделся и он. На долю секунды их взгляды встретились в призрачном пространстве между мирами – в стекле. И в этой мгновенной, молчаливой связи было что-то настолько личное и напряжённое, что Рома почувствовал себя посторонним. Он отвернулся, будто не желая подглядывать за чужой тайной.

Тем временем Армавир, насладившись фантомным беконом, оживился и вернулся к своей любимой теме.

– А вы слышали о планетах-сиротах? Блуждающих планетах?

Тамар вопросительно наклонил голову, а Рома, всё ещё приходя в себя, просто покачал своей.

– PSO J318.5-22, – с лёгким торжеством произнёс Армавир. – В созвездии Козерога. Газовый гигант, который не вращается вокруг звезды. Он просто дрейфует в полной темноте, в межзвёздном пространстве. Совершенно один.

– Планета, где вечная ночь, – вдруг откликнулся Вектор. Его голос прозвучал иронично и легко. – Мечта для тех, кто любит клубы и не любит рассветов. Представь, какие коктейльные вечеринки там можно устроить.

– До неё примерно восемьдесят световых лет, – расстроенно ответил ему Армавир. – Для сравнения: до Проксимы Центавра b – четыре с небольшим световых года, а лететь нам тридцать тысяч. Прикинь масштаб.

– Ну, и сколько же до твоей одинокой планеты? – спросил Вектор, повернув голову. В его улыбке читался вызов.

Рома тоже хотел это узнать. Но расчёты с ходу не смог выдать, хотя прежде и не такие математические операции в уме воспроизводил. Но, видимо, сказывалось волнение. Армавир же сосредоточился, возвёл глаза к потолку салона, рассчитал в уме и медленно проговорил:

– Приблизительно… шестьсот тысяч лет, – наконец выдавил он, и в его голосе прозвучало почти что извинение за такие чудовищные, невообразимые цифры.

– Класс, – сухо отозвался Вектор. Вся его мимолётная игривость мгновенно угасла, словно её и не было.

Примерно через полчаса плавного полёта в динамиках раздался неторопливый голос пилота:

– Уважаемые пассажиры, если вы обратите внимание на иллюминаторы слева…

Его слова были разрезаны на полуслове.

Не щелчком, не гудением – а тотальной, всепоглощающей тишиной, которая наступила мгновенно вслед за резким, болезненным для ушей хрустом статики. Весь свет – панели, индикаторы, бра – погас разом, словно кто-то перерезал горло искусственному солнцу. Салон поглотила бархатная, абсолютная тьма, настолько густая, что в ней перестало существовать понятие «рядом».

А потом корабль дёрнулся.

Не вибрацией, а мощным, утробным ударом, будто гигантский молот пришёлся точно в корпус. Резкий крен швырнул всех вправо, ремни впились в плечи. И тут же – исчезла тяжесть. Желудки ушли в пятки, а всё, что не было прикручено, начало медленно, неумолимо отрываться от своих мест. Рома почувствовал, как его самого дёргает вверх, к потолку, и лишь туго затянутые ремни, скрипящие под нагрузкой, с хрустом вернули его в кресло. В ушах зазвенело от адреналина.

Нос челнока беспомощно клюнул вниз. В чёрной бездне за иллюминатором проплыли и исчезли огни других кораблей, сменившись хаотичным мельканием звёзд. Они падали. Нет, хуже – их крутило. Медленное, неконтролируемое сальто. Рюкзак с чьими-то вещами поплыл по салону, ударился о потолок, затем о стену. Кто-то из девушек вскрикнул – не испуганно, а коротко и апатично, как будто это был последний звук, на который у неё хватило сил. Лоб Ромы покрылся ледяной, липкой испариной. Он вцепился в подлокотники, пытаясь понять, где верх, а где низ в этом вращающемся гробу.

И так же внезапно, как началось, всё кончилось.

С глухим рокотом, доносящимся из самых глубин корабля, заработали двигатели. Их звук, обычно фоновый, теперь казался ангельским хором. Свет хлынул обратно, слепящий и милосердный. Искусственная тяжесть вернулась, мягко, но неумолимо прижав всех к креслам. Выровнялся горизонт за окнами. Корабль содрогнулся последний раз и замер, послушный и снова целый.

В салоне воцарилась тишина, густая и растерянная. Потом её разорвал Вектор. Его голос звучал низко и сдавленно, полный дикого, нервного возбуждения:

– Хо-хо… Ни хрена себе прокатились!

В коммуникаторе зашипело, и послышался голос пилота – уже без прежней профессиональной гладкости, с заметной дрожью на низких нотах:

– Дамы и господа… прошу прощения за… непредвиденные обстоятельства. Мы прошли зону космической турбулентности. Всё… всё под контролем. Прошу сохранять спокойствие.

– Турбулентность?! – голос Армавира прозвучал неестественно высоко и сорвался. Его трясло, он сжимал подлокотники так, что пальцы побелели. – Это был сбой системы! Полный отказ! Нас вырубило! Он думает, что мы поверим в эту чушь?!

Он выкрикнул это, и его слова повисли в воздухе, кристаллизуя общий, невысказанный страх. Да, они выжили. Но они все понимали: ещё несколько секунд в этом неконтролируемом вращении, столкновение с обломком, отказ двигателей на восстановление… Их полёт, их мечты, их жизни – всё могло стать космическим мусором.

– А почему система отключается? – спросила брюнетка, сидевшая напротив. Её загорелое лицо побледнело, но голос оставался твёрдым.

Армавир сделал усилие, проглотил комок в горле. Когда он заговорил снова, в его тоне уже звучали попытки аналитики, призванные заглушить панику:

– Это… это похоже на действие портативного электромагнитного излучателя. Импульсной бомбы малого радиуса. Она создаёт сверхмощный электромагнитный импульс, который выжигает микрочипы и отключает всю незащищённую электронику.

– Электромагнитная бомба? Прямо здесь? – Наташа широко раскрыла глаза, её царственное спокойствие на миг дало трещину.

– Да, – кивнул Армавир, понемногу обретая почву под ногами в знакомых терминах. – Импульс нарушает радиосвязь, отключает управление, системы жизнеобеспечения… Генератор гравитации, как мы почувствовали, тоже уязвим.

– И чем мощнее «звоночек», тем дольше бортовая система приходит в себя, – подхватил Вектор. Его бравада никуда не делась, но взгляд стал острым, вычисляющим. – На больших кораблях это могло бы кончиться катастрофой. Либо это был направленный выстрел…

– Нет, – Армавир покачал головой, всё ещё не в силах до конца унять дрожь в руках. – Это не точечный удар. Это волна. Широкая волна. Если бы вражеский корабль был близко, его бы засекли. Значит, били издалека. И для такого расстояния импульс должен быть колоссальным по мощности. Возможно… даже со сверхсветовой скоростью распространения.

– От импульса такой силы мы бы просто сгорели, как мотыльки в пламени, – тихо, но чётко заключил Рома, поняв весь ужас расчётов.

– Следовательно, источник был не снаружи, – мрачно произнёс Тамар. Он сидел неподвижно, но его глаза метались, сканируя салон. – Он здесь. На этом «пирожке».

– Не верю я в это! – воскликнул Вектор, хотя в его протесте послышалась неуверенность. – Каждый корабль перед рейсом досматривают! Как они могли не найти… это?

– Можно предположить, что разместить излучатель могли только те, кому это выгодно, – продолжил развивать мысль Армавир. Он говорил осторожно, подбирая слова, но эта осторожность была страшнее любой истерики.

Все замолчали. Последняя фраза повисла в воздухе, тяжёлая и ядовитая. Она разделила салон на «до» и «после».

– Но эстерайцы… их же ещё нет в Солнечной системе, – попыталась найти логику брюнетка, бросая взгляд на Вектора, ища поддержки.

– Официально – нет, – Армавир неуверенно пожал плечами. – Но диверсанты, агенты… они могли внедриться давно. Или…

– Или что? – выдавил Рома.

– Или найти себе помощников среди нас, – тихо закончил Армавир. Он не смотрел ни на кого, но его слова были громче крика.

Тишина стала ледяной. Молодые люди, только что объединённые общим испугом, теперь украдкой, с новой, осторожной подозрительностью оглядывали друг друга. Незнакомые лица превратились в потенциальные маски.

– Вражеская диверсия. Партизаны в нашем тылу. Эстерау ведёт войну не только флотами, но и чужими руками, – будто вслух прочитала выводы из тревожного донесения брюнетка, её голос звучал непривычно сухо.

– Открытой конфронтации ещё нет, – впервые раздался низкий, басовитый голос огромного спутника Наташи. Он говорил медленно, вдавливая каждое слово в общее напряжение. – Будь иначе, нас бы уже не везли в Академию. Нас бы грузили на боевые корабли и отправляли на фронт. Пока что – только тени.

Корабельная связь снова ожила, голос пилота теперь звучал твёрже, будто он и сам черпал уверенность в близости цели:

– Всем пассажирам внимание. С левого борта открывается вид на нашу конечную цель. Заходим на посадочный коридор.

Абитуриенты, ещё не до конца отдышавшиеся от пережитого шока, словно по команде повернулись к иллюминаторам. То, что открылось их взору, заставило забыть о тревоге и на мгновение перехватить дыхание.

