Китовая пристань. Наследие атамана Пугачёва
От авторов
Сюжет детектива затрагивает события, относящиеся к XVIII и XIX векам. Поиск убийц известного московского ювелира посвящает читателя в историю смуты, затеянной бунтовщиком и самозванцем Емельяном Пугачёвым на Южном Урале. В ходе розыска сыщику московской сыскной части удаётся распутать историю убийства и пресечь деятельность фальшивомонетчиков.
Детектив является продолжением романов: «Дело о секте скопцов», «Клад Белёвского Худеяра» и «Проклятие старого помещика».
Роман является четвёртым из серии книг авторов, повествующих о жизни и быте общества этого периода, однако полностью самостоятелен в сюжете.
В романе наряду с вымышленными героями присутствуют реальные исторические фигуры, активно влиявшие на развитие общества того времени. Однако авторы не дают им оценку, в отличие от выдуманных героев. Они только констатируют их историческую роль и события, участниками которых явились данные персонажи, импровизируя и предполагая их поведение в духе нравов XIX века. В связи с этим степень ответственности за историческую ценность книги весьма условна.
Посвящается Китову Юрию Ивановичу.
Текст печатается в авторской редакции и пунктуации.
Китовая пристань. Наследие атамана Пугачёва
«…Пугачев с шестьюдесятью казаками пробился сквозь неприятельское войско и прискакал сам-пят в Бердскую слободу с известием о своем поражении. Бунтовщики начали выбираться из Берды, кто верхом, кто на санях. На воза громоздили заграбленное имущество… Пугачев велел разбить бочки вина, стоявшие у его избы, опасаясь пьянства и смятения. Вино хлынуло по улице… Пугачев бежал с десятью пушками, с заграбленною добычею и с двумя тысячами остальной сволочи… В Берде найдено осьмнадцать пушек, семнадцать бочек медных денег и множество хлеба…»
Пушкин А. С. «История Пугачёва». 1833 год.
Пролог
На одной из окраин городка Оренбурга, за забором из остроконечных брёвен стоял центральный тюремный острог. На его территории размещались двадцать две замшелые старые избы, крытые соломой. Внутренняя территория острога, разделённая деревянными заборами на шесть особых участков-зон, была тоскливой, серой и невзрачной. Неспроста делился острог на особые зоны: каждая из них имела собственное предназначение.
На четырёх таких участках стояли по четыре избы-камеры на двадцать – тридцать сидельцев. На одном участке в четырёх избах жили только бабы: ссыльные, осуждённые, подозреваемые, ждущие своего этапа на каторгу. На другом, тоже в четырёх, – проживали свою никчёмную жизнь подозреваемые и подследственные людишки могучей империи, замаравшие себя уголовными деяниями. Следующие четыре избы-камеры занимали ссыльные мужики. Ещё четыре – прочие осуждённые.
Три избы, стоявшие в начале охраняемой территории, принадлежали охране и начальнику острога. Изба для тюремного начальства и проведения дознания была новее всех, да и внутри чистая и прибранная. Справными были и остальные две: изба для хранения оружия, проживания, отдыха тюремной охраны и изба-кухня для приготовления пищи сидельцам и охране, хранения всякого провианта.
Ещё три строения стояли более особо от остальных. Забор между ними и остальным лагерем был повыше и поновее. Но сами избы-камеры за этим забором, наоборот, были самые плохонькие, с подгнившими углами, с самой дырявой соломой на крышах, вросшие в землю.
Занимали эти избы особые людишки, наиболее опасные для спокойствия империи. В двух домах они жили постоянно, а в одной были обустроены две земляные тюрьмы и пять тесных тюремных «чуланов». Земляные тюрьмы представляли собой глубокие ямы-колодцы, больше роста обычного человека, выложенные изнутри и по дну камнем. Сверху на них были положены тяжёлые брёвна и засыпаны землёй. Через небольшое отверстие, которое закрывали железной дверью с замком, вниз подавали скудную еду и воду, вытаскивали нечистоты. Сиделец выживал там на вечно сырой и гнилой соломе в полной темноте, одолеваемый полчищами паразитов и крыс. В чуланах тоже жизнь не баловала, народец в них страдал от тесноты, окон не было, а значит, и воздуха тоже.
Особо плохо было русской зимушкой-зимой. Холода подрывали и уничтожали и без того никчёмное здоровье сидельцев этой особой территории.
Как правило, сидельцы этих двух особых изб-камер были полностью отпетым народцем, не раз учинявшим в период вольной жизни кровавые разбои и грабежи. На их молчаливой совести тяжёлым грузом обычно лежало несколько невинно убиенных: задушенных, утопленных, повешенных и сожжённых. Этот народец уже не поддавался ни увещеваниям, ни предупреждениям о более суровом наказании. Не раз бежали арестанты с каторги и из-под стражи, были наиболее опасными и жестокими как дикие волки.
На оренбургской земле стоял сентябрь 1773 года, ночами уже было прохладно. Однако днём солнце ещё баловало землю и людей своими тёплыми лучами.
По двору особой территории центрального тюремного острога города Оренбурга ходили несколько сидельцев. Одежда на них была изорванной, ветхой, местами оголяла худые синюшные тела. Обуви не было, на правой ноге у каждого, кроме одного человека, были колодки – две половинки деревянного обрубка длиной до аршина с вырезанным в них овальным отверстием для ноги. Обе половинки замыкались замками. Передвигаться в колодках было трудно, люди ходили угрюмо и медленно, периодически спотыкаясь. Может, их думы были сосредоточены на прошлых жизненных неисправимых ошибках и преступлениях, может, они думали о наступающей осени с её дождями и приближающимися холодами.
Один из гуляющих по тюремному замку, шестидесятилетний сутулый мужичок, деревянных обрубков не имел. На обеих грязных и жилистых его ногах висла тяжёлая кованая железная цепь длиной в полтора шага с двумя широкими размыкающимися браслетами на концах.
Этот арестант носил цепные оковы, двигаясь в них медленно и осторожно. Видимо, он был особо опасным, неисправимым, ожидал своей неминуемой смерти в этом остроге, так как человеком он уже явно не считался.
На его измождённом лице, как и было предписано Высоким сенатом Российской империи, стояли клейма в три приёма, на лбу «Во», на правой щеке – «Р», на левой – «Ъ».
Ноздри у этого человека были вырваны вчистую. Ухо сломано и ополовинено. Для всех вечных каторжан, важнейших преступников, обвинённых в татьбе, в разбоях, во всяких воровствах было предписано законами Российской империи иметь такие знаки. От заклеймения и вырезания ноздрей не освобождали ни пол, ни возраст, ни общественное положение.
Всё говорило, что путь исправления и дальнейшей жизни в вольном народе для этого старика закрыт полностью, а значит, и никакой ценности он для общества не представляет.
Однако взгляд этого сидельца был тяжёлым, острым, но совсем не печальным. Видимо, он совсем не собирался становиться на путь исправления. Возможно, верил в свою удачу, так часто его подводившую. Ветер трепал его редкие волосы, оголяя страшное рваное ухо неправильной формы.
Зрелище было тяжёлым, но если более тщательно присмотреться, то можно было увидеть в этом человеке остатки природных сил. Таких, которые судьба даёт совсем не каждому, а редкому созданию, насмехаясь над планами и думами смертных людей.
Вот и сейчас заключённый остановился и лукаво уставился в землю, провоцируя конвойного надзирателя на разговор.
