Привет, Джули!

Знакомство

От Джули Бейкер мне всегда было нужно только одно — чтобы она оставила меня в покое. Чтобы отстала, ну вы понимаете, мне же нужно личное пространство.

Все началось летом перед вторым классом, когда грузовик с нашими вещами остановился у соседнего дома. И вот мы уже в восьмом классе, а это означает — пять лет жутких неудобств и безуспешных попыток свести наше общение к минимуму.

Она не просто возникла в моей жизни. Она ворвалась в нее, сметая все на своем пути. Разве мы позволяли ей влезать в наш грузовик и лазить по коробкам? Нет! Но именно так она и поступила, устроив кавардак в лучших традициях Джули Бейкер.

Мой отец пытался помешать ей.

— Эй! — крикнул он, когда Джули влезла в машину. — Что это ты делаешь? Ты же все испачкаешь!

И правда, за грязью совсем не было видно ее туфель.

Но это не произвело на Джули никакого впечатления. Даже наоборот. Она уселась на пол и принялась пинать ногами коробки.

— Разве вам не нужна помощь?

Она уставилась на меня.

— По-моему, она вам просто необходима.

И моему отцу эта девчонка тоже не понравилась — прямо он этого не сказал, но все можно было понять по одному его взгляду.

— Перестань, — попросил он Джули. — В этой коробке дорогие вещи.

— О! Ладно, а в этой? — Она влезла на коробку с надписью ЛЕНОКС и вопрошающе посмотрела на меня. — Мы можем сдвинуть ее!

— Нет, нет и нет! — заявил папа, хватая ее за руку. — Почему бы тебе не пойти домой? Твоя мама наверняка уже волнуется.

Тут-то у меня и родилось подозрение, вскоре превратившееся в абсолютную уверенность, что эта девчонка совершенно не понимает намеков. Никаких. Думаете, после этих слов она ушла домой, как поступил бы в подобной ситуации любой нормальный ребенок? Нет.

Она лишь сказала:

— А мама знает, где я. Она мне разрешила.

Джули протянула руку и указала на дом прямо напротив нашего.

— Мы живем вон там.

Отец проследил за ее рукой и пробормотал:

— О боже.

Затем он перевел взгляд на меня и подмигнул со словами:

— Брайс, думаю, тебе стоит пойти в дом и помочь маме.

Я сразу же понял, что это еще одна попытка избавиться от Джули. Тогда мне не пришло в голову, что такое поведение вовсе не характерно для моего отца. Ведь обычно родители не разрешают своим детям так себя вести, даже если кто-то очень им надоел.

Но сейчас мой отец решился на такое, и ему не нужно было подмигивать дважды. Я улыбнулся и ответил:

— Уже иду!

Я выскочил из грузовика и побежал к парадной двери своего нового дома.

В это невозможно было поверить, но она догоняла меня. А, может, мне просто показалось? Может, на самом деле, она побежала к своему дому? Но еще до того, как я набрался смелости обернуться, Джули возникла рядом и схватила меня за руку.

Ну это уже слишком! Я уже было собрался приказать ей убраться, но случилась странная вещь. Я взмахнул рукой, чтобы освободиться от нее, но когда моя рука опустилась, она каким-то чудом снова оказалась в руке Джули. Я даже растерялся. Вот он я — стою и держу за руку эту перепачканную обезьянку!

Я снова попытался стряхнуть ее руку, но она вцепилась в меня еще крепче и потащила вперед.

— Ну давай же!

Тут вышла мама, заметила Джули и удивленно посмотрела на меня.

— Ну, здравствуй, — наконец сказала она Джули.

— Привет!

Я все еще пытался освободиться, но хватка у этой девчонки была мертвая. Мама засмеялась, взглянув сперва на наши руки, а затем на мое красное от ярости лицо.

— Как тебя зовут, милая?

— Джулианна Бейкер. Я живу вон там, — свободной рукой она указала на свой дом.

— Вижу, ты уже познакомилась с моим сыном, — не переставая улыбаться, продолжала мама.

— Ага!

Наконец я выдернул руку и сделал единственное, что мог в этой ситуации сделать семилетний ребенок — спрятался за маминой спиной.

Но мама вытащила меня вперед и предложила:

— Брайс, милый, почему бы тебе не показать Джулианне дом?

Я подавал маме сигналы всеми доступными способами, но она не реагировала. А потом она подтолкнула меня со словами:

— Ну, ступай же.

Джули бы так и проскользнула в дом, но мама заметила ее грязные туфли и попросила снять их. Но ее носки оказались не чище, поэтому и их Джули пришлось снять. И она даже не смутилась. Ни чуточки. Она просто стащила их, и носки с противным звуком шлепнулись на крыльцо.

Вообще-то я не стал проводить для нее экскурсию. Вместо этого я заперся в ванной. И после десяти минут безуспешных попыток вытащить меня оттуда Джули как будто ушла. По крайней мере, из коридора не доносилось ни звука. Но прошло еще десять минут, прежде чем я решился выглянуть из ванной.

Джули нет.

Я обошел дом и, да! Она ушла.

Не очень-то красивый поступок, но ведь мне было всего семь.

Однако мои проблемы на этом не кончились. Каждый день она возвращалась, снова и снова.

— Можно Брайсу погулять?

Я прятался за диваном, когда она приходила, но все хорошо слышал.

— Он еще не готов?

Однажды она даже прошла по нашему двору и заглянула в мое окно. Я вовремя заметил ее и залез под кровать, но как здорово этот поступок характеризует Джули Бейкер! Она совершенно не уважает частную собственность. Просто никакого уважения. Она не понимает, что людям иногда необходимо одиночество. Весь мир для нее — сплошная игровая площадка.

На мое счастье, папа решил защищать меня. Он говорил, что я занят, сплю или уже ушел. Он просто спасал мне жизнь.

А вот моя сестра, наоборот, старалась не упускать случая напакостить мне. Линетта такая! Она на четыре года старше меня, и именно у нее я учился тому, как не надо жить. У нее на лбу написано слово СПОР. Она спорила со всеми и по любому поводу.

Я иногда дрался с ней, но это было довольно глупо с моей стороны. Девчонки дерутся нечестно. Они дергают тебя за волосы, щиплют и кусаются. А когда ты пытаешься защититься кулаками, тут же бегут жаловаться маме. Тебя в наказание запирают и комнате, и что дальше? Нет, друзья, секрет в том, чтобы не реагировать на ее колкости. Пусть дразнится. Не обращай на это внимание. Или посмейся над этим. В конце концов девчонки сдаются и идут приставать к кому-нибудь другому.

По крайней мере, с Линеттой это срабатывает. И получается, что иметь такую занозу-сестру даже полезно, ведь с ее помощью я понял, что этот метод срабатывает со всеми. Учителями, придурками и школе, даже с мамой и папой. Серьезно. В споре родителей не победить, так почему бы не взять верх другим способом? Нужно просто отойти в сторонку и дать им поскорее успокоиться.

А самое смешное то, что Линетта так этого и не поняла и продолжает спорить с родителями. Она тут же вскипает и так увлеченно начинает доказывать свою правоту, что ей не приходит в голову сделать глубокий вдох и исчезнуть на время. И при этом она уверена, что я глупый.

В общем, в те первые несколько дней Линетта всячески старалась свести меня с Джули. Однажды она даже провела ее в дом за спиной у отца. Я успел влезть на верхнюю полку в своем шкафу, и, к счастью, ни одна из них не догадалась туда заглянуть. А через пару минут я услышал, как отец орет на Джули, чтобы та отошла от старинной мебели, и ее в очередной раз выгнали.

Кажется, в ту первую неделю я вообще не выходил из дома. Я помогал разбирать вещи, смотрел телевизор и болтался рядом, когда мама с папой распаковывали, а потом расставляли мебель, рассуждая, можно ли поставить в одной комнате стол в стиле французского рококо и стулья в стиле ампир.