В черноте космоса с величавой грацией хищника плыл исполинский корабль. Военная Академия Разведки и Терраформирования имени Сергея Павловича Королёва. Человека-легенды, проложившего дорогу в космос, когда само это слово звучало как фантастика. Его «Восток» вынес Гагарина на орбиту, его гений стал фундаментом, на котором теперь стояло всё – и эти спасающиеся ковчеги, и эта грозная академия-крепость. Два столетия прошло, но пламя того первого старта всё ещё горело здесь, в холодном свете двигателей, в самой идее этого места. Это был флагман в грядущей войне. Последний и самый строгий фильтр, который должен был превратить их – испуганных, сомневающихся, травмированных бегством – в наконечник копья, что однажды, возможно, найдёт щель в броне незваных гостей.

Конструкция корабля, несущего Академию, с первого взгляда поражала своей диковинной, но явно функциональной геометрией. Основной корпус представлял собой огромный, перевёрнутый конус с усечённой вершиной. Он сужался к основанию, где располагались машинное отделение и системы стабилизации, и расширялся кверху, образуя многоярусную платформу, увенчанную острым коммуникационным шпилем, направленным в бескрайние глубины космоса. Эта форма, напоминавшая гигантский, перевёрнутый телескоп или устремлённый в пространство наконечник космической стрелы, казалась одновременно массивной и динамичной.

В космическом пространстве не было гравитационной плоскости как точки отсчёта и ориентирования, потому невозможно было понять, где верх, где низ, где право, где лево. Но от узкого основания, словно тренога космического штатива, отходили три массивных поддерживающих пилона. На их концах, подобно камерам или стабилизирующим гирям огромного инструмента, были закреплены гондолы мощных ядерных двигателей. Эта конструкция недвусмысленно указывала: узкое основание с пилонами – явно низ космолёта, его фундамент и энергетическое сердце, а усечённая вершина со шпилем – его «окуляр», его взгляд в будущее. Высота корабля Академии составляла около половины километра, диаметр в поперечнике – сто метров в основании, а вверху, на самой широкой платформе, расширялся до 350-ти. Это Рома определил навскидку, на глаз, но ему всегда удавалось с поразительной точностью определять размеры по одному взгляду. Что на Земле, что в космосе.

К корпусу, помимо гондол ядерных двигателей, жёсткими коммуникационными рукавами присоединялись модули-отсеки – внешние структуры, состыкованные между собой сложной сетью переходов. Подобно кристаллической решётке, эти внешние структуры покрывали серебристые бока корабля, придавая Академии вид не просто судна, а орбитальной станции нового типа.

Модулей, как и иллюминаторов и обзорных окон, светящихся тёплым светом рабочих отсеков, было великое множество. При внимательном рассмотрении обшивки, Роме на ум пришла несомненная ассоциация: чешуйчатый доспех, где каждая чешуйка – стальной лист, сверкающий, как грань бриллианта. Весь этот грандиозный инженерный комплекс, искрящийся тысячами огней систем жизнеобеспечения, навигации и связи, как сияющий кристалл в черноте космоса, медленно и неотвратимо наполнял собой всё пространство перед иллюминатором, приближаясь к маленькому пассажирскому челноку, несущему абитуриентов.

Страх от недавнего происшествия у молодых людей оказался перекрыт гулким трепетом перед величием их будущей Альма-матер. Вектор громко сказал:

– Что-то я не вижу плюща на корпусе учебного заведения!

Не уловив иронии в словах парня, Армавир постарался внести ясность:

– Вообще-то, растения в космическом вакууме не мо…

– Да расслабься, чувак, я шучу, – заулыбался Вектор.

Но если плющ на обшивке отыскать не удавалось, то внушительного размера герб Академии сразу бросался в глаза. Враставший прямо над обзорным окном рулевой рубки на уровне второй палубы, заострённый треугольный щит изображал величие человеческой воли, застывшее в серебре звёзд и вечности космоса.

На фоне звёздной бездны, отлитой в тёмно-синюю эмаль глубины космоса, возвышалась фигура космонавта в серебристом скафандре. Его шлем, непроницаемо-чёрный, был обращён к зрителю. В опущенной руке он держал серебряный меч, остриём вниз. Другая рука была властно вытянута вверх, тыльной стороной пальца касаясь гигантской сферы планеты, что сияла позади него, низом на уровне его плеч.

Планета преображалась на глазах. Верх её оставался мёртвым, серым, испещрённым тенями кратеров, словно лунный лик. Но снизу, от прикосновения того пальца, по ней расползалась жизнь: волнистая граница, как прилив, поднималась вверх, смывая пустоту глубоким бирюзовым океаном и изумрудными континентами. От точки касания – где кончик пальца пылал крошечным, но ослепительно-ярким солнцем золотого сияния – расходились тонкие серебряные дуги, словно нервные импульсы пробуждающегося мира.

По дуге над космонавтом горели восемь золотых звёзд. А внизу герба, у его основания, сияли две девизные ленты: верхняя – с латинскими словами «GLADIO ET RATIONE · AD ASTRA» и нижняя – с чётким русским именем «АКАДЕМИЯ ИМ. С.П. КОРОЛЁВА».

Герб не просто украшал корпус – он заявлял о миссии. В побеге с родной планеты проступали те самые мотивы. Не бегство, а сила, направленная на преображение, оживление безжизненных миров. Наследие Объединённого Флота, устремлённого к звёздам. Рома, не отрывая взгляда от сияющего пальца космонавта и расползающейся по планете жизни, почувствовал, как что-то щёлкнуло внутри. «Вот оно, – подумал он. – Вот ради чего мы здесь. А если не мы, то наши потомки».

Когда «пирожок» вплотную приблизился к гигантскому корпусу Академии, в салоне воцарилась сосредоточенная тишина, сквозь которую проступало лишь сдерживаемое возбуждение. Все инстинктивно вжались в кресла, следя за манёврами. Пилот, обмениваясь лаконичными репликами с диспетчерской, запросил финальное разрешение на посадку.

И тогда в непроглядно-тёмном боку гиганта, прямо по курсу, раскрылся шлюз. Не плавно, а резко и стремительно раздвинулись массивные створки-лепестки, обнажая ослепительно освещённую причальную палубу – тот же огромный по масштабам воздушный шлюз, что и на гражданских кораблях, но здесь всё выглядело строже, функциональнее. Пилот взял штурвал на себя, и челнок, будто затягиваемый невидимой нитью, вошёл в светящийся прямоугольник проёма, мягко приземлившись на обозначенную площадку на четвёртой палубе.

Атмосфера вернулась с оглушительным, ураганным рёвом, заставляя на мгновение заложить уши. Когда давление выровнялось и загорелся зелёный сигнал, молодые люди, с облегчённым вздохом отстёгивая ремни, покинули тесный салон. Под ногами оказалась гладкая, атласно-голубая поверхность причальной палубы, выполненная в том же утилитарном стиле, что и на всех кораблях Флота.

Их уже ждала встречающая сторона. Девушка-офицер в строгой форме с короткой, пепельной стрижкой появилась будто из ниоткуда – Рома, оказавшийся не в первых рядах, так и не увидел, откуда именно. Её взгляд был быстрым и оценивающим, голос – ровным, без приветливых нот.

– За мной. Не отставать, – скомандовала она и, не дожидаясь ответа, развернулась к группе лифтов.

Они втиснулись в просторную, но мгновенно наполнившуюся кабину. Двери закрылись, и лифт с лёгким гулом начал движение. Только тогда офицер заговорила снова, отчеканивая слова, как заученный рапорт:

– Седьмая палуба, нижняя – хранилище топлива и склады. Шестая, выше – инженерный отсек. Именно там, в присоединённых гондолах, находятся ядерные двигатели. Пятая палуба – зона отдыха: кают-компания, тир, бильярдная, каптёрка для вашего имущества.

Рома слушал вполуха. Информация пролетала мимо – всё это он предпочитал увидеть сам, а не выслушивать сухой перечень. Внутри клокотало нетерпение и подспудная тревога: поскорее бы уже пройти через эти экзамены, пока стресс не стёр всё, что он с таким трудом вбивал в голову последний месяц.

– Четвёртая палуба – та, на которую вы прибыли. Причальная. Третья – спортивная: зал, бассейн, шкафут с рубкой управления. А также плац. Сто метров в длину, для строевой подготовки. Оснащён голографическими разметками и убирающимся оборудованием – может стать площадкой для волейбола, баскетбола, тенниса. После утренних построений на плацу вы будете направляться в столовую. Она примыкает непосредственно к нему.

«Столовая», – уловил Рома это слово, и предательски заурчал пустой желудок. Аппетит, придавленный стрессом, вдруг проснулся с яростью. Он мысленно представил себе что-нибудь, кроме протеиновой пасты, но надежды было мало.

– Вторая палуба, куда мы сейчас и направляемся, – учебная. Аудитории и навигационный мостик. Первая, верхняя и самая большая – жилая. Каюты командного и преподавательского состава, а также общежития для курсантов. Раздельные, – добавила она, предвосхищая возможный вопрос.

– Интересно, – прошептал Армавир, – как распределяют? Можно ли выбрать соседа или каюту?

– Для начала надо экзамены сдать, – буркнул себе под нос Рома, тяжело вздыхая. Это было напоминанием прежде всего самому себе.

– Внешние модули, состыкованные с корпусом, включают кухонный блок, лазарет, библиотеку и комнаты досуга, – продолжила офицер, будто не слышала их реплик. – Они вынесены на некоторое расстояние в открытый космос. Верхний шпиль – коммуникационный. И имейте в виду: одна из сторон корпуса Академии постоянно обращена к солнцу. Там действует особый режим безопасности.