– Чего остановился? Эй ты, не положено, пошёл вперёд, – лениво крикнул конвойный, наблюдавший за прогулкой арестанта.
– Чего-чего! Червячиха ползёт на сносях, рядом с ней барин, вот и боюсь цепью зашибить, – с ухмылкой ответил сиделец, нагло посмотрев в сторону конвоира.
– Эх, ты и дурень, безухий. Какой тебе червяк – барин? Где ты видел червячиху на сносях? – уточнил конвойный рассмеявшись.
– Червяк – настоящий барин, всем барам барин. Не чета вашему губернатору и прочим дворянам. Потому как у него землю даже сам император российский забрать не сможет. Вольный он и богатый! – ответил узник.
– Хлопуша – ты и есть хлопуша. Враль, пустомеля! Иди вперёд, пока чулан не заработал. Эх, только могила тебя выпрямит!..
Глава 1 Нежданная смерть
Майской ночью 1883 года трое неизвестных подошли к небольшому двухэтажному дому, что стоял в Москве на улице Малой Бронной. Ночные посетители носили на голове картузы с козырьком, были одеты в особые лёгкие, тонкого сукна зипуны до колен и шаровары, заправленные в хромовые сапоги.
Это говорило о том, что гости явно имели хороший коммерческий доход, чтобы одеваться добротно и достойно выглядеть в обществе. Возраст ночных гостей был разным, самому старшему можно было дать лет сорок, остальным двум – по тридцать годков. Все трое носили благочестивые бороды и усы.
Старший из ватаги внимательно осмотрел дом, затем улицу, переводя взгляд с правой стороны на левую по всему пространству, прилегающему к дому.
Аккуратный, кирпичный особнячок отличался скромностью. Но это только на первый взгляд, да и то только для того, кто не знал цен на подобные строения в Москве. Особнячок располагался в Белом городе, недалеко от Кремля – сердца Москвы и самой дорогой части города, что касалось жилой застройки. Часть дома была окружена красивым садом, на деревьях которого уже распустились почки. Здание имело два входа, над одним из них красовалась броская взгляду обывателя вывеска:
«Ювелирная лавка Финагенова. Изделия из золота, серебра и других металлов. Работы с бриллиантами и жемчугом. Всё, что угодно дамам и господам. Быстрые сроки изготовления».
На двери второго входа этого же дома имелась другая красивая табличка: «Финагенов И. П.».
Обе таблички были выполнены старославянской вязью с замысловатыми буквами.
– Вот сюда нам и надо, наконец, пришли. Слава Богу, – тихо заявил старший ватаги и уверенно постучался условным стуком в дверь.
В окно с кованой решёткой из-за дорогих штор на первом этаже дома выглянуло заспанное лицо. В течение одной минуты человек разглядывал ночных гостей и после этого наглухо закрыл шторы. Через несколько минут дверь без всякого шума и скрипа открылась, как будто бы в спящем доме этих поздних посетителей ждали и знали.
Трое ночных гостей, вновь осторожно осмотревшись по сторонам, вошли в ювелирную лавку.
– Входите, только тихо. Не шумите, наверху приказчик спит. Запозднились вы, как добрались, Бажен Василич? – уточнил человек в ночном халате.
Это был хозяин дома, известный ювелир Финагенов Илья Прокопьевич: чуть полноватый мужчина в возрасте за пятьдесят лет, среднего роста, плотного телосложения, с проседью и большой лысиной, с надменным взглядом и хитроватыми глазами на круглом лице.
– Бог не без милости, человек не без счастья. Добрались по дороге, она путь завсегда каждому укажет, кто ходить по ней желает и умеет. Мало-маненько устали, но к делу это не относится. Мы от его степенства Кита к тебе, Илья Прокопьевич. Просит он объясниться, что за причуды такие? Три месяца мы на лунной реке сидели и ждали. Все песни в ожидании твоей доброй воли и обещанного слова возгудали, а когда получили обещанное, не обрадовались подарку. Подумали, может перепутал нас степенный Илья Прокопьевич с мужланами московскими? Может, не уважает нас? Может, прогневили мы его чем плохим ненароком? Но не смогли поверить в эту грусть-печаль! – угрожающе уточнил старший из гостей, по имени Бажен Васильевич.
Илья Прокопьевич насупился, но продолжал слушать говорившего гостя, не перебивая.
Старший, сделав паузу, внимательно и жёстко посмотрев на Финагенова, через минуту продолжил: «Поэтому Кит и говорит: „Навестите-ка его степенство. Спросите, чем мы перед ним провинились? Чем неудовольствие вызвали? Вроде не поперешничали, договор исполняли полностью“. Вот мы и прибыли в намеченный день. Может, ответишь, хозяин, почему договор не исполняешь?»
– Не могу понять, о чём вы говорите? Перед уважаемым Китом я не виноват. За прошлый заказ с вами полностью рассчитался. Тридцать тысяч отдал, как и договаривались. Неужто не доставили? Доверенный приказчик прибыл и сказывал, что деньги в руки Киту отдал, он их принял и расписку дал. Расписка у меня имеется, в надёжном месте схоронена. Какие ко мне претензии, или вы шутите? – надменно уточнил хозяин.
Однако его глаза выдавали испуг от неясных претензий, предъявленных ему ночными гостями. Видимо, в обвинениях таилась некая опасность, о которой он прекрасно был осведомлён.
– Нашей вины, Илья Прокопьевич, перед тобой тоже нет. Я тебе в прошлый раз товар доставил сполна. Договор мы с тобой обсудили и нашли общее понимание. Но не всё получилось, как хотелось, жизнь по-другому приказала думать. Так что твоя вина на сегодня перед нами имеется. А дело вот в чём.
Правильно ты говоришь, что деньги привезли, так и было. Но только беда с ними, ошибка вышла. Деньги-то фальшивые прибыли. Мы их в Уфу повезли по указу Кита, желал он вложить в коммерческое дело совместно с одним купцом. Однако при проверке выяснилось, что они рисованные, фальшивые. Еле уговорили этого купца шум не поднимать. Что на это скажешь? – уточнил старший, внимательно посмотрев в глаза хозяина.
– Не может быть этого, Бажен. Враньё и поклёп! Я честно коммерцию веду! Меня вся Москва знает как добросовестного и порядочного коммерческого человека. Думаю, что вы обмануть меня решили, нажиться на мне, вот и берёте на испуг. Только не на того напали, не желаете иметь со мной торговый интерес, тогда убирайтесь. Ступайте рыбу ловить на свой Ай.1 Коммерческие дела с вами больше вести не желаю, – ответил ювелир, медленно направляясь к лестнице, ведущей на второй этаж дома.
– Да ты не кипятись, Илья Прокопьевич. Мы эти деньги тебе обратно привезли, забери их, а нам отдай Катькины золотые империалы, тогда и обиды ни у кого не будет. Каждый при своём интересе останется. Мы согласны уйти со своим товаром, а ты останься со своими деньгами, – с этими словами один из ночных гостей по имени Бажен вытащил из-за пазухи свёрток и бросил его на высокий чайный столик, стоявший в гостиной возле стены.
– Откуда я вам золотые монеты обратно возьму? Они же уже проданы! Чего мелете! – рассерженно закричал ювелир.
– А нам это зачем знать? Ты нам деньгу обратно отдай, и останемся в друзьях, – спокойно заявил Бажен.
