Собиратель лиц
© Дарская А., перевод на русский язык, 2021
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021
* * *
Посвящается Веге и Кастору.
Ваши имена — в звёздах.
1
Мужчина двигался быстро, скользя вдоль голых кустов и деревьев. Казалось, что февральский ветер дул со всех сторон одновременно, впиваясь ему в щёки тысячами крошечных игл. Он затянул завязки на шапке, чтобы та села на голове поплотнее, и осмотрелся.
Вблизи крепости Кастеллет сегодня никто не бегал и не выгуливал собак. Вот уже несколько дней подряд температура колебалась около нулевой отметки, то опускаясь, то поднимаясь, словно речная волна. Ветер дул так сильно, что, казалось, наступила самая холодная зима столетия. Копенгаген совсем обезлюдел, словно город-призрак.
Мужчина остановился и прислушался.
…Тишина.
Ни сирен, взрезающих однообразный гул города. Ни синих проблесковых маячков, мерцающих в полутьме.
Он поднялся на самую вершину насыпи и оглядел гавань, которая раскинулась перед штаб-квартирой компании «Мэрск», и парковку у ресторана «Толбоден». Увидев, что парковка пуста, он нахмурился и посмотрел на часы.
Ну и где их черти носят?
Мужчина достал пачку сигарет из внутреннего кармана и присел на корточки возле одной из крепостных пушек. Хотел щёлкнуть зажигалкой, но руки до того заледенели, что кожа на них уже приобрела восковой оттенок и они казались мёртвыми. Он стал выпрямлять и сгибать пальцы, чтобы восстановить кровообращение, и заметил кровь — маленький лилово-чёрный полумесяц под ногтем на указательном пальце.
Он лениво попробовал выскрести запёкшуюся кровь, но вскоре бросил и снова занялся зажигалкой. Как только удалось её зажечь, он сразу же засунул руки в карманы и плотнее сжал сигарету губами, не прекращая нетерпеливо ходить туда-сюда и то и дело бросая взгляд на парковку.
Да давайте уже, чёрт побери!
Он не любил тишину. Ожидание всегда делало его беспокойным, у него начинало сосать под ложечкой. Лучше уж чем-нибудь заниматься, постоянно быть в движении. Тишина давала время на размышления, возвращала его туда, где дым стоял до того плотный, что приходилось пробираться на ощупь мимо мёртвых, искалеченных тел. К крови, которая текла у него из глаз и бежала по щекам, к тишине. К парализующей тишине, которая следовала за взрывом, пока они — те, кто мог, — выползали из пыльной тьмы и собирались вокруг разрушенного здания.
Окаменевшие. В шоке.
Если бы он только мог освободиться от этих воспоминаний. Отпустить их, как связку воздушных шаров, и смотреть, как они исчезают, пританцовывая, в небе и наконец полностью скрываются из виду.
Мужчина вновь посмотрел вниз, на «Толбоден», и заметил серебристую «Ауди», которая подъехала к зданию и остановилась. Двигатель не заглушили; вылетавшие из нагретой выхлопной трубы газы клубились облачками. Дальний свет фар один раз моргнул, давая понять, что можно идти.
Наконец-то!
Мужчина начал спускаться к машине, но на полпути к подножью крепостного вала нечто заставило его сбавить скорость. Он прищурился и пристально посмотрел на мост, перекинутый надо рвом, который опоясывал крепость.
Затем остановился.
На середине моста стоял кто-то, почти совсем неразличимый в сумерках: лишь силуэт человека в капюшоне с оранжевым рюкзаком за спиной. Мужчина замедлил шаг, увидев, что фигура замерла в странной позе, нагнувшись вперёд. А остановился он, когда понял, что этот кто-то крепко держит ребёнка.
Мальчик, с виду лет восьми-девяти, безвольно свешивался с моста, а человек с рюкзаком держал его, вцепившись в пуховик. Человек что-то говорил, но из-за ветра ничего не было слышно.
Мужчина снова взглянул на машину, которая настойчиво моргнула фарами ещё раз. Нужно было торопиться, но…
Он опять посмотрел на мост. Руки, державшие куртку мальчика, разжались.
2
Клиника располагалась на заднем дворе в заросшем плющом здании, которое будто бы с любопытством заглядывало за стену замка Фредерика VIII. Из окна приёмной Элоизе Кальдан была видна покрытая инеем верхушка купола Мраморной церкви и гвардейцы, которые, как лунатики, ходили кругами по площади перед королевской резиденцией Амалиенборг.
Она взяла в руки глянцевый журнал и, листая его, нервно покачивала ногой. От волнения у неё покалывало в пальцах, а отсутствующий взгляд блуждал по репортажам с показов мод и рекламе кремов для лица. Всё так поверхностно, только и дел, что превозносить подростковую анорексию, прикрыв это красивой обёрткой.
Кто вообще читает эту чушь?
Она бросила журнал и огляделась.
Помещение как будто сошло с обложки какого-нибудь калифорнийского каталога интерьеров. Оно было выдержано в коньячных тонах, на общем фоне выделялись только суккуленты в громадных глиняных горшках. Стены украшали плакаты и литографии всевозможных размеров и форм. Они висели так плотно, что посетитель едва угадывал под ними асфальтовый оттенок самих стен. На полу лежал кремового цвета ковёр в берберском стиле, который завершающим штрихом связывал все элементы воедино. Всё было до того красиво, что легко было и забыть, зачем, собственно, ты сюда пришёл.
И всё же…
В приёмной ожидали ещё два пациента. Пожилой худой мужчина и девушка с молочно-белой кожей и огромными светло-серыми глазами. Элоиза дала бы ей не больше восемнадцати лет и очень хотела бы верить, что та пришла сюда по иной причине, нежели она сама.
Высокий светловолосый мужчина в белых кожаных штанах и мятно-зелёной футболке выглянул в приёмную, и девушка сразу выпрямила спину. Она втянула ноздри, надула губки и выпятила их, слегка приоткрыв рот, как для поцелуя, стараясь, чтобы они выглядели полнее. Получилось такое выражение лица, будто она почувствовала дурной запах.
«Привычка к селфи», — подумала Элоиза. Одно из самых странных изобретений нашего времени.
— Элоиза?
Она встала.
Теперь оставалось только дотерпеть.
Врач жестом пригласил её в смотровую. Заглянул в медицинскую карточку на мониторе компьютера и перевел взгляд на Элоизу.
— Илоиза… Вы беременны?