На самом деле, мне жутко как хотелось на улицу. Но каждый раз, когда я выглядывал в окно, я видел Джули, играющую в своем дворе. Она пинала футбольный мяч, катала его, подкидывала в воздух. А когда она уставала так выпендриваться, то просто садилась на крыльцо, зажав мяч между ног, и пялилась на наш дом.

Мама никак не могла понять, что такого ужасного в том, что «эта милая маленькая девочка» взяла меня за руку. Она думала, я могу с ней подружиться.

— Я думала, тебе нравится футбол, милый. Почему бы тебе не пойти поиграть?

Потому что я не хочу играть, вот почему. И хотя тогда я не мог так ответить, но уже в семь лет я понимал, как опасна Джули Бейкер.

Опасна своей неизбежностью, как потом выяснилось. Я чуть не умер на месте, когда вошел в класс миссис Йельсон.

— Брайс! — воскликнула Джули. — Ты здесь.

Она подскочила ко мне и кинулась мне на шею.

Миссис Йельсон назвала это «приветственными объятиями», но нет, это были не объятия, а самая настоящая атака. Я оттолкнул ее, но было уже поздно. Меня заклеймили на всю жизнь. Все хохотали.

— Где же твоя подружка, Брайс?

— Брайс, а вы уже поженились?

А когда Джули стала повсюду меня преследовать и пытаться поцеловать, по школе расползлась глупая песенка: «Брайс и Джули сидят на скамейке, Ц-Е-Л-У-Ю-Т-С-Я.…»

Мой первый год в этом городе был катастрофой.

В третьем классе стало ненамного лучше. Джули по-прежнему была позади всякий раз, когда я оборачивался. То же самое и в четвертом. Но в пятом классе я решил начать действовать.

Решился я не сразу. Поначалу мне казалось, что это идиотская затея. Но чем больше я о ней думал, тем более привлекательной она мне казалась. Я старался ответить на вопрос: «Как заставить Джули отстать? Как сказать ей: «Джули, ты не в моем вкусе?»

Итак, друзья, у меня появился план.

Я пригласил на свидание Шелли Сталле.

Чтобы понять всю гениальность этого шага, нужно знать, насколько сильно Джули ненавидит Шелли Сталле. Всегда ненавидела, хотя я никогда не понимал почему. Шелли милая, приветливая, и у нее очень длинные волосы. Что тут может не нравиться? Но Джули ненавидела ее, и я собирался использовать это для решения своей проблемы.

Я рассчитывал, что Шелли будет обедать за моим столом и иногда ходить со мной гулять. В таком случае, как только Джули окажется поблизости, мне нужно будет только немного приобнять Шелли, а дальше все пойдет само собой. Но я просчитался. Шелли восприняла все слишком серьезно. Она рассказала всем, включая Джули, что мы влюблены друг в друга.

В конце концов Шелли и Джули сцепились из-за меня, и пока Шелли приходила в себя после драки, Гэррет, парень, которого я считал своим другом, рассказал ей о моем плане. Он так никогда и не признался в этом, но после того случая я перестал ему доверять.

В тот день меня вызвала к себе директриса. Я ни в чем не сознался, все повторял, что мне жаль, но я не понимаю, о чем она говорит. Пришлось ей меня отпустить.

Шелли ревела несколько дней и повсюду ходила за мной, всхлипывая, отчего я чувствовал себя полным придурком, и это было даже хуже следующей за мной по пятам Джули.

Но через неделю Шелли успокоилась, официально дала мне отставку и стала гулять с Кайлом Ларсеном. Вскоре Джули снова стала моей тенью, и все пошло по-прежнему.

Однако в шестом классе все вдруг изменилось, и для меня так и осталось тайной почему. Я совсем не помню, чтобы Джули преследовала меня в шестом классе. Но прекрасно помню, как она нюхала меня.

Да, друзья, я сказал: нюхала.

И виноват в этом наш учитель мистер Мертинс. Он словно клеем приклеил Джули ко мне. У него была какая-то сложная теория по поводу того, кто, где и с кем должен сидеть. И он, конечно же, решил, что Джули должна сидеть рядом со мной.

Джули Бейкер относится к тем надоедливым людям, которые не упускают случая продемонстрировать свой ум. Она всегда первой поднимает руку, ее ответы тянут на целую диссертацию, и все работы она всегда сдает раньше всех. Учителя всегда ставят ее работы в пример со словами:

— Именно таких работ я и жду от вас, класс. Вот работа на пять с плюсом.

Готов поклясться, она могла бы учиться даже на одни шестерки, если бы их ставили.

И когда мистер Мертинс усадил Джули рядом со мной, ее всезнайство принесло мне огромную пользу. Ведь теперь ее идеально правильные ответы были прямо у меня перед носом. Вы не поверите, сколько всего я списал у нее. Теперь я учился на одни четверки и пятерки! Это было здорово!

Но потом мистер Мертинс все испортил. Он «в корме пересмотрел систему оптимизации классного пространства», и я оказался прямо перед Джули Бейкер.

И вот тут-то и началось это обнюхивание. Эта маньячка стала наклоняться ко мне и нюхать мои волосы. Она практически тыкалась носом мне в затылок.

Я старался отпихивать ее локтями и отодвигался как можно дальше. Я даже перестал снимать рюкзак на время уроков. Ничего не помогало. Джули просто придвигалась все ближе и продолжала нюхать.

Наконец, я попросил мистера Мертинса пересадить меня, но он отказался. Он сказал что-то насчет того, что ему не хочется нарушать хрупкий баланс между учебными энергиями.

Как скажете. Я оказался обречен на это нюхание. К тому же я больше не мог списывать у нее, так что мои оценки стремительно поползли вниз, особенно по орфографии.

Но однажды во время контрольной Джули как обычно нюхала мои волосы и вдруг заметила, как много ошибок я делаю. Внезапно нюхание прекратилось, и она принялась нашептывать слова. Множество слов. Сперва я даже не поверил. Разве такое возможно? Но сомнений не было, Джули нашептывала сложные слова прямо мне в ухо.

Джули всегда нюхала меня так аккуратно, что никто кроме меня этого не замечал, и это бесило меня еще больше. А теперь она также аккуратно и незаметно нашептывала мне правильные ответы, и уж это-то мне нравилось. Плохо было лишь то, что я стал слишком надеяться на ее подсказки. Ну, зачем что-то учить, если тебе и так все скажут, верно? Но со временем из-за всех этих подсказок я стал чувствовать себя ее должником. Как можно просить кого-то отвалить или перестать обнюхивать тебя, если ты в долгу перед этим человеком? Это ведь, ну, неправильно.

Так весь шестой класс я чувствовал нечто среднее между неудобством и грустью, но продолжал надеяться, что уж в следующем-то году все изменится.

Мы перейдем в среднюю школу и будем учиться в разных классах.

Уж тогда точно все закончится.

Влюблена

Я по уши влюбилась в Брайса Лоски с первой минуты, как увидела его. Честно, один взгляд на него — и я превратилась в лунатика. Все из-за его глаз. В них что-то было. Голубые, окруженные густыми ресницами, они прямо сверкали. Дух захватывало.

С тех пор прошло уже больше шести лет, и я давно научилась скрывать свои чувства, но в те первые дни... Те первые годы! Я думала, что умру, так мне хотелось быть с ним.

Это началось за несколько дней до начала учебы, хотя думать о нем я начала на несколько недель раньше — с того самого момента, когда мама сказала мне, что в дом напротив переезжает семья с мальчиком моего возраста.

Я вернулась из футбольного лагеря и скучала, жутко скучала, потому что мне абсолютно не с кем было поиграть. Нет, другие дети тут, конечно, были, но все они оказались старше меня. Поэтому моим братьям было весело, а мне приходилось сидеть дома одной.