Лифт мягко остановился. Двери разъехались, и абитуриентов выплеснуло в пространство, от которого у многих невольно вырвался сдержанный возглас изумления. Рома замер на пороге.

После стерильного блеска причальной палубы и утилитарного лифта это было подобно попаданию в другую эпоху. Высокие потолки, стены, облицованные чем-то, удивительно похожим на настоящий мрамор, тёмное, благородное дерево панелей и паркета. В памяти всплыло слово из учебников истории – «ампир». Советский ампир. Величественный, монументальный, полный скрытой силы.

– Это что, настоящий мрамор? – раздался чей-то сдавленный возглас позади.

– И дерево? Настоящее дерево в космосе?

Рома мысленно усомнился – настоящая древесина была безумной роскошью, здесь, скорее всего, безупречная синтетика. Но бронза светильников и прожилки в «мраморе» выглядели настолько убедительно, что в их подлинность хотелось верить.

– Интерьеры стилизованы под главное здание Московского университета образца середины двадцатого века, – негромко, но чётко произнёс Тамар, оглядываясь по сторонам.

– Откуда ты знаешь? – удивился Армавир.

– Читал, – пожал тот плечами, не вдаваясь в подробности.

Рома никогда не видел МГУ, но мощь и своеобразная красота этого места его подавляли. По стенам в позолоченных рамах висели картины – пейзажи Земли, портреты учёных и космонавтов. В углах под потолком были укреплены интеркомы в стиле ретро-репродукторов. В дальнем конце зала вздымалась широкая парадная лестница с лакированными перилами, уводящая наверх. Направо и налево расходились длинные, торжественные коридоры, вдоль которых тянулись массивные двери учебных аудиторий. Воздух пах озоном, чистотой и лёгким, едва уловимым ароматом старой, добротной кожи – запахом знаний, дисциплины и истории, которой здесь, в этом новом мире, отчаянно пытались придать вес и незыблемость.

Молодые люди сделали неожиданное открытие: стоя на палубе, человек ощущал необычную перспективу: стены, вместо того чтобы подниматься вертикально, словно расходились от него под углом, устремляясь вверх и вширь, к далекой и необъятной усеченной вершине конуса, замершей высоко-высоко над головой, как стальной небосвод. Первое время кривизна стен вызывала лёгкое головокружение, сродни первому шагу на вращающейся платформе. Но очень скоро абитуриенты не просто привыкли к причудливой планировке – они прониклись её необычной красотой и оценили по достоинству. Теперь они знали: таким оригинальным, почти одушевлённым пространством может похвастаться только Королёв – Академия, которая, как они горячо верили, станет им по-настоящему родным домом среди звёзд.

Офицер коротко назвала номер аудитории, махнула рукой в направлении левого коридора и, развернувшись, скрылась в кабине лифта. Группа двинулась в указанную сторону, её шаги глухо отдавались в торжественной тишине.

Левая ветвь коридора отличалась от парадной зоны. Обзорные окна здесь были наглухо закрыты массивными титановыми гермоставнями. На стенах, вместо картин, горели строгие голографические предупреждения: «ОСТОРОЖНО: СОЛНЕЧНАЯ АКТИВНОСТЬ», «ПРЯМОЕ ИЗЛУЧЕНИЕ – СМЕРТЕЛЬНО», «КАНЦЕРОГЕННАЯ ОПАСНОСТЬ». И везде – схематичный знак в кроваво-красном треугольнике: стилизованное солнце, испускающее волны, а под ним безжалостная пиктограмма – череп над скрещёнными костями и фигурка человека, застывшего в беге. Это не были простые предупреждения. Это был приговор, вывешенный на всеобщее обозрение.

– Попадёшь под этот свет – гарантированная опухоль, – мрачно прокомментировал один из парней, чьё имя Рома ещё не запомнил.

– Прям с первого раза? – скептически хмыкнул Вектор. – Добровольцы для эксперимента есть?

Ребята переглянулись. Желающих проверить теорию на себе не нашлось.

В конце коридора, у двери с цифрой «71», теснилось ещё несколько человек – видимо, прибывших с других челноков. Их разговоры стихли, когда показалась новая группа. Воздух сгустился от немой оценки.

Аудитория, куда они вошли, была уже наполовину заполнена. Молчаливая волна внимания прокатилась по рядам: десятки глаз изучали новичков.

Рому раздосадовало, что все места у задней стены уже заняты. Он с Армавиром опустился за третью парту. Тамар пристроился рядом со щуплым, но удивительно энергичным пареньком, который что-то оживлённо ему рассказывал, жестикулируя.

Прямо напротив Ромы и Армавира сидели двое. И именно на них Рома обратил внимание, потому что Наташа с её угрюмым спутником, пройдя вперёд, обменялись с этой парой короткими, но явно знакомыми кивками. «Значит, их круг шире», – пронеслось у него в голове.

Парень был светловолосым, голубоглазым, с широкими плечами и открытой, располагающей улыбкой. Он оживлённо беседовал со спутником Наташи, и по их непринуждённости было видно – они старые друзья. Девушка же, сидевшая с ним, являла собой разительный контраст своей, видимо, лишь формальной «соседке» Наташе. Если Наташа излучала утончённую, нежную красоту, напоминающую свет дальней звезды, то здесь горело само пламя. Это была красота отточенная, выставленная напоказ и прекрасно это сознающая. От неё исходила аура вызывающей, почти агрессивной притягательности – воплощённый секс, завёрнутый в безупречную упаковку.

Наташа же, как сразу стало ясно Роме, вела себя с соседкой по парте сдержанно и слегка отстранённо. «Лучшие подруги» – это явно не про них. Максимум – бывшие одноклассницы, связанные теперь лишь общим экзаменом.

Рома не сразу смог отвести взгляд рыжеволосой девушки. Густые, медно-рубиновые волосы были уложены в идеально небрежные, но явно трудоёмкие волны, ни одна прядь не выбивалась из задуманного хаоса. Большие, тёмно-карие глаза подчёркивал безупречный макияж, а на полных губах играл отблеск липкой, блестящей помады. В её чертах не было ни одной случайной линии – всё, от скул до изгиба бровей, казалось, было выверено до миллиметра, создано, чтобы сводить с ума и дразнить. Это была не просто гармония, а высший пилотаж воспламеняющего шика, доведённого до совершенства. И в этот момент что-то древнее и нерациональное, спящее глубоко внутри Ромы, шевельнулось. Сердце сделало тяжёлый, гулкий удар где-то в основании горла, по телу разлилась странная, сковывающая теплота. Мысли спутались, уступив место чистому, животному импульсу: встать, подойти, завладеть ею. Разум заволокло туманом навязчивых, смутных фантазий, от которых он сам почти ужаснулся.

Но он был цивилизованным человеком. И он находился здесь, чтобы сдавать экзамен. Сейчас – не время и не место. «Потом, – судорожно пообещал он себе. – Обязательно потом». С усилием он перевёл дыхание, пытаясь взять себя в руки. Отрезвил Рому и вид её соседа – того самого, улыбчивого и крепкого, чья непринуждённость сейчас казалась немым предостережением. А потом, словно ледяная вода, хлынуло другое чувство – острое, режущее чувство вины. Перед Дианой. Перед её памятью. «Один близкий человек уже навсегда остался в прошлом. Ты что, забыл?» Эта мысль подействовала как удар, заставив внутренне содрогнуться и отшатнуться от собственной мгновенной одержимости.

И в тот самый миг, когда он пытался совладать с этим вихрем, девушка подняла глаза. Её взгляд, внимательный и спокойно-оценивающий, встретился с его заворожённым – и между ними пробежала тихая, но отчётливая искра. Они смотрели друг на друга несколько секунд, и эти секунды растянулись, а их взгляды, сцепившись, создали невидимую, но прочную цепь. Расцепить её смог только Вектор, проходивший мимо к своей парте.

Он направлялся к концу ряда, где сидела одна миловидная девушка. Вектор опустился рядом с ней с такой небрежной уверенностью, будто занимал своё законное место. Он бросил на соседку взгляд – не изучающий, а узнающий – и они обменялись парой тихих фраз, словно просто продолжали вчерашний разговор.

В этот момент дверь аудитории открылась, и внутрь вошёл офицер в форме преподавательского состава. В его руках был планшет, а на лице – выражение бесстрастной собранности. Разговор в классе замер, сменившись напряжённой тишиной.

– Всем доброе утро, – раздался его ровный, негромкий голос. – Рассчитайте, что у вас есть пять минут. Начинаем вступительный экзамен по общей психологии.

Этот экзамен даже не заставил поволноваться. Вопросы казались элементарными, а то, чего Рома не знал наверняка, подсказывала интуиция. Он справился одним из первых и вышел в коридор с лёгким удивлением – неужели всё так просто?

Полчаса перерыва пролетели незаметно, и абитуриентов пригласили на следующий этап – обществознание. Расстановка в аудитории изменилась, и на этот раз Рома оказался за одной партой со светловолосым парнем, тем самым, что до этого сидел с рыжеволосой девушкой.

– Ну что, общага по расписанию? – бодро, без тени смущения, спросил сосед.

– Что? – не сразу сориентировался Рома.

– Экзамен. Обществознание сейчас, да?

– Да, вроде бы.

– Отлично. Давай знакомиться, я – Полярин Алфёров.