– Пошли вон отсюда, лапотники, оборвыши уральские! Вы кому условия ставите, босота? Я к самому обер-полицмейстеру вхож. Меня вся Москва знает! Попрошу кого надо, и в порошок вас сотрут мигом. Васька, иди сюда, встреть этих неуёмных гостей! – злобно закричал хозяин.
На круглом бабьем лице Финагенова отразились гнев, жадность и страх одновременно. Выговаривая ночным гостям неприятные слова, брызгая слюной, Илья Прокопьевич медленно отодвигался от них, всё ближе подходя к лестнице второго этажа.
Ювелир больше не пытался любезно разговаривать с гостями, как при начале встречи, видимо, приняв для себя какое-то новое невозвратное решение.
Со второго этажа по лестнице спешно сбежал приказчик с револьверами в обеих руках и направил их на ночных гостей.
Все трое посетителей стояли спокойно и уверенно, внимательно смотря на хозяина лавки и приказчика. В глазах ночных гостей не было ни страха, ни удивления, возможно, они ожидали подобной встречи. Только старший из ночных посетителей пронзительно посмотрел в глаза каждому из сопровождающих его товарищей, а затем медленно и угрожающе перевёл взгляд на хозяина ювелирной лавки.
– Пошли вон! Иначе перестреляем всех и скажем, что ограбить пытались. Вот и всё, это вам не у себя порядки строить, пугачёвщину затеяли! Здесь порядки московские, кто с деньгой, тот и человек! Империалы вам подавай, я с вами сполна расплатился. Откуда я знаю, когда вы деньгу подменили и офальшивили, – вновь крикнул Илья Прокопьевич, ободрённый появлением верного приказчика с револьверами.
– Вот ты как заговорил, а ранее любезным был, уважительным, хлебом и солью встречал. Сейчас совести совсем нет. Предлагаю миром разойтись, а то плохо будет! – спокойно заявил старший ватаги.
– Хватит мне здесь ваши сказки сказывать. Пошли вон, подобру и поздорову. Последний раз прошу, иначе худо будет. Считаю до десяти, затем Васька стреляет, – заявил ювелир, подавая знак приказчику.
– Может, в последний раз поговорим как люди? – уточнил Бажен, обращаясь к хозяину ювелирной лавки.
– Раз, два, три, четыре, пять… – начал считать Илья Прокопьевич.
Потом остановился и закричал: «Нет, так дело не пойдёт! Никуда вы не уйдёте. Сейчас полицию будем вызывать. В участок вас, наглецов. Сообщу, что ограбить хотели меня ночные воры и фальшивомонетчики. Да просчитались. Мне поверят, а при вас как раз фальшивые деньги имеются. Вот вы и попались, вам ничего не остаётся, только молчать, а если признаетесь в изготовлении империалов, тогда вам каторга. Всё против вас, я надолго проучу Кита. Чтобы больше и думать не смог присылать ко мне таких гостей. На каторге и сгниёте. Васька, дай мне один револьвер и стреляй в потолок, свисти в свисток, а я пока их постерегу».
Ювелир взял у приказчика один из револьверов и наставил его на гостей. Но приказчик выстрелить не успел. Два остро отточенных ножа, виртуозно брошенные помощниками Бажена, вошли в горло хозяину и его верному приказчику. Оба беззвучно рухнули на пол, кровь хлынула и медленно залила пол вокруг бездыханных тел.
– Кит наказывал подобру разойтись, но подобру не получилось. Что дальше делать будем, Бажен Василич, может, обыщем дом? – уточнил один из помощников.
– Нет, копаться в его вещах нам не с руки, нам чужого не надо. Наши монеты всё равно в доме просто так не найти. Я думаю, или они проданы, или надёжно спрятаны. Бумажки фальшивые здесь пусть валяются. Пока поживём в белокаменной, подождём. Через день-другой брата его навестим, а сегодня предупредим для страха. Или настоящие деньги пусть отдаст, или наши монеты вернёт. Ножи забирайте и револьверы тоже, пригодятся в хозяйстве. Пойдём, а то скоро светать начнёт, – спокойно ответил старший ватаги.
Оба помощника хладнокровно подошли к трупам, вытащили ножи, вытерли их об одежду покойников и спрятали у себя в рукавах одежды. Один из них забрал револьверы.
Старший ватаги оглядел комнату, затем подошёл к столику, взял лежащий на нём карандаш и что-то написал прямо на стене большими буквами. Затем достал из кармана свёрток и ещё какой-то малый предмет и бросил их рядом с трупами.
– Может, не надо, Бажен Василич, бахвалиться, опасно это. И так за убийство ювелира и приказчика Кит по головке не погладит. Он завсегда против убийств, без его воли грех на душу взяли. Дюже недоволен будет! – заявил один из подручных, укоризненно покачав головой.
– Это я брательничку ювелира весточку написал, пусть знает наших, бояться будет. А что Кита касаемо, то не вашего ума дело, меня поболе слушайте. Может, вскорости я сам для вас рыбой-китом стану. Его жизнь не вечна, пора нам в свои руки дела брать. Перечить станете – и с вами будет так, как с ювелиром, – ответил Бажен.
– Воля ваша, Бажен Василич! – уважительно и с некоторым страхом ответил подручный.
Все трое ночных посетителей вышли из ювелирной лавки, хорошенько прикрыли дверь и нырнули в подворотню. Тёплая ласковая майская ночь укрыла грешников от людских глаз.
Глава 2 Год 1773. Оренбургский острог
В небольшую арестантскую избу поочерёдно и медленно входили шестеро мужичков в заштопанных, ветхих и грязных лохмотьях, называемых одёжкой. Видимо, никому не хотелось возвращаться в затхлое строение, пропахшее человеческой вонью и испражнениями. Были они разного возраста и комплекции, но одежда у всех имела общее сходство – портки, рубахи да зипуны в грязи, дырах и заплатах. Пятеро арестантов имели на ногах деревянные колодки, а один – тяжёлую кованую железную цепь длиной в полтора шага с двумя широкими размыкающимися браслетами на концах. Следом шёл бравый конвойный, зорким взглядом наблюдающий за каждым подопечным. Хоть и находились сидельцы внутри Оренбургского острога, однако доверять им не стоило. Каждый из них являлся известным и отъявленным мерзавцем и душегубом.
Изба была простой и неухоженной. Пол земляной, утоптанный ногами не одного десятка тюремных арестантов. Нары с тюфяками, полуразвалившаяся печь в углу, стол из грубых досок с двумя лавками, ведро для параши – вот и весь обиход жалкого приюта уголовников империи. Идущий следом за сидельцами конвойный, устав ожидать, пока все войдут в тюремную избу, громко и нетерпеливо закричал:
– Шевелись, страдальцы, двигай телесами! Обед у меня, обед уже стынет. Идёте, как к куму на блины.
– Ишь какой нетерпеливый, мы же все братья во Христе. Не торопи, ногам больно – колодки не валенки. В них не мягко! – крикнул ему в ответ один из сидельцев, тот, что был самым старым, без ноздрей и со сломанным ухом.
– Братья! Какие мы братья?! Государев солдат сиделому псу братом быть не может. С вами, как с собаками: одной рукой мосол кажи, а в другой плеть держи. Эх, Хлопуша, смерти на тебя нет, всё забавничаешь, – громко засмеявшись, ответил всё тот же конвойный.