Мама тоже не выходила из дома, но у нее было полно других дел помимо игры в футбол. По крайней мере, так она говорила. Мне-то казалось, что гонять по двору мяч куда интересней, чем стирать, пылесосить или мыть посуду, но мама со мной почему-то не соглашалась. Поэтому оставаться с ней дома было опасно, ведь она могла попросить меня помочь ей со стиркой или уборкой, а когда я в перерывах начинала гонять мяч по дому, мама бывала очень недовольна.

Я несколько недель торчала на улице с утра до вечера, просто на случай, если соседи приедут раньше. Единственным моим развлечением была игра в мяч с нашей собакой Чэмпом. Он в основном гонялся за мячом, ведь собаки не могут ударять по нему, но иногда он подталкивал мяч носом. Запах мяча Чэмпу, видимо, не нравился, потому что он часто пытался укусить его, отчего мяч улетал в сторону.

Когда семья Лоски наконец появилась, все мои домашние были счастливы. Ведь теперь «крошке Джулианне» будет с кем поиграть.

Моя мама ждала целый час, прежде чем позволить мне пойти познакомиться с ними.

— Дай им немного передохнуть, Джулианна, — говорила она. — Они должны немного освоиться.

Мама даже не позволила наблюдать за ними со двора.

— Я тебя знаю, милая. Каким-то образом твой мяч обязательно окажется в их дворе, и тебе придется достать его.

Поэтому я смотрела в окно и каждые три минуты спрашивала:

— Можно?

А мама отвечала:

— Подожди еще немного, ладно?

Вдруг зазвонил телефон. Пока мама разговаривала, мне показалось, что она готова отпустить меня, так что я дернула ее за рукав и снова спросила:

— Можно?

Мама кивнула и прошептала:

— Иди, только осторожней! Я скоро тоже подойду.

Я так волновалась, что пронеслась по улице как вихрь, но как только подошла к грузовику, постаралась продемонстрировать хорошее воспитание. Я некоторое время просто постояла рядом, что далось мне очень тяжело, ведь там был он! Брайс Лоски! Я была уверена, что он станет моим лучшим другом.

Брайс болтался без дела. Наблюдал, как отец перетаскивает коробки в коридор. Помню, что мне было очень жаль мистера Лоски, он чуть не надорвался, таская все коробки в одиночку. Еще я помню, что они с Брайсом были одеты в бирюзовые рубашки-поло, и это мне очень понравилось. Правда.

Когда у меня не осталось уже сил просто стоять, я крикнула в грузовик:

— Привет!

Брайс подскочил от удивления и внезапно начал передвигать коробки с таким видом, будто он тут больше всех работает.

В этот момент я поняла, что Брайс должен был помогать отцу управляться с коробками, но он просто уже обессилел. Он, наверное, несколько недель только этим и занимался, когда они готовились к переезду. Ему определенно нужен был отдых. Хотя бы немного сока! Что-нибудь.

Но мистер Лоски и не собирался его отпускать. Он сам, похоже, решил таскать коробки пока не упадет, но Брайс к этому времени уже давно будет мертв. Он даже не успеет увидеть толком свой новый дом!

Возможность столь трагичного развития событий заставила меня влезть в грузовик.

Когда я подошла к Брайсу, чтобы помочь ему подвинуть одну из коробок к краю, бедный мальчик так смутился, что отошел в сторону, и мне пришлось делать все самой. Мистер Лоски не хотел, чтобы я помогала, но, по крайней мере, я спасла Брайса. Уже через три минуты отец отправил его домой помогать матери.

Я побежала за Брайсом, и тут все изменилось. Понимаете, я подбежала и попыталась остановить его, схватив за руку. Я надеялась, что он пойдет со мной играть в футбол. Но в следующую секунду он уже сам держал мою руку и смотрел прямо мне в глаза.

У меня замерло сердце. Просто перестало биться. Ничего подобного я в жизни не чувствовала. Я словно взлетела, а мир продолжал вращаться у меня под ногами, не задевая меня. Я замерла. Я бы могла просто улететь ввысь, но меня держали его глаза. Так бывает, что взгляд другого человека удерживает тебя какими-то невидимыми силами, а весь мир вокруг будто сходит с ума.

В тот день я могла бы впервые поцеловаться. Уверена в этом. Но тут из дома вышла мама Брайса, он жутко смутился, весь покраснел и через пару минут уже прятался в ванной.

Я ждала, пока он выйдет, и меня увидела его сестра, Линетта. Она мне показалась высокой и взрослой, и ей очень хотелось узнать, что происходит. Так что я ей все рассказала. Не стоило этого делать, потому что она тут же начала дразнить Брайса через дверь.

— Эй, малыш, тут тебя горячая штучка дожидается! Что с тобой такое? Ты, что, испугался?

Это было отвратительно! Я дернула ее за руку и попросила прекратить, но она отказалась, и я просто ушла.

Мама уже разговаривала с миссис Лоски. В руках мамы Брайса я увидела замечательный лимонный пирог, приготовленный сегодня нам не десерт. Сахарная пудра покрывала его, словно снег, и вокруг распространялся чудесный лимонный аромат.

У меня слюнки потекли только от одного взгляда на этот пирог! Но мама отдала его миссис Лоски, и я знала, что назад нам его не получить. Мне оставалось только наслаждаться его ароматом, слушая, как две мамы обсуждают магазины и прогноз погоды.

А потом мы с мамой пошли домой. Я была в смятении. Мне даже не удалось поиграть с Брайсом! Я знала только, что у него сверкающие голубые глаза, что у него есть сестра, которой нельзя доверять, и что он почти поцеловал меня.

Заснула я в ту ночь с мыслями о почти случившемся поцелуе. А на что вообще похож поцелуй? Интуитивно я догадывалась, что он совсем не похож на те, что я получала перед сном от мамы и папы.

Когда я вспоминаю второй класс, мне хочется верить, что я так стремилась получить этот поцелуй скорее из научного любопытства. Но если быть до конца откровенной, псе дело, скорее всего, было в его голубых глазах. Во втором и третьем классах я постоянно следовала за ним, садилась рядом, хотела ни на минуту не разлучаться с ним. Я ничего не могла с собой поделать.

К четвертому классу я научилась контролировать спои чувства. От мыслей о нем и взгляда на него мое сердце замирало, но мои ноги больше не следовали за ним. Я просто наблюдала, думала и мечтала.

А потом в пятом классе на моем пути возникла Шелли Сталле. Шелли Сталле — зануда. А еще она жуткая сплетница и вполне способна воткнуть тебе нож в спину. Странно, что кто-то может быть отвратительным для одного человека и невероятно привлекательным для другого. Мы уже в средней школе, и сейчас она настоящая королева сцены, но даже в начальной школе она могла изобразить все что угодно. Особенно здорово это проявлялось на физкультуре. Я ни разу не видела, чтобы Шелли бегала или делала какие-то сложные упражнения. Вместо этого она разыгрывала целый спектакль, убеждая учителя, что непременно умрет, если он заставит ее подтягиваться.

И это срабатывало. Каждый год! Она всегда получала полное освобождение от всего, что требовало хоть малейшего напряжения мышц. Она даже никогда не ставила свой стул на парту в конце учебного дня. Единственными мышцами в ее организме, работавшими без остановки, были те, что помогают говорить. Она могла бы выиграть Олимпиаду по болтовне.

Но меня бесило не ее освобождение от физкультуры — кому в команде нужна такая? Меня бесило то, что дело было не в астме, слабых ногах и прочем. Все дело было в ее волосах. Они были невероятно густыми и длинными, и Шелли сооружала из них немыслимые прически. А когда она распускала волосы, возникало ощущение, что ее накрывает сверкающее кудрявое одеяло, и снаружи оставался нос.

Я старалась не обращать на Шелли Сталле никакого внимания, что отлично у меня получалось до середины пятого класса, когда я увидела... Они с Брайсом держались за руки.

С моим Брайсом. Тем самым, который так смутился, взяв меня за руку за несколько дней до второго класса. Тем самым стеснительным парнем, который до сих пор не решается сказать мне больше пары слов.

Тем самым, кто по-прежнему должен мне мой первый поцелуй.