Он неправильно произнёс её имя. В таком виде оно звучало неприятно. Как-то напряжённо. Элоиза поправляла врача каждый свой визит к нему вот уже четыре года. В этот раз она не стала этого делать и просто сказала:
— Да, похоже на то.
— У вас раньше были беременности?
Она покачала головой и протянула ему тест, который лежал у неё в сумке. Две красные полоски. Одна была отчётливой, вторая пастельной и неяркой, как бледная радуга, но вполне различимой, если смотреть на тест издалека.
Врач взглянул на него и кивнул:
— Результат, похоже, положительный. Я так понимаю, вас это сейчас не вполне устраивает?
— Да, это не входило в планы.
Он кивнул и сел за белый блестящий стол.
— Да, и такое бывает.
Элоиза села напротив и поставила сумку на старый паркет. Пол не меняли с момента постройки здания, он был покрыт мелкими трещинками, какие бывают на старых супницах, и уже пошёл волнами, так что стул под Элоизой слегка покачивался.
Врач тепло улыбнулся, подчеркивая, что она может говорить с ним абсолютно откровенно. Ямочки у него на щеках были похожи на отпечатки пальцев на глине, а его глаза без тени смущения были устремлены на неё. Ей понадобилась пара лет, чтобы понять, что их магнетическое сияние и прямой взгляд не были направлены исключительно на неё. Он не флиртовал, он был искренне заинтересован в её здоровье. К тому же блеск его сине-зелёных глаз перекликался с блеском полированного кольца из белого золота на безымянном пальце.
— Согласно той информации, которую вы предоставили, когда звонили сегодня с утра, вы примерно на пятой неделе. Верно?
Элоиза опустила взгляд и кивнула. Во всяком случае, такой результат выдал сайт для беременных, который она нашла в интернете.
— Это хорошо, — сказал врач. — Дело в том, что в Дании медикаментозный аборт возможен в первые семь недель беременности. С восьми до двенадцати недель возможно только хирургическое прерывание.
Элоиза вновь подняла глаза.
— То есть нужно ложиться в больницу?
— Да. Это кратковременное хирургическое вмешательство, тем не менее всегда лучше избегать наркоза, если есть такая возможность. Поэтому я дам вам вот это…
Он протянул Элоизе таблетку из упаковки, на которой зелёными буквами было написано «Мифегин».
— Вы примете её, когда мы подтвердим ваш срок, и беременность будет гарантированно прервана.
Он сделал пол-оборота на офисном кресле и добавил привычные пару строк в медицинскую карту.
— Я выпишу вам рецепт на 50 мг «Диклона», он способствует расслаблению мышц, и препарат под названием «Сайтотек».
Пока он говорил, сердце Элоизы билось как-то непривычно, неровно.
Беременность будет гарантированно прервана…
Во что она ввязалась? Как она, чёрт побери, вообще очутилась здесь?
— Процедура займёт не больше пары часов, и обычно всё проходит нормально, — продолжал врач. — Однако всё равно лучше выделить на это целый день, и чтобы кто-нибудь был рядом, пока это происходит. Я не припомню: есть ли у вас молодой человек, который сможет за вами присмотреть?
Элоиза покачала головой:
— И да, и нет. У нас всё… сложно.
Врач сжал губы и понимающе кивнул:
— Так обычно и бывает. Для большинства это непростая ситуация.
Элоиза посмотрела на таблетку на своей ладони и подумала про Мартина.
Она знала, что известие о ребёнке привело бы его в восторг. Мартин обрадовался бы и преисполнился ожиданий сверх всякой меры, а их отношения перешли бы на следующий уровень: он понуждал бы её двигаться вперёд семимильными шагами, а ей бы захотелось сделать шага три назад.
Элоиза предпочитала, чтобы всё оставалось как есть. Или, вернее, как было. Их отношения были забавными, милыми и, что самое главное, всё ещё ни к чему не обязывали. Но потом ей стало казаться, что с каждым днём они всё больше напоминают тикающую бомбу. Отсчёт начался с появлением двух полосок на тесте, и перед внутренним взором Элоизы уже мигали красные цифры, показывавшие время, которое оставалось до судного дня. Эта дрянь взорвётся, какой бы провод она ни решила резать — хоть красный, хоть синий. Это она знала.
Врач внимательно смотрел на Элоизу, пытаясь верно истолковать сдержанный язык её тела.
— Если вы сомневаетесь, вы можете, конечно, подождать…
— Я не сомневаюсь.
— Ладно, но тогда давайте посмотрим, какой у вас всё-таки срок?
Он подбородком указал на кушетку и надел очки в пластиковой оправе стального цвета. Стёклышки очков смотрелись на удивление маленькими на его широком лице.
— Такой домашний тест может быть неточным, а нам нужно быть уверенными, что ваш срок не больше восьми недель.
Элоиза сделала глубокий вдох и сняла куртку.
Тишину в комнате нарушало лишь тиканье секундной стрелки часов, висевших над кушеткой, и размеренное дыхание врача.
Сама Элоиза задержала дыхание.
Она лежала, отвернув лицо от изображений на мониторе, она боялась, что никогда не сможет стереть их из памяти, если увидит хоть на мгновение. Целую неделю она старалась не представлять себе, что там внутри, но по ночам ей спалось очень неспокойно, она вертелась волчком на мокрых от пота простынях и видела во сне маленькие ручки и ножки. Пальчики на них. Шею со складочками.
И никогда не видела лица.
Каждый раз в том месте, где заканчивалась шея, было лишь бесформенное пятно. Вогнутая поверхность, без контура, без цвета, как будто у ребёнка вместо головы была тарелка.
Что бы это значило?
Что она не хотела продолжать род Мартина? Что она приходила в ужас от мысли о продолжении своего собственного?
Элоиза никак не могла перестать думать, передаётся ли зло по наследству.
Могла ли у кого-то в крови притаиться гнильца, как дремлющая клетка, которая способна проявить себя через поколение или два. Ей ни при каких обстоятельствах не хотелось предоставлять своё тело для такого эксперимента.
— Так, Илоиза, — сказал врач, — он уже довольно большой. Посмотрите сюда…
Элоиза нехотя повернулась.
— Вот здесь мочевой пузырь, здесь желудок… — Врач указывал на экран, на котором была видна непонятная чёрно-белая масса. — А это матка, видите?