– Погодь, сволочь! Бывает, даже волк всех овец собрать не может. Придёт ещё наша песня, – заворчал всё тот же каторжный.
Сказал он это тихо, так, чтобы солдат не расслышал. На его измождённом лице появилась ничем не скрываемая ненависть. Желваки нервно заиграли, седые брови заходили ходуном, заставляя играть буквы «В», «О», «Р», «Ъ» молчаливый и ужасный танец презрения.
Все шестеро арестантов, устало и натужно ковыляя, вошли. Дверь за ними закрылась, с другой стороны послышались лязг закрывающегося замка и шаги уходящего конвойного.
– Ты бы, Хлопуша, потише болтал. Хочешь, чтобы шмон нам устроили или прогулки лишили за угрозы охране? Так, что ли? – злобно спросил один из сидельцев, играя кадыком на худой синюшной шее.
Это был Жердяй, беглый солдат, неоднократно сидевший в тюрьмах и острогах. Базарный вор, конокрад и тайный разбойник, промышлявший грабежами на дорогах. Его подозревали в нескольких убийствах торговых людей на уральских трактах. Однако пока бездоказательно, так как живых жертв не имелось. А товарищей по грабежам и убийствам никак найти не могли. Следователи подозревали, что он их время от времени менял. Возможно, лишал их жизни, закапывая в тайге, и заводил новых. Поэтому и осудить на каторгу возможности не имелось. В связи с чем и держали его по разным острогам уже больше двух лет.
Был Жердяй выше всех ростом. Одет получше и выглядел поздоровее. Видимо, поэтому желал претендовать на особое место в иерархии арестантского мира этой избы-камеры, стоящей на оренбургской земле.
Каторжный старик с рваными ноздрями вдруг ещё более ссутулился, стал почти горбатым, как подзаборный кот, но от этого стал ещё страшнее. Он оглядел избу, заглянул в глаза товарищей и, поняв, что имеет поддержку, заявил:
– Слышь, малец, для кого Хлопуша, а для кого Афанасий Тимофеич. В какое же время ты подрос, чтобы зубоскалить? Пока по тюремному двору на прогулке шлындал? Вскочил, что пузырь от дождя! Как же ты старшому перечить вздумал? Аль умишко ветер напрочь унёс? – сквозь зубы проговорил Хлопуша.
Он одарил Жердяя тяжёлым, острым и непокорным взглядом. Седые жидкие волосы растрепались на неровной с далёкого детства голове, показывая рваное кусками синюшное ухо. В руке старика оказался острый кованый гвоздь длиной с ладонь, загнутый на пример рыбного крючка.
– Я тебя старшим не выбирал. Подчиняться не собираюсь, – злобно ответил Жердяй, отходя на всякий случай от опасного старика.
– Ладно, Тимофеич, забудь. Давай ка в зернь и гуська! На сказки, а! Не хватало братскую кровушку пустить. Жердяй погорячился, – поспешил вступиться один из сидельцев, пытаясь пресечь ссору.
Хлопуша промолчал, задумчиво посмотрев из-под клеймёного подлобья на говорившего товарища по нарам. А Жердяй вызывающе сплюнул на земляной утоптанный пол и направился прямиком к своим нарам, исполняя старую уркаганскую песню:
«В тайге глухой одиноко могила стоит.
Цветики Божии нежно и робко цветут.
Жалобно птички день целый и ночку поют.
Тихо кругом!
Добрые люди, молитеся за упокой —
За упокой погребенного в тайге глухой!
Тихо кругом!
Путник усталый, присядь над могилою тут,
Тихо молись! И тебя, может, ждет здесь приют.
Тихо кругом!»
– Давай в закладную, согласен. Вместе нам тесно, а врозь грустно. Эх, язык мой – враг мой, прежде ума рыщет, беды ищет. Не будем о плохом вспоминать. Оно с нами и ест, и спит, и думы думает. Доставай кости, погоняем быков, – заявил Хлопуша, присаживаясь на нары.
Он тут же превратился в обычного скитальца, волей судьбы попавшего в острог. Если не знать сути отчаянной души этого каторжного, можно было бы принять его за обычного крестьянина, волей случая оказавшегося под замком.
Один из сидельцев достал два кубика, сделанные из костей неизвестного животного, на гранях которых имелись цифры от единицы до пяти. Один бок куба был пустым. Эти игровые приспособления назывались ещё и «быками». Для удобства игры убрали тюфяк, набитый соломой, с нар и перевернули три доски низом кверху.
Там углём на плоской поверхности были нарисованы многочисленные незамысловатые фигурки, а между ними неровные линии, обозначавшие дороги. Между каждой фигурой имелось ровно десять рисок. Суть древней игры была проста и незатейлива. Игроки поочерёдно шли по условному пути, шагая ровно на столько шагов, сколько выпадало при броске «быка», проходя путь между фигурами, каждая из которых имела своё значение. Среди них, при понимании сути этой игры, можно было различить следующие. Конь разрешал перейти сразу на пять рисок вперёд. Мост через реку позволял добавлять два хода. Жареный поросёнок добавлял сил игроку ровно на три хода. При попадании на бутылку самогона игрок пропускал бросок, а окно с двумя полосами, обозначавшее губернскую тюрьму, и окно с решёткой, считающееся каторгой, лишали игрока двух и четырёх бросков подряд. Были тут и другие символичные изображения: полицмейстер, доносчик, губернатор, базар, бордель, пчельник с ульями и прочие. Суть игры заключалась в следовании гуськом, друг за другом. Поэтому игра и называлась «гусёк».
Начали азартно играть впятером. Каждый имел собственную фишку, слепленную из мякоти хлеба, поставив на кон вечернюю пайку еды. Вдруг раздался приглушённый разговор у двери избы, лязгнул замок. Сидельцы засуетились, бросили тюфяки на доски, уселись в благопристойном виде, повернув головы к входной двери. Вошли трое, старший острога – унтер-офицер и двое незнакомых господ в приличном виде.
– А ну, сычиная порода, встать! В ряд становись, грудь вперёд, – громко приказал унтер-офицер – старший охранной команды.
Сидельцы нехотя и без уважения к начальству приподнялись, построились, озадаченно осматривая прибывших высоких чинов. Стояли как могли. Кто вперёд нагнувшись, кто в бок наклонившись, кто назад откинувшись. Не особо привычны были уголовники к воинскому строю. Какие господа прибыли, зачем и по какому делу, было неизвестно. Сами гости не представились, а унтер-офицер секрет раскрывать не торопился. Однако арестанты ничего хорошего для себя от нежданных гостей не ждали.
Один из прибывших прошёлся вдоль строя арестантов, второй остался на месте. Видимо, брезговал подходить к грязным мужикам.
– Вы бы, ваша милость, не ходили так близко. Неровен час, вша перескочит или болезнь какая прилипнет, – заявил старший охранной команды.
– А на вас, что же, вша не прыгает? – уточнил тот господин, что был ближе всех к арестантам.
– Мы привычные, служба! Рисковать – наше дело! Императрице-матушке честно служим, не жалея животинушки, – не задумываясь ответил унтер-офицер.
– Нам тоже не до покоя. В трудный час для государства о вшах думать не с руки. Не ты один честно служишь! – ухмыльнувшись, заявил незнакомый господин, стоявший в сторонке.
– Была бы шуба баранья да ленивая баба Меланья, враз вши заведутся, – тихо вставил Хлопуша.