Как могла Шелли вложить свою руку в его? Эта лохматая принцесска не имеет на это никакого нрава!

Брайс время от времени оглядывался, когда они ходили вместе, и смотрел на меня. Сперва я подумала, что это он так извиняется. Но потом на меня снизошло озарение — он просит о помощи. Ну конечно же! Шелли же такая милая и красивая, что ее просто нельзя бросить. Представляю, как Брайс страдал! Нет, парень просто не в состоянии красиво расстаться с девушкой. Это работа для другой девушки.

И я не колебалась ни секунды. Подошла к ним и дернула ее за руку. Брайс сбежал сразу, как только получил свободу, а вот Шелли не двинулась с места. О, не-е-ет… Она подошла ко мне вплотную, ткнула в меня пальцем и заявила, что Брайс принадлежит ей, и отпускать его она не намерена.

Как мило.

Я так хотела, чтобы появился кто-нибудь из учителей и увидел настоящую Шелли Сталле, но когда они все же появились, было слишком поздно. Это была настоящая драка, победу в которой одержала я.

Кончилось тем, что Шелли пораньше отпустили домой с жутким бедламом на голове, а мне пришлось объяснять все директрисе. Миссис Шульц была из тех женщин, которые считают хороший пинок порой просто необходимым, но она все же посоветовала мне позволить людям решать свои проблемы самостоятельно, хотя и оценила тот факт, что я сумела сдержать себя и не причинить Шелли серьезного вреда.

Уже на следующий день Шелли вернулась в школу с пластырем на лбу и, конечно же, принялась распускать обо мне всякие сплетни, но я не обращала на это никакого внимания. Факты говорили сами за себя. Зато до конца года Брайс и близко к ней не подходил.

Не сказать, что после этого Брайс стал держать за руку меня, но он определенно стал дружелюбнее по отношению ко мне. Особенно в шестом классе, когда мистер Мертинс усадил нас рядом.

Сидеть рядом с Брайсом было так здорово. Он был таким милым. Он каждое утро говорил мне «Привет, Джули», а иногда я даже замечала, как он смотрит на меня. Он всегда краснел и утыкался в свою тетрадь, а я не могла сдержать улыбки. Какой же он стеснительный. И какой милый!

И мы стали больше разговаривать. Особенно после того, как мистер Мертинс посадил его прямо передо мной. Мистер Мертинс очень серьезно наказывал за орфографические ошибки, и если вы делали больше семи ошибок в двадцати пяти словах, вы были обречены провести обед в его кабинете, заучивая правильное написание слов.

Брайс жутко боялся этого наказания. Я так жалела его, что стала наклоняться вперед и нашептывать правильное написание слов. Его волосы пахли арбузом, а в ушах у него был пушок. Мягкий белый пушок. Это заинтересовало меня. Как у парня с такими черными волосами в ушах может быть белый пух? Я проверила свои собственные уши, но ничего в них не нашла, как и в ушах своих подруг.

Я даже собиралась спросить про пух в ушах у мистера Мертинса, когда мы обсуждали научно- технический прогресс, но так и не спросила. Вместо этого я провела целый год, нашептывая Брайсу правильные ответы, вдыхая арбузный аромат и раздумывая о том, будет ли у меня вообще первый поцелуй.

Берегись, приятель!

В седьмом классе все, и правда, изменилось, но главные перемены произошли не в школе, а дома. С нами стал жить дедушка Дункан.

Сначала это было очень странно, ведь мы почти его не знали. За исключением мамы, конечно. И хотя последние полтора года она изо всех сил пыталась убедить нас, что он просто замечательный, лично я узнал о нем только одно — он обожал смотреть в окно гостиной. Оттуда ничего не видно, кроме двора Бейкеров, но каждый день с утра до ночи он сидел в огромном кресле, которое привез с собой, и смотрел в окно.

Ну ладно, еще он читал детективы Тома Клэнси и газеты и разгадывал кроссворды, но все это было скорее отвлечением от его основного занятия. Старик смотрел в окно, пока не засыпал, ведь его никто не тревожил. Это, конечно, нормально. Просто очень... скучно.

Мама говорит, что он ведет себя так, потому что скучает по бабушке, но со мной дедушка этого никогда не обсуждал. Честно говоря, он вообще со мной почти не разговаривал до тех пор, пока несколько месяцев назад не прочел о Джули в газете.

Нет, Джули Бейкер не попала на первую полосу в качестве вундеркинда из восьмого класса, как вы могли бы подумать. Нет, друзья, она попала на первую полосу из-за того, что отказалась слезать с платана.

Я никогда не мог отличить платан от, скажем, клена, но Джули-то точно знала, какое это было дерево, и не преминула рассказать об этом абсолютно всем.

В общем, это огромное дерево, этот платан, рос на холме не пустыре Колльер-стрит. Огромное уродливое дерево. Оно было все такое кривое и скрученное, и я всегда втайне ждал, чтобы его выдрал с корнем какой-нибудь ураган.

Однажды в прошлом году мне надоело слушать болтовню Джули об этом дереве. Я так прямо и заявил ей, что это не прекрасный платан, а самое уродливое дерево, какое только может существовать на свете. И знаете, что она ответила? Она ответила, что у меня зрительные галлюцинации. Зрительные галлюцинации! И это сказала девочка, у которой самый странный дом в районе. У них за кустами окон не видно. Кругом растут какие-то цветы, а во дворе целый зоопарк. Собаки, кошки, цыплята, даже змеи. Клянусь Богом, у ее братьев в комнате живет боа констриктор[1]. Когда мне было десять, они заставили меня смотреть, как он поедает крысу. Настоящую живую крысу. Они держали ее за хвост прямо перед ним, и внезапно боа заглотил ее целиком. После этого мне целый месяц снились кошмары.

Обычно меня не интересуют чужие дворы, но двор Бейкеров так повлиял на моего отца, что он всерьез решил заняться нашим. Он сказал, что наш долг — показать соседям, каким должен быть нормальный двор. Так что пока Майк и Мэтт занимались своим боа, мне приходилось приводить в порядок наш двор, что, честно говоря, было для меня немного чересчур.

Если вы думаете, что после этого отец Джули — огромный и сильный — решил привести в порядок свое хозяйство, то вы ошибаетесь. Если верить моей маме, он все свободное время рисовал. Его пейзажи не производили на меня особого впечатления, но, судя по тому, какую цену он за них назначал, он был ими очень горд. Мы видели его картины каждый год на ярмарке округа Мэйфилд, и мои родители всегда придерживались того же мнения:

— Мир был бы гораздо прекраснее, если бы он вместо рисования привел в порядок свой двор.

Моя мама и мама Джули иногда разговаривали. Мне кажется, моя мама жалеет миссис Бейкер — она говорит, что миссис Бейкер замужем за мечтателем, и поэтому один из них всегда будет несчастлив.

Я в этом не разбираюсь. Может, именно под влиянием отца Джули считала этот платан подарком Бога нашему маленькому уголку вселенной.

В третьем и четвертом классах она со своими братьями проводила у этого дерева кучу времени. Они повесили качели на его кривых ветках и весело качались, а братья Джули излазили все дерево. А иногда она проделывала такие опасные пируэты, что рисковала свалиться и переломать все кости. Они играли там всякий раз, когда мы собирались куда-нибудь всей семьей. И вот мы ждали у машины, а Джули рисковала жизнью на этом дереве, а моя мама качала головой и говорила:

— Никогда не смей влезать на это дерево, слышишь меня, Брайс? Не смей даже подходить к нему!

Тебя это тоже касается, Линетта. Это слишком опасно.

Моя сестра обычно закатывала глаза и отвечала что-то вроде:

— Как скажешь.

А я молил только об одном, чтобы Джули не начала выкрикивать с этого дерева мое имя.

Однажды в пятом классе я попытался влезть на него. Это произошло на следующий день после того, как Джули спасла моего воздушного змея, сняв его с самых верхних веток этого платана. Казалось, она проползла несколько километров, чтобы освободить его, а спустилась ужасно довольная. Отдала змея мне и ушла.