– Роман Никитин, – кивнул Рома и уже собирался сосредоточиться на световом бланке, как заметил нечто странное.

Имя, произнесённое им вслух, будто нажало невидимую кнопку. Полярин не дрогнул, не ахнул, но в его глазах – голубых, ещё секунду назад абсолютно открытых – мелькнула быстрая, чуждая тень. Его взгляд, внезапно ставший пристальным и тяжёлым, уставился на Рому. Это длилось недолго, две, от силы три секунды, но этих секунд хватило, чтобы по спине пробежал холодок. Не враждебность, не страх – а что-то иное. Глубокое, мгновенное переосмысление.

– Что-то не так? – спросил Рома, чувствуя, как в голосе проскальзывает настороженность, которой он сам не ожидал.

Полярин будто очнулся. Тень в его глазах рассеялась, уступая место натянутой улыбке, но в самой глубине осталось что-то ещё.

– Нет-нет, всё… в порядке, – произнёс он сдавленно, слишком поспешно отвернувшись к своему световому листу. – Просто показалось.

В этот момент вошла офицер-преподаватель, прерывая любые расспросы. Но странный осадок остался. Рома попытался сосредоточиться на вопросах – обществознание было не тем предметом, где можно положиться на интуицию, – однако мысль о мгновенной перемене в лице соседа упрямо крутилась в голове. Что могло значить его имя для незнакомого человека? Ничего. Оно не было уникальным или знаменитым. Но реакция Полярина была слишком резкой, слишком личной, чтобы быть случайностью. «Разберусь после», – строго приказал себе Рома, заставляя руку выводить ответы.

Справившись и с этим испытанием, абитуриентов наконец повели на обед. Столовая Академии не преподнесла сюрпризов: та же питательная субстанция, та же унылая практичность. Рома, получив свою порцию, присоединился к Армавиру и Тамару.

– Странный тип попался на обществознании, – не выдержав, поделился он, отодвигая тарелку. – Услышал моё имя и будто пришибленный стал. Не пойму, в чём дело.

– Действительно, странно, – согласился Тамар, без энтузиазма помешивая кашу. – Может, перепутал с кем-то?

– Не похоже. Смотрел именно на меня. Как будто… ждал этого имени.

Разговор не принёс ясности, лишь усилил лёгкое, неприятное чувство неразгаданной загадки. После обеда, когда они снова заполнили аудиторию – на этот раз для истории Эстерау, – это чувство не отпускало. Более того, оно сгустилось, смешавшись с естественным напряжением перед самым сложным, как он знал, экзаменом.

В аудитории воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихой вибрацией встроенных в парты дисплеев и скрипом световых перьев. Все абитуриенты погрузились в заполнение тестов.

Армавир работал методично и спокойно, его движения были размеренными и уверенными. Тамар, сосредоточенно нахмурившись, изредка проводил рукой по коротко стриженным волосам. Вектор несколько раз снимал очки, протирал стёкла и снова погружался в вопросы, его обычно насмешливый взгляд стал строго аналитическим. Девушка, сидевшая с ним, отвечала быстро, почти не задумываясь. Спутник Наташи, напротив, вглядывался в экран с таким напряжением, будто пытался силой воли вывести историческую правду на чистую воду. Сама Наташа оставалась воплощением спокойствия; её лицо было ясным, а движения – точными и собранными.

Рома заметил и Полярина. Тот сидел, стиснув челюсть, настолько погружённый в процесс, что даже мускул на его лице нервно подрагивал. Его эффектная соседка украдкой поглядывала по сторонам – видимо, в тщетной надежде на какую-нибудь подсказку.

Сам Рома изо всех сил старался выудить из памяти даты Галгартского конфликта и подробности биографии Арадриана Боушеса – личности для эстерайской культуры сакральной, сравнимой по значению с земными основателями религий и учений. Информация всплывала обрывочно, приходилось собирать её по крупицам.

Когда он наконец отправил свой тест лёгким нажатием на сенсорную панель, то почувствовал не столько облегчение, сколько глухую усталость. Оглядевшись, он увидел, что большинство других выглядят не лучше: уставшие позы, потёртые виски, пустые взгляды в пространство.

Перед тем как отпустить их, преподаватель сделала объявление, вернув всех к реальности:

– Следующие этапы – физическая подготовка и физика космического пространства – состоятся девятнадцатого августа. Детали отлёта согласуйте со своим транспортным агентом, как это и было запланировано. И ещё одно: перед началом Курса молодого бойца для вас организуют праздничный вечер. Это возможность отметить успешное поступление и немного… расслабиться перед предстоящими трудностями. Поверьте, в первую учебную неделю о праздниках думать не придётся. Мероприятие проводится при поддержке одного из наших попечителей – влиятельного бизнесмена Иллариона Алфёрова.

При последней фразе в аудитории на мгновение воцарилась лёгкая, едва уловимая пауза. Рома заметил, как несколько взглядов непроизвольно скользнули в сторону Полярина, но тот лишь ещё ниже склонился над своими вещами, собирая их в сумку.

На обратном пути в жилищные корабли, в тесном салоне «пирожка», главной темой стал предстоящий праздник. Общее мнение сводилось к тому, что «затусить» перед суровыми буднями – идея не просто хорошая, а необходимая.

Дома Рома, устало опускаясь в кресло, поделился с отцом новостями: об экзаменах, о предстоящем Курсе молодого бойца и о вечере.

Фёдор, выслушав, кивнул.

– Сходи, конечно. Только без крайностей, – сказал он просто, но в его глазах читалась лёгкая, редкая уступка. Он даже выделил небольшую сумму «на возможные расходы», назвав это ранним подарком на приближающийся день рождения. – Держись в рамках, сынок. Помни, где ты и зачем.

Остаток вечера они провели в тишине, лишь изредка обмениваясь короткими репликами о прошедшем дне, под мерный фон корабельных новостей на экране.

Ещё один экзамен

Возвращение в звёздный дом не принесло покоя. Пространство каюты на «Мурманске» наполнилось иным, более тягучим напряжением. Рома ловил себя на том, что бесцельно бродит из комнаты в комнату, перекладывает вещи, вглядывается в искусственный парк за окном – но мысли неизменно возвращались к Академии.

Успех на первом этапе был сладок, но обманчив. Он не успокаивал, а лишь раскачивал маятник ожидания, и парня грызло нетерпение. Эти три дня растянулись в липкую, вязкую паутину времени. Ему хотелось не просто сдать оставшиеся экзамены, а ворваться в будущее, начать наконец ту самую «настоящую» жизнь, ради которой всё затевалось. Он понимал, что лёгкой учёба не будет. Но в этом и заключался вызов. И было жгуче любопытно: что ещё скрывается за парадными коридорами в стиле ампир? Какие испытания приготовили? И конечно – в Академии он увидит ребят, с которыми успел подружиться.

Последний день перед экзаменами по физподготовке и физике космического пространства он посвятил не зубрёжке, а странному, почти медитативному погружению. Он не вбивал в себя формулы, а вчитывался, пытаясь почувствовать кожей, что такое пульсация чёрных дыр или давление солнечного ветра. Собственную физическую форму он трезво оценивал как достаточную – и лишняя нагрузка накануне была бы глупостью. Рискнуть потянуть мышцу сейчас? Нет уж.

– Опять на взводе? – спросил вечером отец, застав его у окна, за которым плыли огни флота.

– Да, уж, – отозвался Рома, не отрываясь от вида. – Поскорей бы всё закончилось.

– Ничего не закончится, – резонно заметил Фёдор. – Всё только начнётся.

– Вот и пусть начнётся уже поскорее, – порывисто обернулся на папу Рома. – А то как в подвешенном состоянии. Ребята с курса уже праздновать поступление собираются, а ведь экзамен ещё не сдан.

– Правильно мыслишь, – поддержал отец. – Уверен, ты всё сдашь, но в одном ты прав. Лучше поскорее разделаться с делами, чем томиться неопределённостью.

На следующий день маршрут повторился с обезоруживающей точностью. Тот же «пирожок», те же остановки у громад «Могилёва» и «Сочи», те же лица в салоне, но теперь озарённые тенью общего опыта – и того странного, тревожного сбоя в прошлый раз. Знакомые кивки, скупые улыбки. Разговоры не клеились – всех сжимала пружина предстоящего.

На сей раз, едва посадочные опоры челнока коснулись палубы Академии, встретившая их девушка-офицер с пепельной стрижкой, коротко бросила: «Опоздание на посадку. Навёрстываем. За мной.» – и зашагала к лифту таким чётким, быстрым шагом, что группе пришлось почти бежать, глухо цокая подошвами по полированному полу. Шёпоток о «задержке челнока» остался без объяснений и Рома погрузился в тихий вихрь последнего мысленного повторения.

И – о чудо. Физика космического пространства на экзамене оказалась не абстрактной наукой о далёких туманностях, а практическим руководством к выживанию. Декомпрессия, поведение жидкостей в невесомости, радиационные пояса, кинетика разгерметизации – вопросы били в самую суть их нового бытия. Это была та самая реальность, что дышала за иллюминатором: бесконечная, холодная и смертельно опасная.

Каждый на корабле, хотел он того или нет, становился стихийным физиком, ведь незнание законов мироздания здесь каралось не двойкой, а мгновенной и безвозвратной гибелью. Рома отвечал почти на автомате, с облегчением узнавая в сложных терминах свои собственные, накопленные за месяц наблюдений и страхов, вопросы. Вселенная перестала быть абстракцией в учебнике. Она была здесь, за тонкой обшивкой, и экзамен стал первым серьёзным разговором с ней на её же языке.