– Кто таков? Что за старый наглец?! – спросил господин, услышав прибаутку.
– Это каторжный сиделец Афанасий Соколов по прозвищу Хлопуша. Промышлял с шайкой в Москве, да и в других городах был замечен. Хоть и не признаётся. Местный, проживал в Бердской слободе, что недалече от Оренбурга. Семейный, дитя имеет. Пять лет назад попался на грабеже, лошадь увёл. Был бит и не раз, трижды бежал…
– Хватит, потом про него расскажешь, коль спрошу. Если мы тут каждого уркагана так награждать воровскими регалиями будем, так до утра не разберёмся. Давай побыстрее, в двух словах, – потребовал господин, что был ближе к понуро стоящим арестантам.
Унтер-офицер подтянулся, стал строже и собраннее. Видимо, прибывшее начальство являлось высокого ранга. Дальше он говорил немногословно, называя только, в чём обвиняется арестант, сколько времени просидел и куда будет вскорости переправлен из острога. Когда очередь дошла до Жердяя, тот нахально, не боясь гостей и старшего охраны, заявил:
– Возьмите меня, господин хороший, я любому за вас глотку перегрызу. Может, получится искупить вину и прощенье пред обчеством отмолить.
Прибывший чин оглядел высокого и крепкого сидельца. Затем бросил внимательный взгляд на своего товарища, как бы спрашивая совета. Тот покачал головой в знак несогласия. Было явно видно, что двое господ прибыли не просто так, а имеют некую цель, известную только им обоим.
– Значит, из местных жителей, знающих дороги и пути, тут только Хлопуша? – уточнил чин у унтер-офицера.
– Точно так, – ответил тот.
– Сколько же годков тебе, старик? Мясо-то у тебя внутри имеется или одна кожа и кости остались? Щёлкни по лбу, тут же и скопытишься, – ухмыляясь, задал вопрос Хлопуше неизвестный господин.
– Как говорится: «Был крепкий дуб, а стал банный сруб. Время прибудет, и того не будет». Это я лицом стар, как бездомная собака, а душой мал, как глупый щенок. Всего-то шестьдесят годков стукнуло. А для чего господин хороший интересуется? Если на службу к себе взять желаете, то не ошибётесь. Могу чиновником в любом ведомстве трудиться. А то сижу в остроге, отдыхаю каждодневно, и лениться уже лень. Почём зря пропадаю! – язвительно ответил зубоскал.
– За что прозвище такое получил? Пустобрёх, что ли? – язвительно уточнил всё тот же гость.
Старик подумал и серьёзно заявил:
– Нет, господин хороший. Пустобрёх – это пёс, который на луну лает, а вора не замечает. Я же человек умный, книги читать люблю. Как прочту мудрёное слово, так глазами хлоп да хлоп. Хлоп да хлоп. Оттого и прозвали меня Хлопушей.
Оба чиновника поджали губы, даже не пожелав ответить на задиристый тон арестанта, вышли из избы. Дверь закрылась, замок тоже.
Один из сидельцев немедля подбежал к двери и, приложив к ней ухо, прислушался. Через минуту глаза его расширились от удивления. Выждав ещё некоторое время, он с некоторым таинственным видом сообщил:
– Эх, мать честная! Не простые господа к нам в гости заходили, аж целые коллежские советники.2 Сказали, что такой старик, как ты, Тимофеич, им и нужен. Дело у них до тебя секретное, даже унтеру не стали рассказывать. А по поводу Жердяя оба господина против, здоров больно. Говорили, что вместо пользы вред принести может. Зачем и почему – не расслышал. Обещали вскоре вернуться. О каком-то Пугачёве, кровавом злодее, воре и убивце, с унтер-офицером рассуждали. Неужто к нам в острог подселят?
– Эх, Хлопуша, тебе умереть спокойно не дадут. Не житьё, а каторга. Может, дела какие старые вскрылись, разбой или убийство? – посетовал один из сидельцев.
– Умирать – не лапти ковырять: лёг под образа да выпучил глаза, и дело с концом. А я ещё погуляю, душой молод пока, вот смерть и не берёт. Коль такие чины приходили, знать Хлопуша в цене, – ответил мудрый арестант.
Глава 3 Московский сыск
Майским утром 1883 года, не успев расположиться в рабочем кабинете после прибытия на службу, Евграф Михайлович Тулин был вызван к начальнику сыскной полиции Москвы, коллежскому советнику Николаю Никифоровичу Струкову.
В приёмной находился дежурный надзиратель Фёдор Фёдорович Плашкин, по случаю исполнявший в этот день обязанности секретаря.
– Как дела поутру, уважаемый Фёдор Фёдорович? Не знаете, зачем я понадобился так рано нашему уважаемому начальнику? Неужели что-то стряслось настолько ужасное, что Николай Никифорович изменил план обычных утренних докладов, – с улыбкой уточнил сыщик.
– Ваше высокоблагородие, откуда же мне знать. Это вы – коллежский асессор и приятель господина начальника, а я вот сижу здесь и лишних людишек в кабинет без спроса не пускаю да бумажки туда-сюда отношу и приношу.3
Вот отдежурю и опять на сыскные дела. Единственное, что могу вам ради уважения сказать, что рано утром, час назад, из управления обер-полицмейстера Москвы, от самого генерала-адъютанта Козлова какую-то важную и срочную промеморию доставили нарочным.
Николай Никифорович уже был на месте, значит, сразу и прочёл. Потом о вас спрашивал, уточнял – прибыли вы на службу или нет. Видимо, очень видеть вас желал.
– Спасибо вам, Фёдор Фёдорович. Как детишки, как супруженька? – уточнил Тулин.
– Благодарствую за заботу, Господа Бога незачем гневить, всё удачно, – ответил надзиратель.
Московская сыскная часть была создана сравнительно недавно, в 1881 году. В штате числилось тридцать восемь чиновников, надзирателей и помощников на всю Москву. Все служащие сыскной полиции относились друг к другу с уважением, независимо от чинов. Совместные рискованные дела по розыску всяких злодеев, убийц и прочих криминальных личностей сопутствовали взаимопомощи и товарищеской поддержке.
Некоторое время посудачив с Фёдором Фёдоровичем об общих делах и знакомых, сыщик вошёл в кабинет начальника, предварительно постучавшись.
– Позвольте войти, ваше высокоблагородие? Прибыл по вашему вызову незамедлительно, как Конёк-горбунок. Как только вы изволили сказать: «Встань передо мной, как лист перед травой», я тут как тут, – весело заявил Тулин.
– Заходите, давно жду! Всё вас, милейший Евграф Михайлович, тянет на запрещённые цензурой сказки и книги. Кстати, вы же знаете, что сказка про Конька-горбунка с 1830 года запрещена цензурой для публики. Чего только вы не читаете, страшно подумать, чем интересуетесь.
Прыжова, члена организации «Народная расправа», революционная кличка – Благовещенский, находящегося в ссылке, читаете. Нигилиста Нечаева, анархиста и террориста, читаете. На лекциях демократичного Чичерина вместе с графиней Бобринской-Брежнёвой были замечены. Да и приятель ваш, граф Бобринский, брат Ольги Владимировны, весьма либерален и отличается свободой суждений. Что от вас далее, батенька, ждать? – совсем не зло, с мягкой улыбкой произнёс Струков.