Элоиза положила голову набок и тупо уставилась на кляксу перед собой. Это мог быть ультразвук чего угодно: человеческого мозга, коровьего желудка… Или Юпитера! Разницы она бы не увидела.
Он нарисовал пальцем небольшой круг вокруг пятнышка в форме арахиса.
— Вот, видите? По всей видимости, вы правы насчёт пяти недель, плюс-минус пара дней.
Элоиза кивнула и отвела взгляд.
— Всё в порядке? — спросил он и отключил монитор. — Ситуация прояснилась?
— Да. — Она приподнялась на локтях. — Но я вообще-то хотела спросить о другом. У меня уже довольно долгое время неприятное потягивающее ощущение в теле…
Врач снял латексную перчатку, из-за чего в воздухе образовалось облачко талька, и кивнул, чтобы она продолжала:
— Расскажите поподробнее.
— Не знаю, как объяснить. Что-то у меня… не в порядке. Хожу как потерянная, как будто в тумане, мысли мельтешат в голове. И это уже давно, мне кажется. Несколько месяцев. Задолго до вот этого, — она кивнула на живот.
Врач снял очки с носа двумя пальцами и положил их в карман футболки, внимательно глядя на Элоизу.
— Вы сказали «неприятное ощущение». Вы имеете в виду какого-то рода беспокойство?
— Да.
— На грудь давит? Учащённое сердцебиение?
Она кивнула.
— А чем вы занимаетесь, Илоиза? — постоянно это неправильное произношение. — Вы журналист, не так ли?
— Да.
— Значит, вы напряжённо работаете?
— Ну, пожалуй, да.
— Вы берёте работу на дом?
Элоиза пожала плечами.
— А разве не все так делают?
Он скрестил руки на груди и прикусил нижнюю губу, оглядывая Элоизу.
— Похоже на стресс. У вас в последнее время не было сложных периодов в жизни?
Элоиза ощутила покалывание в висках, а воспоминания забурлили в ней, как пузырьки метана в болоте: руки, сжимающие её шею; дети с погасшими глазами; буквы, высеченные на могиле её отца…
Воспоминания, от которых сердце Элоизы почернело и покрылось льдом.
Сложный период?
— Можно и так сказать, — ответила она, садясь.
— Ваши симптомы являются показателями стресса, — сказал врач и сложил руки на груди. — Но я бы всё равно предложил сдать анализы на замедленный обмен веществ, так что давайте возьмём кровь на всякий…
Его прервали два сильных удара в дверь. Не дожидаясь ответа, немолодая секретарша просунула ярко накрашенное лицо в дверь.
— Извините, что прерываю, Йенс, но вам звонят. — Она указала на телефонный аппарат, стоявший на светлом столе работы Ханса Вегнера[1] в другом конце помещения. — Из школы. Говорят, это важно.
Врач нахмурился, и вертикальная морщинка пролегла посередине лба.
Он обернулся к Элоизе и виновато улыбнулся:
— Извините, если вы не против, я…
Элоиза махнула рукой:
— Конечно.
Он закрыл за собой матовую стеклянную дверь, которая разделяла кабинет на две части. Элоиза слышала, как он быстро идёт к телефону.
Она посмотрела на таблетку, которую всё ещё сжимала в руке. Та размокла от пота и начала расплываться на ладони, так что линия жизни Элоизы покрылась белой порошкообразной массой. Она положила таблетку на маленький железный поднос и краем уха слушала ответы доктора за дверью.
— Алло? Да, это я. Нет, он должен был… Который сейчас час, вы говорите? Значит, он освободился минут двадцать назад и, думаю, сейчас уже спускается по лестнице. Это может быть надолго… А может, он сразу пошёл на спортивную площадку с Патриком с продлёнки, я знаю, что они сегодня договаривались. Вы там проверяли?
Элоиза встала, надела брюки и взяла свою кожаную куртку.
— Нет, — продолжил доктор, — никто его не забирал. В этом я, во всяком случае, уверен, потому что сегодня его должна забирать жена, а она ещё на работе, и… Да, но я не могу… Ладно. Да, хорошо. Выхожу!
Элоизе было слышно, как он повесил трубку и набрал номер.
— Привет, это папа. Ты где? Перезвони сразу же, как услышишь моё сообщение, хорошо?
И ещё один звонок.
— Это я. Ты забирала Лукаса?.. С продлёнки только что звонили, он после школы не появлялся?
Элоиза улавливала в его голосе панику, нараставшую с каждой фразой. Она взглянула на фото в рамке, стоявшее на подоконнике. На нём врач выглядел моложе, чем сейчас, но Элоиза узнала его мягкий взгляд и твёрдую линию подбородка. Он обнимал красивую загорелую женщину с русыми волосами, одетую в летнее кремовое платье на бретельках. Между ними стоял ребёнок, на вид лет трёх-четырёх, и восторженно размахивал итальянским флагом.
— Я сейчас выезжаю туда, — прозвучало за стеклянной дверью. — Давай немного успокоимся, он же, чёрт возьми, должен быть где-то там.
Тревога в его голосе ещё больше убедила Элоизу, что она никогда не смогла бы так жить. В страхе. С той ответственностью, которую означает появление ребёнка. С той уязвимостью, которую он привнесёт в её жизнь.
Лучше уж ничего не чувствовать.
Она забрала таблетку с подноса, завернула её в салфетку и сунула в карман. Затем повесила сумку на плечо и вышла.
3
Вой пожарной сигнализации сдёрнул детектива Эрика Шефера на землю с тех облаков, в которых он витал, стоя у кухонной раковины.
Он стукнул по кнопке сигнализации кулаком размером с поме́ло и выключил тостер. Удручающий запах холодного пластика ударил в нос, когда он открыл холодильник и разочарованно уставился на полупустые полки.
Внутри не было ничего, кроме пачки масла, банки джема и литра жирного молока, которые они с Конни купили в магазине «7/11», приземлившись в аэропорту Каструп минувшим вечером.
Он выставил всё на стол и вытащил вибрирующий телефон из заднего кармана. Звонила Лиза Августин, его напарница из Отдела по раскрытию преступлений против личности.
— Да-алло?
— Привет, это я, — оживлённый голос Августин прогремел из динамика.
Шефер скривился и отдёрнул трубку от уха.
— Доброе утро, — пробормотал он.
— Ну, вообще-то уже добрый день! У тебя джетлаг?
Шефер проворчал что-то в ответ.
— Как ваша поездка?