Я был рад, что все закончилось так быстро, и она ничего не выкинула, хотя в то же время мне было немного стыдно. Когда я увидел, где застрял мой змей, я был уверен, что его уже никогда не снять. Но Джули была другого мнения. Она достала его всего за несколько минут. Я чувствовал себя глупо.

Так вот, прикинув, насколько высоко она забралась, на следующий день я решил влезть даже немного выше. Я лез и лез, и вдруг решил проверить, насколько высоко забрался, и посмотрел вниз.

Это была большая ошибка! Мне показалось, что я без страховки оказался на самой вершине Эмпайр-Стейт-Билдинг. Я постарался разглядеть то место, где накануне застрял мой змей, но безнадежно. Что ж, стало совершенно очевидно, я не приспособлен к лазанию по деревьям.

Мы пошли в среднюю школу, и моя мечта о жизни без Джули разбилась вдребезги. Мне пришлось ездить на автобусе, и угадайте с кем. На нашей остановке собирались еще восемь ребят, и они создавали определенную буферную зону, только она не помогала. Джули всегда оказывалась рядом или даже заговаривала со мной.

А потом она начала забираться на дерево. Девочка в седьмом классе влезала на дерево — прямо на самую верхушку. Зачем? Оттуда она кричала что автобус в пяти, четырех, трех кварталах от нас! И каждое утро мы слушали ее сообщения о движении автобуса.

Джули пыталась заставить меня влезть на дерево вместе с ней.

— Брайс, давай! Ты даже не представляешь, как здесь красиво! Просто дух захватывает! Брайс, ты должен сюда влезть!

Да, я так и слышал это: «Брайс и Джули вместе на дереве...» Второй класс когда-нибудь отпустит меня?

Однажды утром я специально постарался не смотреть вверх, как вдруг она буквально свалилась с ветки прямо на меня. Сердечный приступ! Я упал и повредил шею. Все, с меня хватит. Я отказался ждать поддеревом вместе с этой чокнутой обезьяной. Я стал выходить из дома в самую последнюю минуту, ждал в другом месте, и когда видел приближающийся автобус, вскакивал прямо на ходу.

Нет Джули, нет проблем.

Так я поступал весь седьмой класс и почти весь восьмой. Но несколько месяцев назад кое-что произошло. Однажды утром я услышал шум на холме и увидел, как там останавливаются большие машины. Какой-то мужчина принялся орать на Джули, и у дерева тут же собралась толпа.

Я слышал, как другие ребята уговаривали ее слезть с дерева. С ней все было в порядке — в этом мог убедиться каждый, у кого была пара ушей — и я никак не мог понять, о чем вообще спор.

Я поднялся на холм, подошел поближе, увидел, что держат мужчины в руках, и сразу понял, почему Джули отказывалась слезать с дерева.

Бензопилы.

Не поймите меня превратно, ладно? Это дерево было уродливым мутантом. А защищала его Джули — самая приставучая и всезнающая девчонка в мире. Но у меня внутри все перевернулось. Джули любила это дерево. Как бы глупо это ни было, она его любила, и спилить его означало распилить на части ее сердце.

Все пытались уговорить ее спуститься. Даже я.

Но она наотрез отказалась спускаться и даже попыталась уговорить нас подняться.

— Брайс, пожалуйста! Поднимись ко мне. Они не спилят дерево, если мы все на него влезем!

Несколько секунд я раздумывал. Но потом приехал автобус, и я плюнул на это. Дерево было не мое и не Джули, хотя она и вела себя так, словно оно принадлежало ей.

Мы сели в автобус, а она осталась, но в школе было тоскливо. Я все время думал о Джули. Сидит ли она по-прежнему на дереве? Арестуют ли ее?

Когда вечером мы вышли из автобуса, Джули не было, а от дерева осталась только половина. Верхних веток, где застрял мой змей, и где она так любила сидеть, не было.

Мы немного посмотрели, как работают мужчины. Щепки летели во все стороны, пила словно вгрызалась в ствол. Когда спилили все ветки, дерево стало казаться голым, и через несколько минут я ушел. У меня было такое ощущение, будто я стал свидетелем расчленения тела. Мне хотелось плакать. Плакать. Из-за дурацкого дерева, которое я ненавидел.

Я пошел домой и попытался обо всем забыть, но меня не оставляла мысль: «А не должен ли я был влезть к ней на дерево? Принесло бы это какую-то пользу?»

Я собирался позвонить Джули и сказать, как мне жаль, но так и не сделал этого. Это было бы слишком, ну, я не знаю, странно.

На следующее утро Джули не пришла на автобусную остановку, и на обратном пути из школы я ее тоже не видел.

А потом вечером, прямо перед ужином, дедушка позвал меня в гостиную. Не сам позвал. Нет. Он попросил маму сделать это.

— Я не знаю, в чем дело, милый, — сказала она. — Может, он просто хочет получше узнать тебя?

Здорово. Этот человек жил здесь уже полтора года, но именно сегодня решил узнать меня получше. Но ведь я не мог отказать ему.

Мой дедушка довольно крупный мужчина с мясистым носом и зализанными назад волосами. Он носит спортивный костюм, и я никогда не видел на нем щетины — он бреется трижды в день. Это его главное занятие днем.

Руки у него тоже мясистые. Это особенно заметно, если посмотреть на его обручальное кольцо. Он никогда его не снимает, и хотя мама говорит, что так и должно быть, я думаю, чтобы его снять, дедушке пришлось бы отрезать палец.

Когда я подошел к нему, эти большие руки, сложенные вместе, покоились на газете у него на коленях.

Я сказал:

— Дедушка, ты хотел меня видеть?

— Садись, сынок.

Сынок. Все это время он не хотел знать меня, а теперь «сынок»? Я сел в кресло напротив него и стал ждать.

— Расскажи о твоей подруге, Джули Бейкер.

— Джули? Она не совсем моя подруга!..

— Почему? — спросил дедушка очень спокойно, словно знал ответ.

Я начал объяснять, но потом задумался и спросил:

— А почему ты спрашиваешь?

Он развернул передо мной газету, и я только сейчас понял, что вся первая полоса посвящена Джули Бейкер. Там была огромная фотография: она сидела на дереве, окруженном пожарными и полицейскими, и еще несколько маленьких фотографий, разглядеть которые я не мог.

— Можно я посмотрю?

Дедушка поднял газету так, чтобы я смог разглядеть статью.

— Почему она не твоя подруга, Брайс?

— Потому что она... — Я потряс головой и сказал: — Просто ты не знаешь Джули.

— Я бы хотел узнать.

— Почему?

— Потому что она очень сильная личность. Почему бы тебе как-нибудь не пригласить ее?

— Сильная личность? Дедушка, ты не понимаешь. От нее одна головная боль. Она всезнайка, выпендрежница, да еще и жуткая прилипала!

— Так, значит?

— Именно! Именно так! Она преследует меня со второго класса! Дедушка нахмурился, посмотрел в окно и сказал:

— Они живут здесь так давно?

— У меня такое чувство, что они все родились здесь! Он нахмурился еще больше, снова перевел взгляд на меня и произнес:

— Знаешь, не всем так повезло с соседками.

— Тогда они счастливые люди!

Дедушка долго и пристально изучал меня. Я спросил:

— Что?

Но он не ответил. Просто продолжал рассматривать меня, но я больше не мог этого выносить — я отвел взгляд.

Я понимал, что это мой первый настоящий разговор с дедушкой. Его первая попытка заговорить со мной. Но интересен ли я ему? Нет! Он хочет знать о Джули!

Просто встать и уйти я не мог, но мне жутко хотелось поступить именно так. Но я почему-то знал, что если сделаю это, он больше никогда не заговорит со мной. Даже соль не попросит передать. Так что я сидел словно на допросе с пристрастием. Он злится на меня? Но за что? Я ведь не сделал ничего плохого!