– Вам не угодить, Николай Никифорович! Вы сами требуете, чтобы любой служащий сыскной части был не только порядочным в отношении обывателя, но грамотен и образован. Как нам бороться с угрозами престолу, если мы сами не будем знать, что пишут наши недоброжелатели? Прыжов, кроме участия в различных революционных кружках, ещё и историк. Автор многих работ по народному быту и жизни. А уж в отношении Бориса Николаевича Чичерина вы совсем загнули. Кто же знал, что господин Чичерин, голова города Москвы, избранный год назад с разрешения и благоволения Императора Александра III, государю дерзить станет. Пятнадцатого мая присутствовал на императорской коронации, а шестнадцатого мая, выступая на обеде городских губернских голов по случаю принятия монархом всей полноты власти, высказался за конституцию. За что и отстранён от управления городом. Ольга Владимировна обожает его лекции, ничего не могу поделать. Желание женщины, тем более графини, – закон для настоящего дворянина, – спокойно ответил Евграф.
– Не злитесь, я шучу. Присаживайтесь. Имеется очень серьёзное поручение обер-полицмейстера. Некую промеморию доставили поутру, – заявил Струков и пригласил сыщика к столу.
Присев напротив Тулина, Николай Никифорович начал разговор: «Вчера ночью был убит ювелир с Малой Бронной, некий Финагенов Илья Прокопьевич. Вместе с ним убит и приказчик. В лавке по непонятным причинам ничего не тронуто. Скорее всего, убийцы даже ничего и не искали, что очень странно.
Рано утром дворник по привычке решил поприветствовать хозяина. Но тот, по своему обыкновению, в установленное время, лавку не открыл. Дворник заподозрил неладное, начал стучать в дверь. Не дождавшись ответа после длительного стука, вызвал городового. Тот по прибытии вошёл в лавку, увидел два трупа и раскрытый свёрток с деньгами, лежащий возле покойников, о чём немедленно сообщил в полицейское управление. Затем прибыли околоточный надзиратель и частный пристав района. Трогать ничего не стали. Сообщили в управление обер-полицмейстера, а оттуда нарочным прибыла промемория. Вот, прочтите».
С этими словами Струков передал документ Евграфу Михайловичу. Тот развернул лист бумаги и начал читать:
«Секретно. Управление обер-полицмейстера города Москвы.
Приказываю немедля приступить к расследованию злодейского убийства ювелира Финагенова и его приказчика.
Определить для расследования и сыска лучших сыщиков. Группу возглавить непременно одному из помощников по особым поручениям начальника сыскной части.
Убийство имеет большое общественное обсуждение в различных кругах общества.
О ходе расследования докладывать еженедельно, прибытием лично начальника сыскной части коллежского советника Струкова по понедельникам в пятнадцать часов.
Отсутствие результатов дела может привести к негативным служебным перспективам вплоть до освобождения от должности.
Обер-полицмейстер г. Москвы, генерал от кавалерии А. А. Козлов».
– Прочёл? – уточнил Николай Никифорович.
– Прочёл. То, что этим должна заниматься сыскная часть в связи с дерзким убийством, не вызывает никаких нареканий. А вот прочая озабоченность обер-полицмейстера весьма удивительна. Что же за человечище такое покойный ювелир, если лично генерал Козлов о нём так беспокоится? Что известно об этом Финагенове? – уточнил сыщик.
– На место преступления я направил старшего надзирателя Кротова Егора Егоровича. До вашего прибытия он будет находиться при ювелирной лавке, проведёт первичный осмотр места преступления, опрос соседей и возможных свидетелей. Кстати, вы с ним старые приятели, и у вас вдвоём очень хорошо получается разгребать разные замысловатые убийства. Поэтому отдаю его вам в группу по розыску убийц ювелира. Кроме того, надзиратель Фёдор Фёдорович Плашкин поступает к вам в распоряжение. Он сегодня служит дежурным надзирателем.
Что касаемо личности убитого, то разные слухи ходят по Москве. Некоторые людишки болтают, что они скопцы или очень близкие к ним товарищи. Другие говорят, что тайные старообрядцы и ростовщики. Третьи связывают их с кругом спиритистов высших слоёв московского общества. Денег уж больно много для их профессии, разбогатели сравнительно недавно и очень быстро. Видимо, и на взятках не экономят, поэтому так и любимы. Значительные фигуры в нашем городском beau monde – бомонде. Вхожи в высший свет, несмотря на свою незначительную профессию.
– Почему они? – уточнил сыщик.
– Потому что их два брата Финагеновых, а убитый – старший из них. Оба именитые ювелиры, оба богаты и имеют хорошую клиентуру. Младший брат в Арбатской части ювелирную лавку содержит. Там же у него и квартира имеется.
Приступайте, Евграф Михайлович, немедля к расследованию и сыску убийц. Информируйте хотя бы через день. Видите, как обер-полицмейстер закусил. Возраст у меня уже, а на моё место много желающих. Любая ошибка, и вмиг отправят в отставку. С чего начнёте?
– Всё предельно ясно. Сейчас от вас поеду на Малую Бронную, в дом ювелира. Всё сам, своими глазами и осмотрю. Затем навещу второго брата в лавке в Арбатской части. Там уже и выводы буду делать, что и как.
– Слышал я, что венчание назначено у вас с графиней на месяц июнь. Правда или нет? – уточнил Струков.
– Ничего от вас не скроешь, Николай Никифорович. Думаем об этом, в течение недели примем решение. Вас, милостивый государь, обязательно пригласим. Позвольте откланяться.
– Желаю удачи, Евграф Михайлович. Жду с хорошими новостями.
После того как сыщик вышел от начальника сыскной полиции, путь его следовал на улицу Малая Бронная. С собой он забрал надзирателя Фёдора Фёдоровича Плашкина. Дело ему представлялось лёгким и необременительным по срокам.
Глава 4 Год 1773. Бунт Пугачёва. Оренбург
Оренбургский губернатор, генерал-поручик Иван Андреевич Рейнсдорп находился в весьма подавленном состоянии. Ему ежедневно доносили о страшной смуте, происходившей в землях, находящихся под его надзором, вольном и зловеще смелом движении императора-самозванца Емельки Пугачёва на город Оренбург.
В тягостном настроении, молча и сосредоточенно он сидел за канцелярским столом в своём кабинете, устремив тяжёлый взгляд на красивый серебряный прибор с чернильницей.
Сзади, со спины, на него, на оренбургского губернатора, с портрета гордо и жёстко смотрели глаза государыни-императрицы Екатерины II.
Иоганн Генрих Рейнсдорп, а по-русски – Иван Андреевич, удручённо думал: «Это надо же такое придумать, самозванец Емелька, мужик-лапотник, хоть и казак, возомнил себя государем Петром III, давно умершим.4
Уму непостижимо, как может беглый донской казак возомнить о себе такое? Какая бесподобная наглость! Да в моей родной Дании такое было бы никогда невозможно! Несмотря на то что я с семнадцати лет на российской военной службе, привыкнуть к огромным территориям этой страны и к загадочному характеру русской души никак не могу. С начала сентября самозванец беспокоит территории вокруг города Оренбурга. Собрал, говорят, больше пятисот казаков и где-то в ста верстах от города кочует. Разбойник захватил Илецкий городок, и его встретили там колокольным звоном и хлебом-солью. Как такое может быть?