— Поездка хорошо, — ответил он и осторожно вытащил подгоревший хлеб из тостера. — Я, чёрт возьми, остался бы там навсегда.
Он соскоблил ножом гарь с хлеба. Крошечные чёрные частички зависали в воздухе вулканической пылью и бесшумно опускались на столешницу. Они напомнили ему чёрный песок на пляжах острова Сент-Люсия в Карибском море, где они с Конни провели последние пять недель в своей хижине на пляже Жалузи Бич. Это был дышащий на ладан деревянный дом приглушённого розового цвета с белыми ставнями на окнах, с пальмами, жёлтыми олеандрами и манговыми деревьями на заднем дворике.
Он уже скучал по ним.
Они приезжали на остров, где родилась и выросла Конни, все двадцать девять лет их знакомства, и Шефер уже начал предпочитать тамошнюю жизнь копенгагенским будням. Но всегда находилось что-то, что заставляло его сесть на самолёт и вновь взять курс на Данию. Каждый раз он говорил Конни, что его влечёт туда отнюдь не работа, и тогда она снисходительно улыбалась. Она любила его достаточно сильно, чтобы позволить повернуть историю так, как ему хотелось.
А Лиза Августин — нет.
— Да ерунда! — засмеялась она. — Ты по мне скучал, признавайся!
Шефер проигнорировал это замечание.
— Чего звонишь?
— Хотела узнать, ты едешь?
— Через десять минут выхожу. — Он откусил кусок бутерброда с джемом. — Увидимся там.
— Нет, я потому и звоню. Я не в участке.
— А где тогда?
— Я еду в школу в Нюхольм.
— Нюхольм? — встрепенулся Шефер. — А что там случилось?
— Пропал ребёнок.
Он зажмурился. Первый рабочий день, и сразу такое дело.
— Да ты что… Что известно?
— Пока не очень много. Вызов приняли рядовые сотрудники, но я так поняла, что речь идёт о Лукасе Бьерре, десяти лет, который исчез сегодня в районе двух часов дня с продлёнки в школе.
Шефер взглянул на часы над плитой. Они показывали 15:33.
— Кто с тобой?
— Никого. Поэтому я и звоню.
— А как же Бро и Бертельсен, они где?
— Они расследуют убийство на Набережной Америки, а Клаусен сломал ключицу, так что я последние несколько дней солирую.
— Выезжаю.
Он повесил трубку и сделал глоток кофе, который Конни налила ему перед уходом в магазин. Кофе уже успел остыть.
Он быстро накинул ремни кобуры на плечи и достал зимнюю куртку.
По дороге к выходу он выглянул в окна террасы своего краснокаменного домика. Домовый воробей приземлился на скворечник, который Конни только что украсила двумя подвесными шариками-кормушками в зелёных сеточках, предварительно бросив туда пригоршню промасленных семечек.
Взгляд Шефера скользнул по утомлённому зимой пейзажу и задержался на садовой мебели, сложенной штабелем в углу сада и укрытой ворохом сухих листьев цвета ржавчины. Сгущались сумерки. Он снова вспомнил о солнце, которое неизменно вставало над островом Сент-Люсия, вновь и вновь пробуждая новое дивное утро.
Поёжился и шагнул на холод.
— И какого лешего мы тут делаем? — пробурчал он и захлопнул за собой входную дверь.
4
Элоиза Кальдан нацелила пистолет на мужчину за большим столом, стоявшим посреди помещения.
Он сидел как будто в трансе, устремив взгляд на экран прямо перед собой, и под музыку из мобильного выбивал на краю стола барабанное соло выпрямленными указательными пальцами.
Один мощный удар по хай-хэту, а левой ногой — по невидимой бас-бочке.
Welcome to the jungle. We’ve got fun and games[2].
Элоиза долго рассматривала тёмно-каштановые кудри, падавшие на его высокий лоб. Белая свежевыглаженная рубашка плотно облегала мускулистые бицепсы и грудь.
Глядя на него, она улыбнулась.
Такой одарённый человек, подумала она. Такой чуткий. Такой талантливый. И такой отчаянно тщеславный.
Она прислонилась к косяку двери, медленно, бесшумно, и положила палец на курок.
— Могенс?
— Ммм?
Журналист Могенс Бётгер оторвал глаза от экрана в ту же секунду, как ему в грудь ударил поролоновый шарик. Он издал животный крик и так резко откинулся на спинку кресла, что оно откатилось на пару метров назад.
— Какого?!.
Он разъярённо смотрел на Элоизу, которая хрюкала от смеха, уперев руки в колени. Таблетка была надёжно спрятана в кармане и придавала ей такую лёгкость, что она почти парила над землёй. День начался так ужасно, а теперь, казалось, у неё появился план побега. Она могла стереть мел с доски и начать заново.
Like dodging a fucking bullet[3].
— Ты б себя видел, — хихикала она.
— Кальдан… зараза! — Могенс Бётгер схватился за сердце. — Мне даже поплохело!
— Да ну, — Элоиза сдула несуществующий дымок с зелёного дула «Нерф Ган», — это всего лишь игрушка. Что плохого он может сделать?
— Ладно, тогда давай его сюда!
Могенс Бётгер поднялся. Он посмотрел на неё с высоты своих двух метров четырёх сантиметров и попытался вырвать пистолет из её рук.
— Ты сейчас на себе испытаешь, каково это!
Элоиза бросила пластиковый пистолет через всю комнату, и он приземлился на старый пошарпанный честерфилдский диван.
— Хорошо, хорошо, ты победил! — она подняла перед собой руки в знак примирения.
Бётгер неохотно отпустил её и с выражением детской обиды на лице уселся на стул.
— Ты похожа на чудика с «Улицы Сезам», Кальдан, когда смеёшься, ты в курсе?
Он по-дурацки вытаращил глаза и стал пародировать её беззвучный смех, поднимая и опуская плечи. Он так широко разевал рот, что в него легко поместился бы кусок дыни или деревянный игрушечный кубик.
— Это ты, Кальдан! Старая хихикающая балда!
Элоиза улыбнулась и села за стол на своё рабочее место напротив Бётгера.
Он кивнул в сторону дивана:
— И где ты взяла это смертоносное оружие?
— Это пистолет Кая.
Левая бровь Бётгера скептически изогнулась.
— Как-как? — Он сделал музыку потише. — Ты сказала, Кая?
Его удивление было отнюдь не безосновательно.