Стоило сдать физику, как появилась девушка в форме и сопроводила всех в спортивный зал. Предстояла финальная часть испытаний – физическая подготовка. Рома надеялся, что его месяцы изнурительных тренировок дадут о себе знать.

Спортзал Академии был просторным и высоким, наполненным ровным светом и запахом резины, пота и металла. В воздухе висело низкое, сосредоточенное гудение – звук десятков молодых тел, готовящихся к бою. Здесь уже находилась вся группа. Кто-то делал динамичную разминку, кто-то статично растягивался, кто-то просто нервно переминался с ноги на ногу, обмениваясь короткими, сдавленными фразами.

И только теперь, странным образом, напряжение в Роме начало спадать. Адреналиновый шторм, бушевавший во время тестов, отступил, оставив после себя почти пустоту. Никто не подгонял, не торопил. Было несколько минут своего рода затишья – последней передышки перед решающим штурмом.

Недалеко от него парень с южной, смугловатой внешностью – итальянец, если судить по акценту, – делал глубокие выпады, растягивая квадрицепсы, и попутно общался с Ромой и подошедшим Вектором.

– …так вот, по матери я, можно сказать, интернационален, – увлечённо тараторил он, грассируя. – Но душа, она всё равно тянется к корням! К солнцу, к морю, к la dolce vita! Меня, кстати, Энрике зовут. Энрике Блинчик-Романовский. Мама – русская с польскими корнями, папа – чистый итальянец. Фамилия-гибрид, да? Зато запоминается!

Болтовня парнишки, такая беззаботная и неуместно весёлая на фоне всеобщей собранности, начала потихоньку действовать Роме на нервы. Он уже собирался вежливо отойти, но ситуацию разрешило появление в зале полковника.

Мужчина вошёл неспешно, но его присутствие мгновенно впитало в себя весь шум, как губка воду. Это был крупный, пожилой, но отлично сложенный человек с бычьей шеей и пронзительным, сканирующим взглядом. Форма сидела на нём не просто идеально – она казалась продолжением его тела, второй кожей, выкованной из дисциплины и опыта. Суровость была в нём настоящей, выстраданной, но Рома, присмотревшись, уловил в уголках глаз и губ что-то неуловимо отеческое. Не мягкость – нет. Скорее, усталую мудрость человека, который свою строгость не надевает для виду, а носит как необходимый доспех. Чтобы слушались.

– Приветствую всех! – его голос, низкий и густой, без особых усилий заполнил весь объём зала, отозвавшись лёгким эхом от металлических конструкций.

Ропот и шевеление в рядах будущих курсантов стихли разом, будто по команде.

– Я – полковник Александр Иванович Евкуров, – продолжил он, обводя взглядом собравшихся. Этот взгляд, медленный и тяжёлый, на мгновение останавливался на каждом, словно снимая мерку, оценивая не только физическую форму, но и что-то внутри, за глазами. – Сейчас проведём перекличку, а затем перейдём к сдаче экзамена. Стройся!

Последнее слово прозвучало как щелчок затвора. Ребята засуетились, начали выстраиваться в более-менее ровную шеренгу. Рома, стараясь не выделяться, встал где-то ближе к центру.

– Внимание, – голос Евкурова вновь приковал всех к себе. – Каждый, кто услышит своё имя, делает один чёткий шаг вперёд, отвечает по уставу «Я» и возвращается в строй.

Тихий, сбивчивый гул согласия прокатился по рядам.

– Гузель Менажетдинова!

– Я! – отозвался звонкий, уверенный голос.

Вперёд шагнула та самая черноволосая девушка, чья хищная, диковатая красота запомнилась Роме ещё в челноке. Она и сейчас, в простом спортивном костюме, выглядела как воплощение энергии и целеустремлённости. Её тёмные, выразительные глаза на мгновение встретились с взглядом полковника, и в них не было ни тени робости.

– Эмма Бреннан!

– Я!

Рома боковым зрением отметил рослую, крепко сбитую девушку с решительным, почти мужским лицом. В её осанке читалась не силачка, привыкшая к тренажёрному залу, а натуральная, прикладная мощь.

– Валерий Незадачин!

– Я! – грохнул бас, от которого, казалось, задрожали стены.

Вперёд выдвинулась настоящая гора мышц. Спутник Наташи, Валера, и здесь выделялся на фоне остальных – не только ростом, но и той первозданной, медвежьей силой, что исходила от него. Он вернулся в строй, слегка неповоротливо, будто ему было тесно в собственном теле.

– Армавир Минасян!

– Я! – откликнулся Армавир с готовностью, но без лишней вычурности. Его движения были чёткими и собранными.

– Андреа Дикамилова!

– Я! – звонко, почти по-птичьи, ответила худенькая, жилистая девушка с короткой, ёжиком, стрижкой. В её глазах горел азарт.

– Тамар Науменко!

– Я здесь, кхе-кхе, – произнёс Тамар и тут же спохватившись, прокашлялся, смахивая срыв голоса на постороннее действие.

Взгляд Евкурова, до этого скользивший по списку, медленно поднялся и утяжелился, остановившись на Тамаре. Под этим взглядом, холодным и неумолимым, как сканер, Науменко едва заметно ссутулился, будто физически ощутил его вес.

– Отвечать строго по уставу, – произнёс полковник. Голос его был ровным, негромким, но каждый слог отчеканивался в тишине зала с леденящей чёткостью. – «Я». Никаких лишних слов. Понятно?

– Так точно. Я, – уже без тени хрипоты, бледнея, повторил Тамар.

Евкуров кивнул, без одобрения, просто констатируя факт, и вернулся к списку, будто ничего не произошло. Но урок был усвоен всеми мгновенно и безоговорочно.

– Янис Лех-Сартариас!

– Я! – отозвался высокий, тощий парень с горделивой осанкой и слегка отрешённым выражением лица, будто он присутствовал здесь лишь физически.

– Василиса Архангельская!

Рома чуть было не фыркнул, услышав это диковинное, почти былинное имя. «Сейчас в моде, конечно, странности, но не до такой же степени», – мелькнула у него ироничная мысль. Он стал искать глазами ту, кто должен был отозваться.

– Я!

Вперёд шагнула та самая рыжеволосая девушка, спутница Полярина. И даже в стандартном спортивном костюме она выглядела как скандальный арт-объект. Медно-рубиновые волосы были собраны в высокий, небрежный хвост, но каждая небрежность здесь казалась тщательно продуманной. Обтягивающий топ и лосины подчёркивали каждую линию её идеального, тренированного тела. Рома, против воли, задержал на ней взгляд, ощутив знакомый, смущающий укол где-то под рёбрами, и с большим усилием заставил себя отвести глаза.

Полковник, заглянув в голографический журнал, нахмурился, пытаясь разобрать следующее имя.

– Зоит… Зеитерн…

– Зоитерн Иноземцева. Я! – звонко, почти весёлым голосом поправила его та самая девушка, что сидела с Вектором.

Вперёд вышла стройная, изящная шатенка. Её лицо было не броско-эффектным, а миловидным, открытым, с лёгкой, задорной улыбкой. Возвращаясь в строй, она на мгновение обернулась, и её взгляд случайно скользнул по рядам. Рома заметил, как стоящий рядом Тамар резко опустил глаза, но уши его налились ярким румянцем. Одно это мимолётное пересечение взглядов, казалось, вогнало Науменко в ступор.

– Вектор Лесов!

– Я, – громко и чётко, с лёгкой, почти вызывающей небрежностью в интонации, ответил парень. Он стоял, слегка отклонившись назад, и, если бы не правила, наверняка заложил бы руки в карманы.

– Наталья Перова!

– Я! – её голос, бархатный и спокойный, прозвучал как контрапункт к общему напряжению. Она поправила рукав своего пурпурного спортивного костюма – движение простое, но исполненное врождённой грации. Ткань идеально облегала её стройную, подтянутую фигуру.

– Роман Никитин!

– Я, – отозвался Рома, делая резкий, отрепетированный шаг вперёд.

Его собственный спортивный костюм дымчато-синего цвета сидел безупречно, подчёркивая ширину плеч и рельеф мускулатуры, проступавший под тканью майки-безрукавки. Он мотнул головой, сбрасывая со лба непокорную прядь волос, и, возвращаясь на место, спиной ощутил на себе десятки взглядов. Это было странное, щекочущее нервы чувство – быть объектом молчаливой оценки. И в этом потоке ему показалось, что один взгляд – тёплый, тяжёлый, женский – задержался на нём чуть дольше прочих. «Василиса?» – мелькнула догадка, и в груди что-то ёкнуло, смесь надежды и запретного любопытства.

– Полярин Алфёров!

– Я! – выкрикнул Полярин, и в его голосе прозвучала не просто готовность, а какая-то лихая, боевая удаль.

Он был в простой тёмно-красной футболке и чёрных шортах, которые лишь подчёркивали его коренастое, мощное сложение. Крепкий, как молодой дубок, он всё же уступал в росте своему другу Валере, но в его осанке чувствовалась не физическая масса, а плотная, сконцентрированная сила.

Полковник ещё раз вгляделся в журнал, сверяясь с записями, готовый продолжить. Но в этот момент в дверях зала появился другой офицер – строгий, подтянутый, с лицом, которое Рома мысленно окрестил «старпомским»: вечно озабоченным и несущим бремя неотложных проблем.