Когда я снова посмотрел на дедушку, он протягивал мне газету.

— Прочти это, — сказал он. — И отбрось все предубеждения.

Я взял газету, а дедушка снова уставился в окно. Я понял, что должен уйти.

Я жутко злился, поднимаясь к себе в комнату. Хлопнул дверью, плюхнулся на кровать и бросил газету в ящик стола. Будто мне нужно знать о Джули Бейкер что-то еще!

За ужином мама спросила меня, почему я такой нервный, и постоянно поглядывала на дедушку. Соль и этот вечер дедушке не понадобилась, и это хорошо, потому что я мог ненароком просыпать все на него.

Сестра и папа, как всегда, были заняты. Линетта выбирала изюм из морковного салата, а потом долго стаскивала кожу с куриных крылышек. Папа тем временем завел тоскливый разговор о политике и управлении.

Его никто не слушал, и на этот раз мама даже не притворялась, что слушает. И она впервые не пыталась убедить Линетту, что блюдо гораздо вкуснее, если ничего из него не выковыривать. Мама не сводила глаз с меня и дедушки, стараясь понять, что между нами произошло.

Не то чтобы на меня это сильно подействовало. Да и в конце концов, что я ему такого сделал? Ничего. Абсолютно. Но он, похоже, так не считал. Поэтому я старался почти весь ужин на него не смотреть. А потом я решился.

Он все так же изучал меня. Но взгляд был не злой или серьезный, а мягкий. Какой-то отеческий. Меня это жутко удивило. Да что с ним такое?

Больше я на него не смотрел. И на маму тоже. Я просто уткнулся в свою тарелку и притворился, что слушаю отца. При первой же возможности я извинился и ушел в свою комнату.

Я собирался позвонить моему другу Гэррету, как делал всегда, когда меня что-то беспокоило. И даже набрал номер. А потом просто повесил трубку.

А когда позже ко мне зашла мама, я притворился, что сплю. В жизни так не делал. Но все было так странно. Мне просто нужно было побыть одному.

На следующее утро Джули снова не появилась на остановке. И в пятницу тоже. В школу она ходила, но заметить это было сложно: ее надо было искать специально. Она больше не тянула руку на уроках и не махала учителям в коридорах, чтобы они заметили ее в толпе. Она даже не делала замечаний ученикам, у которых на губе были усы от молока. Она просто сидела. Тихо.

Я говорил себе, что должен радоваться этому, ведь ее словно и вовсе не было, а разве не об этом я мечтал все эти годы? Но, несмотря на это, мне было плохо. Из-за ее дерева, из-за того, что она пошла обедать в библиотеку в одиночестве, из-за того, как покраснели ее глаза. Я хотел сказать Джули, как мне жаль ее платан, но слова так и не сорвались с моих губ.

К середине следующей недели они закончили спиливать дерево. Они даже выкорчевали пень.

Джули по-прежнему не показывалась на автобусной остановке, и в конце недели я узнал от Гэррета, что она ездит на велосипеде. Он сказал, что видел ее пару раз на дороге на этой ржавой развалюхе.

Я надеялся, что она придет в себя. Путь до средней школы был не близкий, и как только она перестанет переживать из-за дерева, то снова станет ездить на автобусе. И я как-то даже поймал себя на том, что высматриваю ее. Не пристально, просто огляделся на всякий случай.

Потом пошел дождь, и я подумал, что уж сегодня то она точно будет на остановке. Но нет. Гэррет сказал, что видел ее на велосипеде в желтом дождевике. А на математике я заметил, что ее джинсы все еще мокрые до самых колон.

После урока я пошел за ней, чтобы сказать, что она снова должна ездить на автобусе, но вовремя остановился. О чем я думал? Эта Джули обязательно поймет все неправильно. Нет, приятель, берегись! Лучше оставить ее в покое.

В конце концов, меньше всего мне было нужно, чтобы Джули Бейкер решила, будто я скучаю по ней.

Платан

Я люблю наблюдать, как рисует мой отец. Точнее, мне нравится слушать, как он разговаривает, когда рисует. Слова звучат так мягко, когда он слой за слоем наносит мазки на свои пейзажи. Но не грустно. Может быть, немного устало.

Студии у моего отца нет, а поскольку весь гараж забит всяким барахлом, которое все считают абсолютно необходимым, но которым никто никогда не пользуется, он рисует на улице.

Ведь именно на улице должны быть самые красивые пейзажи. Только у нас поблизости ничего красивого нет. Поэтому папа постоянно возит с собой камеру. Он каменщик и поэтому много ездит, и всегда готов снять красивый рассвет, или закат, или просто симпатичное поле со стадом коров. Потом он распечатывает снимки, прикрепляет их к своему мольберту и рисует.

Картины у папы хорошие, но мне всегда было немного жаль, что ему приходится рисовать такую красоту на нашем заднем дворе, далеком от живописности. Он никогда особенно не был похож на нормальный двор, и когда я начала разводить цыплят, лучше не стало.

Но когда папа рисует, он ничего этого не замечает. Да он, по-моему, и на фотографии особенно не смотрит. Тут что-то совсем другое. У него иногда бывает такой взгляд, будто он видит нечто, неподвластное обычным людям. И его большие мозолистые руки так липко управляются с крошечной кисточкой, что возникает ощущение, словно они подчиняются какой-то почти сверхъестественной силе.

Когда я была маленькой, папа разрешал мне сидеть, на крыльце рядом с ним, если я вела себя тихо. Сперва мне было очень трудно усидеть на месте, но вскоре я заметила, что через пять-десять минут тишины он начинал говорить.

Благодаря этому я многому научилась у отца. Он рассказал мне массу историй из своего детства и много чего еще — как он получил свою первую работу и как хотел закончить колледж.

Когда я подросла, он по-прежнему много рассказывал о себе, но стал задавать и мне вопросы. Что мы проходим в школе? Какую книгу я сейчас читаю? Что я думаю о том или о другом.

И вот однажды он очень удивил меня вопросом о Брайсе. Почему я так помешалась на Брайсе?

Я рассказала папе о его глазах и волосах и о том, как краснеют его щеки, но не думаю, что мой ответ прозвучал убедительно, поскольку папа покачал головой и мягко сказал, что мне пора научиться видеть весь пейзаж целиком.

Я не очень-то поняла, что он имел в виду, но мне захотелось с ним поспорить. Разве может он понять мои чувства к Брайсу? Он ведь его совсем не знает!

Но место было не подходящим. В конце концов, мы были не в лесу, а на нашем заднем дворе.

Мы немного помолчали, потом папа поцеловал меня в лоб и сказал:

— Правильный свет — это главное, Джулианна.

Правильный свет? О чем он говорит? Попросить разъяснений я не решилась. Я побоялась, что раз ничего не поняла, он решит, что я еще слишком мала. Почему-то мне казалось, что я и так должна была все понять.

Потом папа говорил не о чем-то конкретном, а о своих идеях. И чем взрослее я становилась, тем более философскими становились наши беседы. Не знаю, стала ли философия со временем больше его занимать, или просто он думал, что я уже вполне в состоянии понимать такие вещи.

Большая часть того, о чем папа говорил, просто пролетала мимо меня, но бывало и такое, что я вдруг как бы просыпалась и абсолютно точно улавливала его мысли.

— Картина — гораздо большее, чем просто сумма своих составляющих, — говорил мне папа, а потом принимался объяснять, что корова — это просто корова, луг — это просто трава и цветы, пробивающееся сквозь ветви деревьев солнце — это просто пучок света, но стоит сложить все вместе, получается волшебство.

Я понимала, о чем он говорит, но никогда этого не чувствовала, пока впервые не влезла на платан.