Кай Клевин — господин, покрытый пигментными пятнами, занимал в издании «Demokratisk Dagblad» должность ресторанного критика. Он был известен как страшный сноб, испытывающий латентную ненависть ко всему, что могло нравиться пролетариату. Статьи Клевина предназначались небольшому проценту читателей, разделявших его восторг в отношении — по определению Элоизы — «самоистязательного гастроонанизма».
— Ради всего святого, что Кай делает с этим кислотным пистолетом для пейнтбола?
— Это не пейнтбольный пистолет, это бластер фирмы «Нерф»!
— Это психопатическое оружие для быдла. Поэтому я повторю вопрос: как оно может принадлежать Каю?
Элоиза пожала плечами.
— На прошлой неделе он приводил на работу внука. Наверное, пацан его забыл.
Бётгер закатил глаза.
— Тот мелкий уродец с кривым прикусом, который недавно носился тут кругами и истерил?
— У-гу.
— Так это внук Кая?
Элоиза кивнула.
Он поморщил нос.
— Фу!
— Про детей нельзя говорить «фу».
— А уж это мне до лампочки. Он вылитый Кварк[4]! — Могенс выставил вперед нижнюю челюсть и уставился вперёд невидящим взглядом, как персонаж мультика. Затем снова посмотрел на Элоизу и развёл руками: — Я не прав?
Пожав плечами, она начала доставать записные книжки и рабочие бумаги из своей сумки.
— Значит, я прав, — подытожил Бётгер, — но будем честны по отношению к Кварку: симпатичные дети в целом редко встречаются. Когда я отвожу Фернанду в садик по утрам, я вижу всю эту компашку: сидят, а у них сопли висят до полу, ужасно противно. От них ещё и пахнет!
— Слушай, Могенс, а если признаться, как ты на самом деле думаешь? — улыбнулась Элоиза.
Она вытащила мобильный и открыла письмо, которое получила от Мортена Мунка из Отдела специальных журналистских расследований. Заголовок письма гласил: «Ветераны vs мирные жители? Статистика самоубийств».
— Кальдан, если с тобой я не могу поделиться этим, то с кем тогда мне делиться? Среди моих знакомых ты — единственный человек с непромытыми мозгами. Вот моя сестра, знаешь?
— А что она?
— Раньше с ней было так здорово. Она всегда была интересным собеседником — и смотрела на вещи небанально. А потом встретила этого, как его, Нильса. В просторечии: Нильса-из-Нордеа[5]. Они родили детей, двоих, — дети вполне милые, что правда, то правда. Но теперь семейство переехало в Холте в одноэтажный коттедж, обзавелось электрической газонокосилкой, всякими гаджетами…
— И что с того?
— Сестра стала ужасно скучной.
— Но она же счастлива?
— Ещё как счастлива, конечно! Но ей это не идёт.
Элоиза подавила смешок и издала вместо него какой-то носовой звук.
— Ну хорошо хоть ты не изменился, став папой. — Она бросила на него ироничный взгляд.
Бётгер раздражённо кивнул в ответ.
— Разумеется, люди меняются, они же не каменные. Но я сохранил цинизм, а это, знаешь ли, важная черта, — он помахал указательным пальцем, подчёркивая важность своих слов.
— Да, да, как скажешь, капитан Хэддок[6].
— Правда! И это, кстати, одна из причин моей симпатии к тебе, Кальдан. Из всех людей, которых я знаю, ты одна из самых циничных.
— Ой, спасибо, ужас какая прекрасная характеристика.
Бётгер уважительно наклонил голову, как будто только что произвёл её в рыцари:
— Never change[7], хорошо?
— Можешь не беспокоиться, — сухо сказала Элоиза, — в этом плане бояться нечего.
Она прочитала мейл от Мортена Мунка по вопросу самоубийств среди ветеранов. Потом позвонила своей лучшей подруге Герде.
Это была уже третья попытка за день. Обычно Герда быстро перезванивала, не позже, чем через час, максимум — через три, и, как правило, отправляла СМС.
Однако сегодня было тихо.
— Привет, это я. Перезвони, пожалуйста! — сказала Элоиза автоответчику. — Мне нужна твоя помощь с той статьёй, о которой я недавно рассказывала.
Она повесила трубку, и в ту же секунду редактор Отдела специальных журналистских расследований Карен Огорд просунула голову в дверной проём за её спиной:
— Куда все запропастились?
Элоиза описала дугу на вращающемся стуле и вопросительно посмотрела на дверь прежде, чем расплыться в улыбке.
— Ой, привет! Я думала, ты сегодня приболела…
— Я не приболела. А вы чем занимаетесь? Где все?
Карен Огорд язвительно посмотрела на Элоизу поверх оправы роговых очков и кивнула в сторону пустых стульев в редакции. Обычно она была по-матерински участлива, но сегодня излучала на удивление ядовитые флюиды.
Элоиза в замешательстве сдвинула брови и пожала плечами:
— Не знаю. Вышли, видимо?
— Редакционное собрание. Прямо сейчас! — рявкнула Огорд.
Не говоря больше ни слова, она развернулась на каблуках. Было слышно, как её синие шпильки громко цокали по коридору в направлении переговорной.
Элоиза и Бётгер переглянулись.
— Что это было? — спросил он.
Элоиза пожала плечами и встала:
— Идёшь?
5
Эрик Шефер выключил сирену, минуя Национальную галерею. Слухи об исчезновении мальчика вскоре должны были распространиться, как блохи в лагере бойскаутов, и запустить волну паники среди родителей школьников. Не стоило ускорять этот процесс.
Добравшись до школы, он припарковал чёрный, весь покрытый царапинами «Опель Астра» на тротуаре возле статуи Кристиана IV. Монарх гордо обозревал школу, которая располагалась на узком участке между железнодорожной станцией Остерпорт и желтовато-коричневыми казармами Военно-морских сил — как будто «отель» из Монополии.
Школа Нюхольм среди прочих школ — то же, что Мраморная церковь среди прочих церквей, подумал Шефер. Не взбалмошная авангардная часовня с органом, похожим на трубы нефтяной платформы, а место, где есть душа… дух. Ему было совершенно плевать, сколько международных премий завоевали современные молодые звёздные архитекторы или сколько парадов проводилось в их честь. Они могли бы выстроить ещё множество зданий, похожих на горки для слалома или экологические панда-парки, но Шефер терпеть не мог все эти конструкции из стекла и бетона, которые вырастали то тут, то там по всему городу.