Склонил к себе тамошних казаков, привёл их к присяге своему безродному имени. Местные казаки выдали ему начальствующего атамана Портнова, и самозванец его тут же повесил. За что повесил, почему? Без государственного суда, как такое возможно?
Пьёт и гуляет от души, люто зверствует, казнит верных слуг государыни, празднует победы. Народец его поддерживает, участвует в казнях и подрыве устоев власти. Пользуясь случаем, самозванец мстит вечным обидчикам – дворянам. Пограбить купцов и богатый люд тоже не забывает. На сторону самозванца перешёл казачий полк атамана Ивана Творогова. В разгулах своих самозванец похваляется взять многие крепости, в первую очередь крепостицы Рассыпную, Нижнеозёрную, Татищеву и Чернореченскую. Переписку ведёт с киргиз-кайсацким ханом Нурали, требует от хана в заложники сына и вспомогательное войско. А хан киргизский всем пытается угодить. Разбойнику обещает во всём помочь, дать войско и провиант. А в то же время в письмах ко мне, к губернатору, просит вернуть аманаты бежавших рабов, помочь деньгами, вернуть скот и тогда убеждает, что ни один воин его войска не встанет под знамёна Емельки. Да много чего, пользуясь бедой в государстве Российском, просит. Крепостёнки эти, Рассыпная, Нижнеозёрная, Татищево, да и все остальные, – и не крепости совсем. Так, деревни с плетнями да двумя-тремя пушками. Мятежник Пугачёв их возьмёт без всяких трудностей. Эх, справлюсь ли?
Сегодня уже двадцать седьмое сентября, должны доставить записку от преданных людей о поведении бунтовщика Пугачёва.
Вот напасть! Вот беда! И так не лучшая земелька для губернаторства, а тут ещё и эти горести. Откуда взялся на мою голову этот разбойник и самозванец Пугачёв? Надо решение принимать, да как его принять? Боязно ошибиться! Конечно, в городе почти три тысячи войска и семнадцать пушек. Однако риск большой при применении против бунтовщика всех войск скопом потерять такие силы. На казаков и башкирцев надежды нет, могут предать. Если потеряю всех враз, то чем город защищать буду? Как поступить, чтобы город не сдать врагу и самозванца изловить? Ничего умного в голову не приходит. Нет, надо командами действовать, частью сил. Это будет правильнее».
Приняв некоторое решение, генерал встал и подошёл к большому зеркалу, стоящему в углу. Осмотрел фигуру, отражаемую в нём. Зеркало показало вельможу с благородным и высокомерным лицом, человека, умудрённого жизнью, участника многих войн, заслуженно получившего все звания и награды.
«На войне всё проще. Вот он – враг, а вот он – друг. А здесь всё неясно. Ещё несколько месяцев назад бунтовщики были покорны, являлись законопослушными слугами империи, а сегодня враги престола. Теперь надо принуждать казаков идти против единокровных, регулярных солдат – выступить против крестьян и башкирцев. Сложно это, не желает народ особо сам промеж собой воевать и грызться.
В прошлом году разогнали яицких казаков-бунтовщиков, провели следствие. Наказали зачинщиков, сослали на каторгу, вроде бы, навели порядок. Ан нет, снова бунт против трона, против государыни. Появился раскольник Пугачёв, поднял народ», – продолжал думать губернатор, подойдя к резным шахматам, стоящим на столике.
– Разрешите войти, ваше высокопревосходительство? – уточнил помощник губернатора, он же адъютант.
– Заходите. Что у вас нового? Не поступало ли донесения о движениях и зверствах разбойника?
– Эстафета, ваше высокопревосходительство, прибыла. Пугачёв разбил бригадира, барона Билова, и полковника Елагина, захватил крепость Татищеву. Солдаты, барон и полковник оборонялись отчаянно, но казаки перешли на сторону самозванца, предали присягу и государыню. После захвата в плен по приказу Пугачёва Билову отсекли голову, а с полковника Елагина, с живого, содрали кожу. Доносят, что из него вынули сало, и этим салом бунтовщики мазали свои раны. Жену полковника Елагина изрубили. Его дочь Пугачёв взял себе в наложницы. Офицеров, оставшихся в живых после сражения, повесили. Многих солдат и преданных престолу башкир расстреляли картечью в поле. Над жёнами офицерскими снасильничали, а после и удавили их. Четыреста солдат с конницей, которые были с бароном, уничтожены или рассеяны. Калмыки, татары, башкиры для борьбы с самозванцем так и не собрались, приказы и предписания не выполнили. Гарнизон крепости Татищевой тоже порублен или разбежался. Всего бунтовщики захватили тридцать пушек. Многие сотни казаков и солдат примкнули к войску самозванца. Хан Нурали активно поддерживает Пугачёва. Правда, воинов не даёт, выжидает, пока побаивается. Везде самозванец выставляет себя истинным государем. Глупый народ верит, что он царской крови. Во многих избах накрывают столы, располагают ковры. В городках и сёлах звонят колокола при его появлении, а глупый народец встречает с преклонёнными непокрытыми головами, падает на колени. Везде он слушает людей, приводит их к присяге, вешает непокорных, назначает атаманов и старшин. Самым известным и преданным самозванцу является казак Зарубин по прозвищу Чика, он же фельдмаршал армии. Самозванец при народе называет его графом Чернышёвым. Казак Шигаев является у них графом Воронцовым. Казаки Овчинников и Чумаков – графья Панин и Орлов соответственно, – доложил адъютант.
– Откуда такие новости, можно ли им верить? – уточнил встревоженный губернатор.
– От майора Крузе, коменданта крепости Чернореченской. Прислал с надёжным человеком и просит скорейшей помощи.
– Сейчас все просят помощи. Каков же подлец этот Пугачёв! Своих друзей-разбойников и воров именами первых вельмож государства назвал. Креста на нём нет, а глупому народу всё едино: где белый лебедь, а где – грязная скотина. Небось не все верят? Что скажешь?
– Верят те, кто вообще неграмотен. Остальные делают вид, что верят, просто выгоду чувствуют в нарушении порядка власти. Обогащения и свободы желают, с врагами квитаются, чёрную злобу удовлетворяют, – задумчиво заявил адъютант.
– О переписке самозванца с киргизами мне известно. Собирай воинское присутствие, на нём всё и обсудим. Новости плохие, хуже нет.
Через некоторое время в кабинете губернатора собрались военные и гражданские чины правления, проживающие в городе Оренбурге.
– Рад приветствовать вас, господа! Простите великодушно за вечернее беспокойство, но дело не терпит отлагательств. Емелька Пугачёв идёт на Оренбург, того и гляди возле города будет. Грозится все крепости взять по дороге, а верных слуг нашей государыни Екатерины повесить. Многих уже живота лишил, никого не жалеет. Ни героических офицеров, ни жён, ни детей. Да и нас с вами не пожалеет. Больше тысячи казаков с ним, много беглых каторжан, восставших крестьян, башкирцев. А ну, прочти эстафету, – сердито и строго заявил губернатор, приказывая адъютанту прочесть донесение вслух перед всем присутствием.
Адъютант громко и медленно зачитал эстафету с трагическими сообщениями. После озвучивания тревожных новостей в зале совещаний присутствия воцарилась гробовая тишина. Военные и гражданские чины управления губернией задумались.
Многие прятали глаза от губернатора, никто не желал высказываться первым. Обеспокоенность за свою личную жизнь, жизнь общественных семей и город была в мыслях каждого, но ответственность брать на себя мало кто желал.