Казалось, это дерево росло на холме целую вечность. Это был большой пустырь, и летом там можно было отлично скрываться от жары, а весной в ветках дерева гнездились птицы. А еще платан заменял нам горку. Его ствол был так закручен по спирали, что по нему можно было отлично скатываться. Мама говорила мне, что это дерево когда-то было очень сильно повреждено бурей, но оно выжило, и сейчас, сотню лет спустя, оно по-прежнему здесь, самое большое дерево, какое она видела за всю свою казнь. «Памятник выносливости», так она его наливала.

Я всегда играла на дереве, но ни разу высоко не выбиралась. Впервые это случилось, когда я училась в пятом классе, тогда мне пришлось спасать воздушного змея, застрявшего в верхних ветках. Сначала я увидела, как змей парит в воздухе, а потом он вдруг исчез где-то в районе холма платана.

Я и сама запускала змеев и знала — иногда они теряются навсегда, а иногда просто дожидаются где-то поблизости, пока ты спасешь их. У меня случалось и так, и этак. И если змея можно спасти, это стоит сделать.

С этим змеем мне повезло. В нем не было ничего особенного, просто классический ромб с голубыми и желтыми полосками. Но он летал так плавно и красиво, что мне захотелось его спасти.

Так что мы с Чэмпом побежали по Колльер-стрит, чтобы найти место, где упал змей, и вдруг Чэмп принялся лаять на платан. Я посмотрела вверх и тоже увидела змея, его голубые и желтые полоски сверкали в ветвях.

Лезть пришлось долго, но я была уверена — это того стоит. Чэмп присматривал за мной снизу, подстегивая своим лаем, и вскоре я уже была так высоко, как еще ни разу не забиралась. Но змей все еще был очень далеко.

Глянув вниз, я заметила подошедшего Брайса.

И по тому, как он смотрел вверх, я сразу же поняла, — это был его змей.

Какая удача, какая удача, что появился этот змей!

Ты сможешь туда забраться? — крикнул мне Брайс.

— Конечно! — ответила я.

И продолжала лезть.

Ветки были толстые, и их было так много, что влезть на самый верх не составило никакого труда. И чем выше я забиралась, тем больше зачаровывал меня открывающийся вид. Я в жизни не видела ничего подобного! Как будто я летела на самолете над крышами, над всеми остальными деревьями. Над всем миром!

А потом я посмотрела вниз. На Брайса. И вдруг у меня закружилась голова и ослабли колени. Да я уже была в целом километре от земли!

Брайс прокричал:

— Ты точно сможешь?

Я задержала дыхание и постаралась успокоиться:

— Без проблем!

А потом заставила себя сосредоточиться на голубых и желтых полосках, смотреть только на них и лезть, лезть, лезть. Наконец я дотянулась до него, я схватила его, я держала змея в своих руках!

Но веревка так сильно запуталась в ветках, что я никак не могла освободить змея.

Брайс крикнул:

— Порви ее!

И мне каким-то чудом это удалось.

Змей был свободен, но мне необходима была передышка, прежде чем начать спуск. Поэтому вместо того чтобы посмотреть вниз, я покрепче схватилась за ветки и взглянула на открывающийся передо мной вид. Поверх домов.

Именно тогда страх высоты исчез и пришло удивительное чувство полета. Парения над землей, купания в облаках.

Вдруг я начала замечать, как чудесно пахнет воздух. Он пах... солнцем. Солнечным светом, травой, ананасами и дождем! Я не могла надышаться, снова и снова вдыхая аромат, чудеснее которого в мире ничего не было.

Брайс снова закричал:

— Ты застряла?

Его голос вернул меня на землю. Я начала аккуратно спускаться и увидела, как Брайс ходит кругами под деревом, чтобы проверить, все ли со мной в порядке.

Когда я оказалась на земле, дрожь от страха, как высоко я забралась, сменилась дрожью от того, что мы с Брайсом были одни.

Одни!

Мое сердце готово было выскочить из груди, когда я протягивала ему змея. Но еще до того, как Брайс забрал змея, Чэмп ткнулся мне сзади в ногу, и я ощутила его холодный мокрый нос на коже.

На коже?!

Я схватилась за ногу и только сейчас поняла, что все джинсы у меня сзади разорваны.

По тому, как нервно рассмеялся Брайс, я догадалась, что он это знает, и на этот раз пришел мой черед краснеть. Он забрал змея и убежал, а я осталась определять степень катастрофы.

Стыд из-за разорванных джинсов быстро прошел, а вот вид, открывшийся с платана, оставил во мне неизгладимые впечатления. Я не переставала думать об этом. Мне хотелось пережить это еще раз. Я хотела снова взобраться на дерево, увидеть, почувствовать. Еще раз.

Очень скоро я совсем перестала бояться высоты и нашла наверху местечко, ставшее моим. Я могла сидеть там часами, просто глядя на мир. Какие дивные были закаты! Иногда пурпурные и розовые, иногда ослепительно-оранжевые, а порой в облаках на горизонте пылало настоящее пламя.

Папины слова о том, что целое больше суммы своих частей, за один день переместились из моей головы в сердце. С моего дерева я видела не просто крыши, облака и ветер.

Это было волшебство.

И я стала гадать, отчего мне так хорошо? Как такое возможно? Почему я так переполнена счастьем и умиротворением? Как одно простое дерево может подарить такое чудо?

Я влезала на дерево при любом удобном случае. В средней школе я делала это почти каждый день, потому что автобус, отвозивший нас в школу, останавливался прямо перед платаном.

Сначала я просто проверяла, насколько высоко я смогу забраться прежде, чем подойдет автобус. Но вскоре я начала выходить из дома очень рано, влезать на свое место и наблюдать за восходом, порханием птиц и ребятами на автобусной остановке.

Я даже пыталась уговорить ждавших автобус ребят влезть на дерево вместе со мной, но они в один голос ответили, что не хотят испачкаться. Отказались от волшебства из страха испачкаться? Я их не понимала.

Маме я не рассказывала, что лазаю на дерево. Она бы обязательно испугалась и сказала, что это слишком опасно. Братья — это братья, им было наплевать.

Оставался только папа. Единственный человек, который мог понять. Но даже ему я боялась рассказать. Он бы рассказал маме, и мне бы запретили вообще подходить к дереву. Так что я молчала, продолжала взбираться на дерево и испытывать нечто вроде светлой грусти от того, что возвышаюсь над всем миром.

А несколько месяцев назад я заметила, что разговариваю с деревом. Это был настоящий разговор, только я и дерево. А когда я спускалась, мне хотелось плакать. Ну почему у меня нет настоящего друга, с кем можно было бы поговорить? Почему у меня нет лучшего друга, как у всех остальных? Да, в школе были ребята, с которыми я общалась, но близких друзей у меня не было. Никому не хотелось лазить на дерево. Вдыхать солнечный свет.

В тот вечер после ужина папа пошел рисовать. Холодным вечером в свете фонаря на крыльце он завершал работу над восходом солнца.

Я надела куртку и села рядом.

Через несколько минут папа спросил:

— Что у тебя на душе, милая?

Ни разу за все время, что я провела, наблюдая за его работой, папа не задавал мне этот вопрос. Я смотрела на него, не в силах говорить.

Папа нанес очередной оранжевый мазок и очень тихо сказал:

— Поговори со мной.

Я вздохнула так тяжело, что даже сама удивилась.

— Я понимаю, почему ты это делаешь, пап.

Он попытался пошутить.

— Может, ты и маме это объяснишь?

— Правда, пап. Я понимаю теперь, почему целое больше суммы своих частей.

Папа перестал смешивать краски.

— Правда? И что же произошло? Расскажи!

И я рассказала ему про платан. Про вид и про звуки, и про цвета, и про ветер, и на такой высоте кажется, будто летишь. Как это похоже на волшебство.

Папа ни разу не перебил меня, и когда я закончила, я взглянула на него и прошептала:

— Ты залезешь туда со мной?

Он долго раздумывал над этим, потом улыбнулся и сказал:

— Я уже староват для этого, Джулианна, но я обязательно попробую. Как насчет этих выходных?

— Отлично!