Иногда ему казалось, что он, должно быть, единственный во всей стране, кто ещё не свихнулся. А может, он просто стареет… Впрочем, суть одна и та же.
Его взгляд скользил по школьному двору, где толпа людей собралась в сумерках. Мамы и папы стояли кучками, держа детей как можно ближе к себе, и он уже на расстоянии мог распознать выражение их лиц: все предосторожности уже напрасны. Блохи поскакали.
Шефер заметил детектива Лизу Августин, которая вот уж четыре года была его напарницей, когда проходил мимо футбольной коробки, где кривоногий прыщавый подросток бросал мяч в кольцо. Августин в сопровождении двух рядовых полицейских беседовала с семейной парой. По их вытянувшимся, полупрозрачным лицам Шефер понял, что это родители пропавшего мальчика.
Если бы не рост, мужчина был бы вылитый Роберт Редфорд[8], подумал Шефер. Золотистые волосы, выдающиеся нос и подбородок придавали ему выражение, характерное для персонажей старого Голливуда. Женщина рядом с ним тоже была красива, но она немного терялась в толпе других матерей, одетых, как и она, по моде и статусу. Она производила впечатление практичной и прагматичной — в противоположность Мистеру Голливуду, — а вот взгляд её противоречил этому образу, заметил Шефер. В её глазах читался чистый ужас.
Шефер перехватил взгляд Лизы Августин, и их воссоединение после пятинедельной разлуки было ознаменовано всего одним коротким кивком.
Она пошла ему навстречу. Когда они поравнялись, Шефер спросил:
— Появился?
Августин отрицательно покачала головой. Её светлые волосы были собраны на затылке в тугой узел.
— Нет. Всё хуже, чем я думала.
— Что ты имеешь в виду?
— Он вообще сегодня не был в школе. Никто не знает, куда он делся.
— Как это понимать? Когда его видели последний раз?
— Сегодня утром, на школьном дворе. Есть свидетель того, как он заходил вон в ту дверь около восьми часов. — Она указала на старую дубовую дверь за их спинами, один из двух выходов на школьный двор. — Но он не дошёл до класса на третьем этаже к началу урока, и никто не видел его уже… — она посмотрела на мужские часы «Таг Хаэр» на своём запястье, — вот уже часов восемь.
— Восемь часов?! — Шефер постарался сдержаться, но кровь застучала у него в висках. — Какого чёрта в школе не спохватились раньше?
Он огляделся в поисках кого-нибудь из учителей, кого можно было бы вздёрнуть на ближайшем суку, и его взгляд упал на мужчину средних лет, который плакал, прислонившись к высокому школьному турнику. На нём были рыцарские доспехи из крашеной пластмассы, а под мышкой торчала рукоять поролонового меча.
— Классный руководитель подумал, что мальчик заболел, — сказала Августин. — Здесь не принято проверять отсутствующих в течение дня. Проверка бывает только в конце уроков, когда за детьми приходят мамы.
Она указала большим пальцем через плечо:
— «Лабиринт» — так называется местная продлёнка — находится здесь же на первом этаже. По правилам родители должны заполнить онлайн-форму, если ребёнок заболел. И если нет ни ребёнка, ни отметки о болезни, педагоги звонят родителям и уточняют, что с детьми. Забрали их или они заболели.
— И?
— И когда мальчик не появился, они позвонили родителям, те попадали в обморок, и вот мы здесь.
Августин протянула Шеферу фото:
— Фотография сделана в начале учебного года, но они утверждают, что причёска все та же и что в целом он особенно не изменился с августа.
На фото был светловолосый мальчик с тонкими приоткрытыми губами, он с любопытством смотрел в камеру, как будто собирался о чём-то спросить, когда был сделан снимок. Большие голубые глаза смотрели настороженно, кожа была светлая, но не бледная. Красивый мальчик, подумал про себя Шефер. Тонкие черты лица и длинные густые ресницы были по-девчачьи прелестны.
— Вот он, значит, — пробубнил Шефер. Он положил фото во внутренний карман тёмно-зелёной толстовки и оглядел здание школы. — Там должны быть сотни мест, где можно спрятаться. Чердаки, подвалы, туалеты, спортзал… Нам нужно будет всё осмотреть. Он вошёл здесь, говоришь?
Шефер взялся за ручку двери. До него дошло, что в старом здании школы была не только душа, но и определённые технические проблемы. Ему пришлось навалиться всем телом, чтобы тяжёлая дубовая дверь подалась.
— Обычно он заходит здесь, когда идёт на уроки. Но вот там находится чёрный ход, — она кивнула на дверь в противоположной стороне коридора. — Так что, в принципе, придя утром в школу, паренёк мог сразу же и выйти через вторую дверь.
— Думаешь, он сбежал?
Августин развела руками:
— Возможно.
Шефер прошёл к двери, открыл её и оказался на заднем дворе. Он осмотрелся.
Перед ним высился отель «Остерпорт» — безобразная, похожая на тюрьму громада из стекла и бетона. Он пошёл налево вдоль отеля и оказался у заросшего склона за оградой из стальных прутьев. Кое-где прутьев не хватало, и сквозь зияющие дыры можно было свободно попасть на склон, который спускался к железнодорожным путям за отелем. Чуть дальше за путями располагалась станция Остерпорт.
Шефер шагнул в одну из дыр и оглядел территорию по ту сторону ограды.
Мог ли мальчик пройти здесь напрямик? Запрыгнуть на поезд или углубиться в парк Остре Анлег, который, подобно джунглям, раскинулся за расписанными граффити стенами станции?
Поезда, останавливавшиеся на Остерпорте, шли по всевозможным маршрутам во всевозможных направлениях, это Шефер прекрасно знал. Они растекались по четырём сторонам света, и за восемь часов мальчик мог достичь Касселя, Стокгольма, добраться куда угодно. Поздно они начали.
Слишком поздно.
Его мысли заглушил гул прибывшей на станцию электрички. Визг тормозов раздирал морозно-ясный воздух. Шефер вернулся к Августин, заткнув ухо пальцем.
— Нам придётся обыскать всю школу. Нужно просмотреть записи камер в отеле и на станции и поговорить с местными, может, кто видел мальчика в течение дня. У него мобильный с собой?
— Да.
— Отследи его как можно скорее, посмотрим, включён он или выключен и когда им в последний раз пользовались. Свидетелей, с которыми ты уже успела побеседовать, нужно опросить официально. — Он указал вперёд. — Остре Анлег находится прямо за путями, его нам тоже придётся прочесать.