– Товарищ полковник, – офицер говорил тихо, но его тревожная интонация долетела до первых рядов, – можно вас на минутку?

Евкуров взглянул на него, и что-то в выражении лица младшего по званию заставило его мгновенно сориентироваться.

– Вольно! – бросил он в сторону строя и быстрым, решительным шагом направился к выходу.

Разом, как будто выпустили сжатый воздух, строй рассыпался. Первым не выдержал Армавир.

– Ну, у кого какие предположения? Что там случилось? – в его голосе звенело не просто любопытство, а та самая, знакомая по челноку, тревога. Прошлый сбой системы не был забыт.

Ответа, разумеется, никто не знал. Ребята только переглядывались, пожимая плечами, но в воздухе уже повисло невидимое, липкое облачко беспокойства.

– И чего тут думать? – громко, перекрывая общий гул, произнёс Полярин, отходя от своего места. – Свободное время не на болтовню бы тратили, а на подготовку.

Он демонстративно ударил кулаком одной руки в ладонь другой. Удар получился звонким, хлёстким. Потом ещё раз. И ещё. Проходя мимо строя, он замедлил шаг рядом с Ромой. Их взгляды встретились – холодный, оценивающий у Алфёрова и настороженный, готовый к отпору у Никитина. И в этот момент Полярин с особым, подчёркнутым усилием вложился в очередной удар. Хлоп! Звук прозвучал особенно громко и агрессивно в внезапно наступившей тишине. Это был не способ размять кисти. Это был вызов. Чёткий, недвусмысленный, брошенный прямо в лицо.

По спине Ромы пробежали мурашки. Кровь ударила в виски. Он расправил плечи, подбородок приподнялся чуть выше, взгляд стал жёстче, угрожающе-спокойным. Вся его поза в ответ молчала: «Попробуй только». Но на невербальных угрозах всё и закончилось. Полярин, криво ухмыльнувшись – ухмылке, полной какого-то странного, личного знания, – прошёл дальше, будто удовлетворившись произведённым эффектом.

В зал вернулся Евкуров. Его лицо было непроницаемо, но между бровей залегла резкая, озабоченная складка. Он, не глядя на абитуриентов, быстро назвал оставшиеся имена – Олимпий Голдев и Энрике Блинчик-Романовский – и, закрыв журнал, скомандовал:

– В шеренгу по двое, стройся!

Засуетились вновь. Рома, немного замешкавшись, не бросился в первые ряды. Ему хотелось для начала посмотреть, как другие будут сдавать нормативы, оценить общий уровень. Он намеревался встать рядом с Армавиром, но опоздал – его место уже занял Тамар. Пришлось занять позицию позади друзей.

И вот, когда строй более-менее устоялся, он почувствовал чьё-то присутствие рядом. Оглянулся. Рядом с ним, в паре, стоял Полярин Алфёров. Тот встретил его взгляд и снова, медленно, растягивая губы в улыбке, которая не достигала глаз, ухмыльнулся. В этом выражении было что-то заговорщицкое, почти злорадное, словно он знал какую-то шутку, главной мишенью которой был Рома.

И в этот момент, глядя в эти холодные, насмешливые глаза, Рома с абсолютной ясностью понял: случайностей здесь не было. Эта ухмылка, этот вызов, это место рядом – всё было частью чего-то большего. Что-то связывало его имя – «Роман Никитин» – с этим самоуверенным парнем. И Полярин давал ему понять, что связь эта ему известна. Игра, правила которой Рома пока не знал, уже началась.

Суть экзамена состояла не в том, чтобы обогнать соперника в паре – нужно было лишь уложиться в норматив. Зачем эта парность – для экономии времени или чтобы добавить состязательности, – Рома так и не понял. Зато добавилось лишнее напряжение, это уж точно. Последний, с кем он хотел бы стоять на старте, был Полярин Алфёров. Рома не понимал истоков этой немой, злой неприязни, исходившей от парня, но зерно было брошено – и теперь в его собственной душе оно давало ответные, ядовитые ростки.

Физподготовка у всех поступающих оказалась на уровне. Чем дольше Рома наблюдал за другими, тем глубже в подкорку вгрызалось сомнение в своих силах. А угнетающее присутствие Полярина тревогу только усиливало. В голове, вопреки всей логике, зашевелился предательский, панический вопрос: а всех ли зачислят? Он с таким нетерпением ждал этот день на «Мурманске», эти недели горел одним лишь желанием – сдать и начать учиться. А теперь, в самый ответственный момент, тело просило отсрочки, ещё немного подготовиться, подтянуть слабые места. Естественно, это было невозможно.

К турникам подошли Армавир и Тамар. Парни побледнели, размяли плечи и взялись за перекладины. По их напряжённым лицам и вздувшимся венам было ясно: гравитацию здесь явно не ослабляли. Армавир выкладывался до последнего, лицо пылало, и он уложился в норматив буквально на последней секунде. Тамар показал результат заметно лучше.

На прохождение полосы препятствий давалось двадцать секунд. Это был не просто набор барьеров – каскад вращающихся цилиндров, наклонные плоскости и, самое коварное, лазерные лучи, которые нужно было огибать на вертикальной сетке. Рома, наблюдая, понял: здесь важна не скорость, а точный расчёт каждого движения.

Армавир стартовал лихо, легко взлетел по сетке, уворачиваясь от голубых лучей. Но на первом же вращающемся «барабане» его нога скользнула, и он с грохотом съехал вниз. Пришлось начинать заново, теряя драгоценные секунды. Тамар, более осторожный, обогнал его, но тоже едва не сорвался на одном из переходов. В итоге оба уложились в пятнадцать секунд – норматив сдан, но без запаса.

И вот настал черёд Ромы и Полярина.

Рома внутренне сжался, ожидая подвоха. Что тот мог выкинуть на глазах у полковника? Но решил сосредоточиться только на себе. Ухватившись за холодную перекладину, он погрузился в ритм: вдох на усилии, выдох на расслаблении. Мир сузился до счёта в голове и жжения в мышцах. Он не смотрел на Полярина, но кожей чувствовал его сосредоточенное присутствие рядом.

После последнего рывка он спрыгнул, чувствуя дрожь в перегруженных бицепсах. Норматив выполнен. Краем глаза он заметил, как Полярин отпускает свою перекладину – лицо парня было спокойным, дыхание ровным, будто он только что размялся.

Затем – полоса. По команде полковника Евкурова Рома вытолкнул себя из колодок. Первый отрезок до сетчатой стены он преодолел в несколько прыжков. Пальцы вцепились в ячейки, ноги нашли опору. Голубые лучи лазеров метались перед лицом. Он извивался между ними, чувствуя, как один луч почти касается волос. Вверх! Резкий перекат – и он на другой стороне.

И тут он увидел Полярина.

Тот не нуждался в подвохах – он был просто лучше. Алфёров нёсся по полосе не как человек, преодолевающий препятствия, а как стихия. Вращающиеся цилиндры становились под его ногами твёрдой опорой в нужный миг – он не бежал по ним, а использовал их вращение, чтобы катапультировать себя вперёд.

Рома, вскочив на первый «барабан», почувствовал, как поверхность уходит из-под ног. Он едва удержал равновесие, потеряв те самые доли секунды, которые здесь решали всё. Второй цилиндр, третий… Он двигался скованно, расчётливо, а Полярин уже слетал с последнего препятствия.

Адреналин ударил в голову горьким, металлическим привкусом. Рома рванул к финишу из последних сил, чувствуя, как в груди рвётся на части что-то горячее и яростное. Он пересёк черту, едва не споткнувшись, и упёрся руками в колени, пытаясь вдохнуть воздух, который, казалось, превратился в вату. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая все звуки. Он выложился полностью. Такого изнуряющего, тотального опустошения он не чувствовал никогда.

Но этого оказалось недостаточно.

– Алфёров – десять и девять! – голос полковника прозвучал чётко. Лучший результат среди всех парней.

Через мгновение, сквозь шум в ушах, Рома услышал своё время:

– Никитин – двенадцать ровно.

Результат был отличным. Вторым в общем зачёте. Но радости, триумфа, облегчения – не чувствовалось. Была только пустота, залитая жгучим, унизительным осознанием: он проиграл. Не экзамен – его он сдал блестяще. Он проиграл этому парню. Полярину, который сейчас, едва запыхавшись, принимал сдержанные похлопывания по плечу.

– Поздравляю! – Армавир, сияющий, хлопнул его по спине. – Отличный результат! Я же говорил!

– Не такой уж и отличный, – тихо выдохнул Рома, не в силах оторвать взгляд от фигуры победителя, вокруг которого уже начинал формироваться небольшой круг.

– Да брось, главное – норматив! Ты вон как выжался! – Армавир махнул рукой, пытаясь его взбодрить.

Рома попытался улыбнуться в ответ, вспомнив, как сам Армавир еле-еле уложился на турнике, и кивнул. Да. Главное – норматив. Главное – сдать. Экзамен позади.

Теперь можно было выдохнуть. И ждать. Скоро – разлёт по домам, на свои корабли-города, где предстояло дожидаться официальных результатов и приказа о зачислении. Но даже мысль о возвращении на «Мурманск» не могла до конца стереть из памяти картину: Полярин, летящий по полосе со скоростью хищника. И этот последний, брошенный на прощание взгляд – не насмешливый уже, а оценивающий, владетельный. Взгляд человека, который только что обозначил свою территорию и теперь спокойно ждёт, что будет дальше.