Я была так взволнована, что, кажется, за всю ночь не проспала и пяти минут. Суббота была уже совсем близко. Я не могла дождаться!

На следующее утро я побежала к дереву ни свет ни заря. Я видела, как за облаками восходит солнце, посылая огненные стрелы из одного конца мира в другой. Я увлеклась составлением мысленного списка того, что должна показать папе, как вдруг услышала внизу шум.

Под деревом остановились два больших грузовика. Очень больших. У одного из них был пустой прицеп, а у другого такая кабинка, которой пользуются электрики, чтобы устранять аварии на высоко протянутых силовых кабелях.

Четверо мужчин разговаривали и пили из термосов, и я чуть не крикнула им:

— Простите, но здесь нельзя парковаться... Это остановка автобуса!

Но прежде чем я успела это сделать, один из мужчин подошел к грузовику и начал выгружать из него инструменты. Перчатки. Веревки. Наушники. А потом бензопилы. Три бензопилы.

Я все еще ничего не понимала. Я смотрела по сторонам, гадая, что же они собираются спиливать. Кто-то из ребят, уже собравшихся на автобусной остановке, указал вверх и стал разговаривать с этими мужчинами. И через несколько секунд он уже указывал прямо на меня.

Один из мужчин крикнул:

— Эй! Лучше спускайся. Мы должны спилить это дерево.

Я покрепче схватилась за ветки, потому что внезапно мне показалось, что я вот-вот упаду. Я с трудом выговорила:

— Дерево?

— Да, давай, спускайся.

— Но кто приказал вам его спилить?

— Владелец! — ответил мужчина.

— Но почему?

Даже с такой высоты я увидела, как он нахмурился.

— Потому что он будет строить здесь дом, и это дерево ему мешает. Ну же, девочка, нам нужно работать!

К тому времени почти все ребята уже собрались на остановке. Они ничего мне не сказали, просто смотрели вверх и иногда говорили что-то друг другу. Потом появился Брайс, и я поняла, что сейчас подойдет автобус. Я присмотрелась, и точно, вот он, всего в четырех кварталах.

Я запаниковала. Что же делать? Я не могла уйти и позволить им спилить дерево!

Я закричала:

— Вы не можете спилить его! Не можете!

Один из мужчин покачал головой и ответил:

— Я сейчас позвоню в полицию. Мало того, что ты нарушаешь границы частного владения, так еще и не даешь нам делать свою работу. Либо ты спустишься сама, либо тебя снимут насильно.

Автобус был уже в трех кварталах. За всю жизнь я ни разу не прогуляла школу, пропускала занятия только по болезни, но сейчас поняла, что не сяду в автобус.

— Вам придется заставить меня спуститься! — завопила я.

А потом меня посетила идея. Они не спилят дерево, если мы все будем сидеть на нем. Тогда они послушаются!

— Эй, ребята, — позвала я одноклассников. — Поднимайтесь ко мне! Они не спилят дерево, если вы все влезете сюда! Марсия! Тони! Брайс! Давайте, ребята, не позволяйте им сделать это!

Но они просто стояли и смотрели на меня. Автобусу остался один квартал.

— Ну же, ребята! Вам не надо забираться на самый верх. Хотя бы на нижние ветки. Пожалуйста!

Автобус остановился прямо у грузовиков, и, когда его двери открылись, все мои одноклассники по очереди забрались в него.

После этого у меня все слилось в одно большое пятно. Помню соседей и полицейских с мегафонами. Помню пожарную лестницу, помню, как какой-то мужчина говорил, что это его чертово дерево и мне лучше спуститься подобру-поздорову.

Кто-то привел мою маму, она плакала и умоляла, но я не спустилась. Я не собиралась спускаться.

Потом появился папа. Он вылез из своего пикапа, поговорил с мамой, а потом в кабинке для электриков его подняли прямо ко мне. И тогда все кончилось.

Я расплакалась и попыталась объяснить ему, какая отсюда открывается красота. Но папа не стал смотреть. Он сказал, что ни один вид не стоит безопасности его маленькой девочки.

Я спустилась с ним, и папа отвез меня домой, но я не могла там оставаться. Я не могла выносить звук бензопил даже на расстоянии.

Поэтому папа взял меня с собой на работу, и пока он укладывал стену, я сидела в машине и плакала.

Я, наверное, целых две недели только и делала, что плакала. Нет, я, конечно, ходила в школу и старалась вести себя как обычно, но на автобусе больше не ездила. Вместо этого я стала ездить на велосипеде, выбирая самый длинный путь, чтобы не проезжать по Колльер-стрит. Мимо кучки опилок, что осталась от самого прекрасного в мире платана.

Как-то вечером я сидела в своей комнате, и вдруг вошел папа, пряча что-то под полотенцем. Я поняла, что это картина, он всегда оборачивал их так, когда возил на ярмарку. Папа сел и поставил картину на пол рядом со мной.

— Мне всегда нравилось это твое дерево, — сказал он. — Еще до того, как ты мне о нем рассказала.

— Да ладно, пап. Все нормально. Я переживу.

— Нет, Джулианна, не переживешь.

Я заплакала.

— Это было просто дерево...

— Не надо убеждать себя в этом. Мы с тобой знаем, что это неправда.

— Но папа...

— Не спорь со мной, ладно? — Папа глубоко вдохнул. — Я хочу, чтобы дух этого дерева навсегда остался с тобой. Я хочу, чтобы ты всегда помнила, что чувствовала там наверху. — Он колебался несколько секунд, а потом протянул мне картину. — Я сделал это для тебя.

Я развернула полотенце, и под ним оказалось мое дерево. Мой прекрасный волшебный платан. В ветвях папа нарисовал огонь восхода, и мне показалось, что я чувствую ветер. А в самых верхних ветках дерева сидела вглядывающаяся вдаль девочка, и ее щеки была красными от ветра. От радости. От волшебства.

— Не плачь, Джулианна. Я хочу, чтобы это помогало тебе, а не причиняло боль.

Я вытерла слезы со щек и высморкалась.

— Спасибо, папочка, — я улыбнулась. — Спасибо.

Я повесила картину напротив кровати. Она была первым, что я видела, просыпаясь, и последним — засыпая. И теперь, когда я могу смотреть на нее без слез, я вижу гораздо больше, чем просто дерево.

Мой взгляд на мир начал меняться.

Трус, трус, трус!

Яйца пугают меня. Куры тоже. Можете смеяться над этим сколько влезет, но я говорю совершенно серьезно.

Все началось с яиц в шестом классе.

И со змеи.

А еще с братьев Бейкер.

Братьев Бейкер зовут Мэтт и Майк, но кто из них кто, я так до сих пор и не научился различать. Они не близнецы, но выглядят и звучат совершенно одинаково, и оба учатся в классе Линетты, хотя один из них, наверное, должен учиться на класс старше.

Только я не могу представить себе учителя, которому хотелось бы два года подряд учить таких маньяков.

Именно от Мэтта и Майка я узнал, что змеи едят яйца. И когда я говорю «едят», то имею в виду, что они заглатывают их сырыми и вместе со скорлупой.

Пожалуй, я бы спокойно прожил всю жизнь без этого змеиного опыта, если бы не Линетта. Она влюбилась в парня по имени Скайлер Браун, жившего в трех кварталах от нас, и не упускала случая поторчать рядом, когда он играл на своих барабанах. Подумаешь, барабаны, мне-то что, верно? Но потом Скайлер и братья Джули собрали группу под названием «Таинственный Зассанец».

Когда мама об этом услышала, с ней чуть истерика не случилась.

— Какие же родители могут позволить своим детям играть в группе под названием «Таинственный Зассанец»? Это ужасно. Это отвратительно!

— В этом-то все дело, мам, — попыталась объяснить Линетта. — Таким образом они пытаются разозлить стариков.

— Ты называешь меня старухой, юная леди? Получается так, ведь меня же это разозлило!

Но Линетта только пожала плечами, говоря тем самым, что мама вольна делать собственные выводы.

— Марш! Марш