— Это огромная территория.
— Именно. Поэтому пора приступать.
Августин приложила телефон к уху:
— Сколько людей мне запросить у Карстенсена?
Начальник полицейского управления Пер Карстенсен был в последнее время непривычно щедр с сотрудниками. После того как правительство приняло решение переложить на военных некоторые функции полиции, в распоряжении Следственного отдела оказалось достаточно людей для большинства рабочих задач. Это как вилла у пляжа для только что разбогатевшего рэпера из бедного квартала: непривычная роскошь, которой боишься лишиться. Но это всего лишь вопрос времени: вскоре их наверняка откинет обратно в каменный век.
— Запускаем весь цирк. И скажи, чтобы взяли поисковых собак. Надо найти пацана как можно скорее!
Августин кивнула.
— Восемь часов… — сказал Шефер.
Они переглянулись, и по морщинкам на лице Августин Шефер понял, что она думает о том же.
— Скоро стемнеет, и температура опустится ниже нуля. Ничего хорошего, чёрт побери, ничего хорошего…
6
— Ну?
Редактор Карен Огорд медленно обвела переговорную взглядом.
Она напоминала тюремного надзирателя во время проверки; в полной готовности переворошить личные вещи заключённых, перевернуть матрасы и проинспектировать пустые флаконы от дезодоранта в поисках запрещённых веществ и оружия — да чего угодно, лишь бы устроить всем публичную порку и сослать кого-нибудь в карцер.
— Чем порадуешь? — Она вперила взгляд в Бётгера, державшегося, как обычно, высокомерно.
— У меня история, достойная премии Кавлинга[9].
Огорд фыркнула.
— Давай послушаем, что за история, пока ты своё имя на латунной табличке не выгравировал.
— Три моих источника сообщают, что криминальная статистика, опубликованная последним правительством, была в значительной степени подтасована.
— Подтасована? Каким образом?
— Она, мягко говоря, неполная. Там не хватало ключевых цифр, касающихся представительства в судебной системе, и когда обнаружилось, насколько чаще иностранцы упоминались в статистике, чем датчане, их решили вообще не включать. Просто-напросто испугались шумихи, которая разразилась бы, если правда откроется. Поэтому иностранцев сознательно не упоминали, сократив таким образом процент иностранцев среди преступников — так же, как сделали в Швеции. Подчистили как следует.
— Кто принял такое решение?
Бётгер пожал плечами:
— Это однозначно был министерский план, но начальник полиции, так или иначе, должен быть в этом замешан.
— И с какой целью это делалось?
— Политика! — Бётгер всплеснул руками, подчёркивая очевидность высказывания. — Пока бо́льшая часть населения считает, что все эти страшилки — просто националистская пропаганда, наши господа с госпожами сидят спокойно. Датчанам сознательно морочат голову, чтобы ситуация с мигрантами не выглядела настолько критичной, какова она на самом деле.
— А что у тебя за источники? — спросила Карен Огорд.
— Двое полицейских со Стейшн Сити и один из Ховедбанен. Они говорят, что факт подтасовки цифр хорошо известен в полиции. Им вообще до смерти надоело иметь дело с бандами иностранцев и заполнять бумажки, и они очень хотели бы предать гласности настоящие цифры.
— Кто-нибудь из них хотел бы высказаться публично?
Бётгер отрицательно покачал головой:
— Никто не осмеливается выступить. Цитировать их нам тоже нельзя. Но у меня здесь реальные цифры.
Он взял небольшой чёрный ежедневник двумя пальцами и помахал им перед Огорд, как маятником.
— Так что задача следующая: сопоставить опубликованную статистику с фактической. И задать вопрос, почему кто-то решил проделать все эти фокусы с цифрами. Пованивает со стороны левых, так что кому-то явно придётся объясниться. И начальнику полиции тоже.
— Хорошо, — кивнула Огорд, слегка смягчившись. — Я не думаю, что эта тема прямо-таки достойна золотой статуэтки, ну да ладно. Возьми её.
Она обратила взгляд к Элоизе:
— Кальдан? А у тебя что?
— Я собираю материал для статьи о посттравматическом стрессовом расстройстве — оно же ПТСР — среди ветеранов. Рабочий заголовок: «Запоздалые жертвы войны». В прошлом месяце с собой покончили три ветерана с ПТСР. Это примечательный рост, сравнивая цифры за этот же месяц в течение последних десяти лет.
Лицо Карен Огорд вытянулось, рот как будто опустился на пару сантиметров.
Элоиза в нерешительности разглядывала своего редактора: тёмные волосы у Огорд были, как всегда, собраны в тугой хвост, жемчужные серьги-гвоздики тоже были на месте. И всё же что-то было… не так. Внезапно до неё дошло, что Огорд была не накрашена. Элоиза не могла припомнить, чтобы хоть раз видела шеф-редактора без макияжа. По-зимнему бледная кожа и уставшие глаза в обрамлении полупрозрачных ресниц делали её похожей на обескровленный труп. Вид у неё был, мягко говоря, не шикарный.
Элоиза отогнала от себя эти мысли и взялась за мобильный. Она открыла СМС-переписку, которую вела с Гердой в начале недели.
— Одна моя подруга работает в Вооружённых силах. Её зовут Герда Бендикс. Она психолог, специализируется на травматических расстройствах, и ей, конечно, нельзя распространяться о пациентах. Но я точно знаю, что один из погибших был её пациентом. Так что она может помочь пролить свет на проблемы вернувшихся с войны солдат.
Элоиза вытащила из сумки лист бумаги — график со статистикой самоубийств среди военных с 2001 года — и протянула его Огорд через стол.
— Подавляющее большинство призывников — совсем молодые люди, которые даже малейшего представления не имеют о том, что их ждёт. А теперь произошло уже четвёртое.
— Четвёртое что? — спросил Бётгер.
— Самоубийство. Не далее как вчера был найден труп молодой военнослужащей, она…
Карен Огорд вскочила.
Элоиза оглядела её с ног до головы. Могенс Бётгер от удивления открыл рот.
— Мне нужно бежать, — сказала Огорд и стала собирать свои бумаги, — я совершенно забыла, у меня… Мы всё обсудим позже, хорошо?
Она попятилась на пару шагов к двери, повернулась, закрывая за собой дверь, и исчезла.
— What the fuck?[10] — сказал Бётгер вслух. Он взглянул на Элоизу. — Странная она какая-то сегодня.