– Что делать будем? – прервал тихое сидение высоких чинов губернии Иоганн Генрих Рейнсдорп, он же Иван Андреевич.
Начали поочерёдно высказываться. Вначале робко, но затем всё активнее.
В ходе совета выработали многие решения. Разломать мосты через реку Сакмару и пустить вниз по реке, чтобы остановить скорое движение бунтовщиков. Привлечь обывателей для защиты города, поправить старые оборонительные сооружения, построить новые. Собрать артиллерию в единый кулак для лучшего применения.
Были приняты и многие другие решения, имеющие своей целью обезопасить город от захвата самозванцем и его шайками.
Когда большинство присутствия покинуло зал совещания, по собственной воле остались двое из близких к губернатору гражданских чинов управления, коллежские советники Мясоедов и Тимашев.
– Вы что не покинули собрание? Неужели есть ещё предложения? – удивлённо уточнил губернатор.
Оба кивнули головами в знак согласия.
После некоторых раздумий один из них робко предложил:
– Есть у нас мыслишки. Не знаем, умные или нет, но смелости набрались донести их до вас. Может быть, ваше высокопревосходительство, направить в шайку Пугачёва увещевательные манифесты. Письма специальные.
Объявить народу правду надо. Многие и не знают, что Емелька самозванец. Никак не государь Пётр III, а беглый донской казак. Авось и поможет, чем чёрт не шутит, отколем от него народец. Всё проще будет справиться с ним! По частям к закону привести и обуздать».
– Мысль в этом есть, но кого пошлём? Кто сможет пробраться и распространить правду? Да сам при этом не попасться? За какие награды? Говорят, что самозванец крут, за малейшую провинность жёстко карает, жизнь людишек не жалеет, – уточнил губернатор, досадно махнув рукой.
– Есть у нас каторжный один, пропащая душа, безмозговая голова, солдатскими прикладами все мозги выбиты, двадцатый год законы государевы нарушает. В оренбургском остроге сейчас, в оковах сидит под надзором, на вечные работы определён. Он сможет пробраться, а вы ему прощенье и хороших денег пообещаете! А там дальше видно будет, дать прощение, отдать деньги или нет.
– Кто таков? – вяло уточнил генерал.
– Каторжный и клеймёный, сиделец Афанасий Соколов по прозвищу Хлопуша. Бывший крестьянин Тверского уезда. Промышлял с шайкой в Москве, там был пойман, бит и отправлен в солдаты. С военной службы самовольно бежал, занимался конокрадством. Вновь был пойман, бит неоднократно кнутом, сослан на житьё в город Оренбург.
Тут женился, проживал в Бердской слободе, что недалече от Оренбурга. Пять лет назад опять попался на грабеже богатого местного татарина. После этого был опять бит кнутом, ноздри за преступления вырваны, на лице клеймёные знаки поставлены. Трижды бежал с сибирской каторги, из Тобольска.
Был пойман и опять бит кнутом. Сейчас приговорён к оренбургскому острогу навечно. Сын у него здесь прижит, в Бердской слободе. И жена там же проживает. Заложниками будут его усердия и верности слову.
Хлопуша окрестности города и дороги хорошо знает, не заблудится. Ему есть о чём думать, для кого стараться. Если не заслужит прощенья, то сгниёт в остроге. А ему уже почти шестьдесят лет, последний шанс ему Господь Бог даёт прощенье заработать. Думаем, он это оценит и перечить не будет, – наперебой заявили коллежские советники Мясоедов и Тимашев.
– Ну что же, есть в этом мысль! Готовьте письма и манифест. Сами его и научите, как и что делать. Если и пропадёт, то невелика потеря. А если и предаст нас, перейдёт на сторону бунтовщика, то польза от него самозванцу Пугачёву невелика. Дрянь и грязь, а не человечишка, вечный каторжник без судьбы и счастья. В шестьдесят лет какая от него польза? Изрезан, поломан жизнью и каторгой. На ладан, небось, дышит после стольких темниц и каторг. Сам потом посмотрю на него. Действуйте, одобряю! – устало ответил губернатор.
– Подготовим и вам доложим, – ответил коллежский советник Мясоедов.
– Всё исполним в лучшем виде и вам доложим, – ответил коллежский советник Тимашев.
– Да, вот что ещё. Если сможет, пусть подожжёт порох и пушки из полезного боя выведет, коней потравит. Если сделает, тогда не только прощение заслужит, но денежное вознаграждение хорошее получит. А если самого самозванца Емельку покалечит, отравит или убьёт, тогда денег втройне ему достанется, – добавил губернатор и махнул рукой, показывая, что аудиенция закончена.
Оба чиновника поклонились и, довольные тем, что угодили начальству, вышли из кабинета. Высокомерно осмотрев адъютанта, гордо направились по домам. Им уже в мыслях представились награды и благоволения за столь удачную мысль по пресечению бунта и смуты.
Глава 5 Фальшивые деньги
Прибыв на Малую Бронную, сыщик остановил извозчика, не доезжая до дома Финагенова. Вместе с надзирателем Плашкиным Евграф дальше пошёл пешком, чтобы осмотреть улицу и прилегающие дома.
Возле дома убитого стояла небольшая толпа обывателей. Медленно подойдя к ним, сыщик подал секретный знак надзирателю вести себя тихо и незаметно, чтобы не мешать досужей болтовне собравшихся. Полицейские пополнили группу зевак и прислушались к разговору.
– Подхожу я утром к дому, осмотрел, как обычно, ювелирную лавку. Смотрю, все замки на месте. Убрался возле неё и пошёл к следующему крыльцу. Подхожу и вижу, что дверь вроде как приоткрыта. Я стучать начал, вначале потихоньку, затем сильнее.
Однако на стук никто не отозвался. Тогда я дверь толкнул и в прихожую вошёл, кричать начал, хозяев звать. Что, думаю, за чертовщина, не может быть, чтобы никого не было. Набрался смелости и вошёл в гостиную. Ба, а там два трупа лежат! Сам ювелир и его приказчик, бедняги! Я бегом к околоточному надзирателю, рассказал ему про беду. А дальше уже и полиция приехала. Грозный такой дядька, Егором Егоровичем зовут. Строгий, жуть. Как меня допрашивал, страх один. Думал, не отпустит, в тюрьму отправит.
Жаль Илью Прокопьевича, какой редкой души был человек. Курицу обидеть не мог, на каждый большой праздник подарок жаловал, и приказчика, Мишку, жаль! – делился своими мыслями, вздыхая, дворник.
– Так и есть. Добрый был человек, порядочный, всегда вовремя расплачивался за молоко, – добавил один из горожан, по виду молочник. Вывод о том, что этот человек именно молочник, можно было сделать по тому, что рядом с ним стояла телега с тарой для молока.
Все присутствующие обыватели закивали головами в знак согласия, горестно вздыхая.
– Одна моя знакомая, Анастасия, кухарка у господ, что через два дома живут, видела убийц. Сказывала мне, что ночью заприметила она издали трёх мужиков, больно быстро проходивших по улице, только лиц из окна не разглядела, – поделилась своей новостью одна из стоящих бабёнок.
– Вот и свидетель появился. Это хорошо, а то обычно попридумывают, кто во что горазд. Было или не было, всё в одну кучу. Народ у нас такой, балабольный.
Полиция обязательно найдёт преступников. Что думаете, никто ничего не �