Праздничный вечер

Десять дней томительного ожидания пролетели для Ромы в странном, зыбком состоянии. Он будто жил на автопилоте, механически выполняя рутину, а мысли постоянно уносились к экрану виртуального помощника, где раз в несколько часов он проверял сайт Академии. Главным камнем преткновения была история Эстерау. События времён Арадриана Боушеса отстояли от настоящего на четыре с лишним тысячи лет – как тут не запутаться в датах и хитросплетениях чуждой политики? В школе этой дисциплины не было, да и о самом существовании Эстерау он узнал всего пару месяцев назад.

Но, как выяснилось, он был не одинок в своих сомнениях. Общий чат абитуриентов жил в том же нервном ритме. Сообщения «Результаты уже вышли?» или «Кто-нибудь что-нибудь слышал?» всплывали с завидной регулярностью, создавая ощущение коллективного беспокойства. Все они, такие разные, сейчас были связаны одной трепещущей нитью надежды.

Когда утром на десятый день на официальном портале Академии имени Королёва наконец всплыли зелёные строки зачисленных, волна облегчения прокатилась не только по каюте Ромы, но, казалось, и по всем кораблям Флота. Абитуриенты стали курсантами. И за экранами гаджетов десятки молодых людей, наверняка, испытывали то же самое: внезапную, почти головокружительную эйфорию, смешанную с гордостью и сброшенным грузом.

Рома, узнав о зачислении, забыл про всю свою обычную сдержанность. Он вскочил с кресла, и по каюте прокатился настоящий импровизированный победный танец – неуклюжий, искренний, выплёскивающий наружу недели сжатых эмоций.

Отец, наблюдавший за этим экспромтом, улыбнулся широко и тепло.

– Поздравляю, сынок! – Фёдор обнял его, потрепал по взъерошенным волосам. – Я и не сомневался.

– Неужели один я так изводился? – отшутился Рома, ещё не веря своему счастью.

– Да все вы там, будущие стратеги, наверняка нервничали, – рассмеялся отец. – Коллективное безумие.

После завтрака Фёдор удалился на очередное собрание совета учредителей, а Рома поймал себя на том, что бесцельно бродит по каюте, не в силах усидеть на месте. И тут на экране смартфона всплыло давно ожидаемое сообщение: «Встреча в 17:00. Клуб «Балдерс»».

«Балдерс»… Рома слышал это название краем уха. Место принадлежало какому-то Александру Балдерову, одному из новых космических предпринимателей, и располагалось в получасе полёта от Академии на отдельной, специально переоборудованной станции. Видимо, руководство решило, что традиционный «День знаний» стоит провести не в учебных стенах, а в пространстве, созданном для отдыха и развлечений. Идея, от которой у Ромы забилось сердце чаще.

Оставшиеся до пяти часы тянулись невыносимо. Он перемерил всю свою праздничную одежду, десять раз проверил, всё ли взял, и в итоге, сгорая от нетерпения, вырвался из каюты.

В доках его уже ждал знакомый «пирожок». В салоне было шумно и оживлённо – такие же взволнованные, принарядившиеся курсанты сидели в креслах. Рома протиснулся к своему месту рядом с уже сидящим Армавиром. Челнок плавно отчалил от «Мурманска» и растворился в привычной уже чёрной бездне.

Через некоторое время в иллюминаторе возник силуэт, не похожий ни на жилой корабль, ни на академическую крепость. «Балдерс» напоминал причудливый кристалл: центральный объём был оплетён ажурными конструкциями из сияющих ферм и пристыкованных модулей, которые мерцали разноцветными огнями навигации и рекламы. Не имевшая посадочной площадки, станция располагала целым кластером стыковочных отсеков.

Маршрутник с курсантами пристыковался к внешней переборке одного из множества шлюзов «Балдерса» и ребята прошли по одному из них через коммуникационный рукав. Миновав переходной коридор, они оказались внутри клуба.

Воздух здесь был иным – не стерильным корабельным, а насыщенным ароматами пищи, звуками музыки и гулом десятков голосов. Рома замер на пороге, впечатлённый открывшимся пространством. Это был не просто клуб. Это был целый мир под куполом, обещавший ту самую долгожданную передышку перед суровыми буднями учёбы.

Интерьер «Балдерса» поразил Рому почти вызывающей роскошью. Казалось, приём проходит не накануне войны, а во время беззаботного галактического круиза. Пространство главного зала делилось между изящно сервированными столиками и просторным танцполом. В центре, на головокружительной высоте, сияла гигантская хрустальная люстра – впрочем, с такого расстояния нельзя было разобрать, настоящий ли это хрусталь или безупречная синтетика. Обзорные окна скрывали не только герметичные ставни, но и тяжёлые гардины успокаивающего серебристого оттенка. Белоснежные скатерти, серебряные приборы, тёмно-багровые салфетки – всё дышало торжественностью. В стороне мерцала стойка бара, где ловкий бармен с фланёрской безупречностью разливал напитки.

Подобной обстановки Рома никогда не видел, но, к собственному удивлению, чувствовал себя здесь не скованно, а на удивление легко. Пафосность заведения не давила, а, напротив, располагала к отдыху.

В зале уже царило оживление: преподавательский состав, офицеры и новоиспечённые курсанты со всех факультетов общались между собой. Девушки в коктейльных платьях, парни в элегантных костюмах с бабочками или галстуками – все наряды были взяты напрокат, ведь после присяги каждый получит свою парадно-выходную форму.

– Ох ты, какой бомонд собрался, – с притворным цинизмом заметил Тамар.

– Эй, гляньте, там настоящая еда! – оживился Вектор, указывая в сторону сервированных столов.

Группа перестала толпиться у входа и направилась к изобилию. Очередь двигалась к холодным закускам: балыку клыкача, масляной и ледяной рыбе, тарталеткам с голубой икрой, канапе с крабом и сыром бри. Тёплые закуски поражали разнообразием: слоёные пирожки с мясом, сэндвичи с пастрами, волованы с курицей, кокильницы с моллюсками, кокотницы с жульеном.

При виде этого гастрономического спектакля у Ромы сжался желудок от предвкушения. Один лишь аромат настоящей, не синтетической еды кружил голову. Безвкусная каша из корабельных автоматов теперь казалась сном.

На первое подавали охотничий суп шулюн, русский борщ с пампушками и французский луковый суп. На второе – слайсы жареной оленины и медвежатины (фирменное блюдо от шведов), говяжьи стейки и креветки, припущенные в вине.

– Откуда столько настоящей еды? – пробормотал Рома, у которого разбегались глаза. Руки сами тянулись попробовать всё сразу, но он сдержался, стараясь сохранить видимость равнодушия.

– Всё просто, – отозвался Вектор. – При подготовке к полёту продукты высушили, заморозили и запечатали в вакуум. Сейчас их просто разгерметизировали и приготовили. Такая обработка почти не влияет на вкус.

Рома промолчал. Некоторые блюда он не пробовал даже на Земле.

Изобилие дополняли напитки: компот, узвар, терновый сок, артезианская вода. К кофе и чаю предлагались десерты: тарталетки с малиной, голубикой и сливками, немецкий яблочный штрудель, заварные пирожные, шоколадные эклеры, бланманже, персиковый сорбе, итальянская панна-котта, пудинг с манго и семенами чиа, груши, запечённые с мятой, изюмом и мёдом.

Повара искусно нарезали оленину, баранину, медвежатину, а обслуживающий персонал раскладывал на тарелки запечённые овощи и разливал напитки. Витрины стремительно пустели под натиском изголодавшихся по настоящей еде курсантов.

Заказав мясо, несколько картофелин и пару деликатесов, Рома присоединился к столику, где уже сидели Тамар, Армавир и Вектор. Парни ели с неприкрытым аппетитом.

– Что, с голодного края? – язвительно бросил Рома, хотя и сам чувствовал себя точно так же. Его блюдо ещё не успели подать.

– Ага, дорвались наконец-то, – ответил Вектор, не отрываясь от тарелки.

К счастью, расторопный официант вскоре выполнил заказ, и Рома с тем же искренним рвением погрузился в трапезу. Молодые люди ели, не стесняясь – вкус настоящей еды, забытый за недели полёта, был откровением. Старшие офицеры в парадной форме наблюдали за этим пиром сдержанно, лишь изредка отпивая из бокалов.

Парни сняли с тарелок красные сервировочные салфетки и аккуратно расстелили на коленях накрахмаленные белоснежные. Рома отметил про себя, что большинство курсантов, несмотря на молодость, ведут себя соответственно обстановке – инстинктивно или намеренно соблюдают правила этикета. Никто не путал вилки, не нарезал мясо ножом для рыбы. Вектор, небрежно откинувшись на спинку стула, тем не менее разделывал балык вилкой и закусочным ножом с изящной точностью. Тамар не дул на обжигающий луковый суп, а терпеливо помешивал его ложкой, давая остыть. Армавир с сосредоточенным видом хирурга справлялся с волокнистой медвежатиной.

Рома решил соответствовать заданному уровню, но при этом сохранять непринуждённость. Никто не обращал внимания на его бой со стейком, а потому он, кажется, справлялся. После он заказал двойной эспрессо и слоёный конверт с яблоком и корицей.

Его взгляд скользнул по залу и зацепился за столик, где сидели нарядно одетые девушки. Василиса Архангельская, Наташа Перова и Зоитерн Иноземцева. Они чокались бокалами, а Василиса, заметив его взгляд, намеренно – он был в этом почти уверен – подняла свой бокал чуть выше, будто посылая ему через весь зал немой тост. Её губы тронула лёгкая, загадочная улыбка.

Рома почувствовал, как уши наливаются жаром, и поспешно отвёл глаза, обращаясь к соседу:

– Вектор, ты же их знаешь, да?

– Кого, наших красоток? – тот прищурился, следуя за его взглядом. – Да, знаю. Мы учились в одной школе, ещё вот те два парня – Полярин и Валера, и ещё один чувак, с другого факультета, тоже учились в моей школе.

– В Сочи? – уточнил Рома.

– Именно, – Вектор поправил очки, и в его движении было что-то защитное. – Все оттуда. Закрытый лицей для «особо одарённых» и «финансово обеспеченных». Оранжерея для будущей элиты, – он произнёс это с лёгкой, но ощутимой горечью.

– А девушка с ними, та, что с каштановыми волосами? – не выдержал Тамар, стараясь звучать как можно небрежнее, но его взгляд, прикованный к Зоитерн, выдавал с головой.

– Это моя подруга – Зоитерн Иноземцева, – Вектор обернулся к нему, и его лицо смягчилось. – Мы с ней друзья с пелёнок. Если б не она, наша школьная тусовка была бы в тысячу раз мрачнее. Почему спрашиваешь?

Но Тамар лишь промолчал, снова уставившись в свою тарелку, на которой уже не осталось и следа от супа. Однако уголки его губ непроизвольно дрогнули в едва уловимой, почти болезненной улыбке. Мысли о весёлой шатенке, похоже, не покидали его с того самого дня в спортзале.

В этот момент торжественная часть вечера взяла своё. Музыка стихла, и на невысокое возвышение в центре зала поднялись несколько человек в парадной форме. Среди них выделялась женщина средних лет с интеллигентным, строгим, но приятным лицом. Она взяла микрофон, и без малого 1,3 тысячи человек смолкли, ожидая услышать её выступление.

– Добрый вечер! Приветствую всех собравшихся на этом празднике, который по праву можно назвать историческим!

Вспышки камер местных СМИ на миг ослепили зал. Женщина, не моргнув, продолжила:

– Меня зовут Елена Романовна Нестерова, я – заместитель начальника Академии, полковник. Этот год отмечен для нас всех не просто переменами – сменой эпох. И мы празднуем наш День знаний не первого сентября…

По залу пробежал одобрительный, нервный смешок. Сама Елена Романовна тоже позволила себе лёгкую улыбку.

– Конечно, дело не в календарной дате. Дело в том, что мы все, от курсанта до генерала, стали частью чего-то беспрецедентного. Наш образ жизни изменился навсегда. Нам предстоит долгий путь – не только в пространстве, но и в познании. Мы будем открывать для себя космос не по учебникам, а через стекло иллюминатора и показания приборов. Мы будем лететь навстречу судьбе, и наша задача – сделать этот уклад жизни не просто выносимым, а осмысленным, честным и достойным. – Она обвела зал проницательным, матерински-строгим взглядом. – А вам, уважаемые курсанты, предстоит особенно постараться. Сначала будет непривычно. Потом – очень трудно. А затем, я надеюсь, вы поймёте, зачем всё это было нужно. И будете гордиться.

– Знаете, я, пожалуй, передумал учиться в Королёве, – фальшивым шёпотом прошептал Вектор. Ребята переглянулись и синхронно изобразили на лицах преувеличенный ужас.

– От лица начальника Академии, генерала Виталия Сергеевича Полуненко, – голос Нестеровой вновь зазвучал официально и торжественно, – а также от себя лично, выражаю огромную благодарность нашим друзьям и попечителям: владельцу клуба «Балдерс» Александру Балдерову и председателю совета директоров энергетического концерна Иллариону Алфёрову! Без их щедрой поддержки этот праздник не был бы таким ярким!

Она жестом указала на двух солидных мужчин, стоявших чуть в стороне. Зал взорвался аплодисментами – искренними, благодарными. Алфёров, отец Полярина, кивнул сдержанно, его лицо оставалось непроницаемо деловым. Балдеров, мужчина в возрасте, но энергичный, широко улыбался и махал рукой.

– А теперь, – Елена Романовна сделала паузу, и её тон снова стал почти домашним, – я объявляю торжественную часть оконченной! Приглашаю всех на танцпол! Наслаждайтесь вечером, знакомьтесь, общайтесь. Завтра начнётся другая жизнь, а сегодня – праздник!

Она сошла со сцены под новые аплодисменты. И почти сразу же пространство зала наполнилось новой музыкой – живой, дышащей, струящейся. Это был камерный оркестр под управлением Михаила Николаевича Вертоградова. Зазвучала не просто фоновая музыка, а сложная, красивая классическая композиция. У пюпитров с нотами, в полукруге, сидели по двое музыканты. Завораживающе пели струнные – скрипки, альты, виолончели, гудел бархатный контрабас. Им вторили, перекликаясь, томные голоса духовых – гобоя, флейты, кларнета.

Несколько пар уже вышли в центр и начали танцевать. Валера с неожиданной для его громадной фигуры робостью пригласил Наташу на вальс. Та, после мимолётной паузы, кивнула и приняла его руку. Это движение, естественно, не укрылось от взгляда Вектора – сжав губы, он пристально, почти без моргания, следил за парой, будто пытался разгадать какой-то сложный шифр.

Тамар же нашёл в себе смелость лишь на то, чтобы украдкой наблюдать за Зоитерн Иноземцевой. И в тот момент, когда их взгляды снова встретились – а встречались они уже в который раз за вечер, – он почувствовал, как сердце делает нелепый кульбит в груди. Но ноги будто вросли в пол. Не хватало духа. Не хватало той бесшабашной уверенности, которую, казалось, просто разливали по бокалам вместе с шампанским.

И тогда произошло то, чего никто, (и меньше всего Рома), не ожидал. Василиса Архангельская плавно поднялась из-за стола, словно оторвавшись от своей свиты, и направилась через зал. Её платье мерцало при каждом шаге, а взгляд был прицельно устремлён в одну точку.

– Ого, – прошептал Армавир, бросая взгляд на Рому. – Кажется, цель определилась.

Тамар ахнул:

– Да она же… она идёт сюда!

Василиса остановилась перед их столом. Аромат дорогих духов – что-то терпкое, с нотками ночного цветка – на мгновение перебил запахи еды. Она скользнула взглядом по всем троим, но остановилась на Роме.

– Ну что, – произнесла она, и её голос звучал низко, чуть хрипловато и на редкость уверенно. – Не пригласишь?

Рому будто ударили под дых. Внутри всё перевернулось, смешались паника, неверие и ликующий восторг. «Она. Сама. Подошла. Ко мне. Так не бывает.» Такое случается только в голографических ромкомах или в самых смелых подростковых фантазиях перед сном. Его мозг лихорадочно искал подвох, второе дно, насмешку – но в глазах Василисы читалось лишь спокойное ожидание и тёплый, живой интерес.

Весь этот внутренний ураган длился секунду. Внешне Рома лишь чуть замедлил движение, откладывая вилку, и поднял взгляд. Он заставил уголки губ дрогнуть в лёгкой, почти небрежной полуулыбке.

– Считай, что уже пригласил, – сказал он, вставая. Голос, к его облегчению, не дрогнул. – Прошу на танец.

Он протянул руку. Ладонь была чуть влажной, и он бешено ругал себя за это внутренне. Как только его пальцы коснулись её талии через тонкую ткань платья, по спине пробежал разряд – не метафорический, а почти физический, от шеи до самого копчика. Они сделали первые шаги, вливаясь в поток других пар. Рома старался вести уверенно, вспоминая давние уроки, которые казались сейчас спасением. Василиса легко следовала за ним, её тело было послушным и удивительно пластичным. Она запрокинула голову, смотря ему прямо в глаза, и улыбнулась – не кокетливо, а широко и открыто, обнажив ровный ряд белоснежных, безупречных зубов. В этой улыбке было одобрение. И вызов.

Музыка оркестра гремела в ушах, заглушая собственное бешеное сердцебиение. Рома наклонился чуть ближе, чтобы его было слышно.

– А где твой… парень? – спросил он, стараясь, чтобы вопрос прозвучал как непринуждённая светская беседа, а не допрос. – Полярин. Он не ревнив?

– Поля? – она рассмеялась, и смех её был звонким, как хрусталь. – Боже, нет. Он мой друг. Просто друг. Мы с ним, с Наташей, Вектором и Валерой – одна банда со школьной скамьи. Закадычные.

– Да, я что-то слышал про ваш закрытый лицей, – кивнул Рома, делая очередной плавный поворот.

– От Вектора, ясно, – угадала она. – Вы, кажется, быстро нашли общий язык.

– Нам есть что обсудить, – уклончиво ответил Рома.

Последние аккорды вальса отзвучали, замерли, растворились в воздухе под аплодисменты. Пары застыли, расходясь. Рома не отпустил её руку сразу.

– Получается, мы до сих пор не познакомились толком, – сказал он, глядя на неё. – Роман. Но можно Рома.

– Василиса, – ответила она, и её пальцы слегка сжали его ладонь. – Но можно Вася. Для избранных.