Элоиза непонимающе пожала плечами.
— Миккельсен с утра сказал, что она заболела, а она всё равно пришла… Только бы ничего серьёзного…
— Карен? Да нет, ну что может случиться? Она здорова как бык, аж хочется ей врезать. У неё отменное здоровье, настоящий Андерс Фог[11]. Наверно, она просто… — Бётгера вдруг осенило, он поднял брови, — это, очевидно, из-за Петера.
— Сына Карен? — спросила Элоиза. — А что такое?
— Его снова отправляют на службу. Я был вчера рядом с Карен, когда он позвонил и рассказал ей. Она побелела как полотно.
Элоиза нахмурилась.
— Я не знала, что он всё ещё в Вооружённых силах…
Сын Огорд был военным в течение долгого времени, но последние несколько лет он работал начальником охраны в кредитной организации, и Карен была счастлива, что его армейские дни окончены.
— Он уволился и снова пошёл в армию.
— И тут ещё я с рассказами о солдатах, которые лишают себя жизни. — Элоиза со вздохом запустила руку в волосы. — Бедная Карен!
Зазвонил лежавший перед Элоизой мобильный. На экране высветилось имя Герды.
— О, ну наконец-то, вот и ты, — сказала она в трубку. — Я пробовала дозвониться до тебя пару раз, но ты, наверное, оставила…
— В школе полиция! — Герда не дала ей договорить. Её голос звучал непривычно громко, как будто она пыталась перекричать музыку.
Ледяная волна пробежала по телу Элоизы. За сотую долю секунды перед её внутренним взором пронеслись сценарии самых ужасных происшествий.
Террористический акт. Стрельба в школе. Учитель, спустивший штаны…
— Лулу в порядке? — Элоиза встала со стула.
— Да, извини, мне нужно было сразу это сказать. Она со мной. Но пропал один мальчик. Я видела, как его привели в школу с утра, а сейчас его нет. И никто понятия не имеет, где он был весь день. Я думаю, его похитили!
7
— С кем ты разговаривала?
Шефер посмотрел на Лизу Августин, когда они снова оказались на школьном дворе.
— С Йенсом и Анной Софией Бьерре, — она указала на родителей. Те беседовали с полицейскими и какой-то женщиной, будто сошедшей со страниц газетной иллюстрации: худой, как бумага, и практически двумерной. — Та женщина, с которой они разговаривают, заведует продлёнкой. Ещё я разговаривала с ней, — Августин указала на высокую темноволосую женщину, грациозную как лань, которая стояла посреди двора, разговаривая по телефону и держа за руку ребёнка. — И вот с тем педагогом, — она кивнула в сторону юной особы с андрогинной внешностью и азиатскими чертами лица. У особы были длинные чёрные волосы, собранные на затылке в хвост, накрашенные глаза и накачанное мужское тело. Шефер так и не смог отгадать, мужчина это или женщина. — Кевин как-его-там-не-по-нашему.
«Значит, мужчина. Впрочем, какая, к чёрту, разница», — подумал Шефер и стал осматривать школьный двор.
— А что за товарищ из «Игры Престолов» вон там? — он указал подбородком на человека в ролевом костюме, который всхлипывал возле турника.
— Его зовут Патрик… — Августин заглянула в свои записи, — Йоргенсен. Он ассистент преподавателя. Они с Лукасом ставили представление на спортивной площадке, что-то связанное с фехтованием. Сегодня у них была назначена репетиция.
Шефер приподнял бровь. Он в равной степени завидовал и не доверял взрослым, которые наладили такой хороший контакт со своим внутренним ребёнком (и так легко пускали слезу). Было что-то неестественное во взрослых мужчинах, которые наряжались в карнавальные костюмы и играли в ковбоев и индейцев. И плакали.
Он снова посмотрел на грациозную женщину. Она беседовала с кем-то из родителей, стоявших к Шеферу спиной. Пар, облачками вылетавший у неё изо рта, свидетельствовал о сильном волнении. Что-то в этом лице было знакомо Шеферу. Однако он не мог обратить это воспоминание в слова или визуализировать.
— Кто эта модель? — спросил он, когда вой полицейских сирен утих вдалеке.
— Это Герда, — на этот раз Августин не пришлось обращаться к записной книжке, — Герда Бендикс.
Шефер сразу понял, почему Лиза запомнила её имя. Женщина была вызывающе красива, а если Лиза Августин чем-нибудь и увлекалась в жизни, так это красивыми женщинами.
— Она мама одной из учениц, и — насколько мы знаем — она была последней, кто видел мальчика.
— Бендикс? — повторил Шефер и поскрёб щетину на подбородке. — Откуда же я знаю это имя?
Собеседница Герды обернулась к Шеферу, и чувство радостного удивления вспыхнуло у него в груди. Он ошибся: это была не родительница. Это была журналистка Элоиза Кальдан.
В ту же секунду и Кальдан его заметила, её лицо осветилось улыбкой, и она сразу же направилась к нему.
— Привет, Шефер, — поздоровалась она, подойдя. — Добро пожаловать домой!
В ответ он расплылся в улыбке:
— Элоиза.
Они встречались последний раз месяца два назад, и при обычных обстоятельствах он бы её обнял, даже, может быть, поднял в воздух и крепко стиснул. Но нынешние обстоятельства обычными не были.
— Быстро ты… — заметил он осторожно.
То, что представители прессы появились здесь так быстро — в самом начале расследования, — было отнюдь не удивительно. Однако, как правило, это были охочие до людской крови крысы из жёлтых газет, которые сновали повсюду в погоне за сенсацией. Так и хотелось съездить им по рожам! «Demokratisk Dagblad» и другие серьёзные СМИ редко освещали частные дела, пока те не приобретали общественный резонанс, — но даже тогда стиль их статей был сухим и уважительным.
Шефер провёл на месте преступления совсем немного времени, а Элоиза Кальдан уже тут как тут, готовая задавать вопросы. Это было необычно. И даже говорило о проблемах.
— Я вообще-то не по работе, — сказала Элоиза, как будто уловив его настроение. — Или нет, я хотела сказать — я никогда не бываю не на работе, но сейчас я здесь не из-за газеты.
Шефер приподнял бровь:
— Да?
— Помнишь мою подругу Герду… — Она кивнула через плечо.
Ну да, разумеется. Вот почему эта женщина показалась Шеферу знакомой. Как-то раз в прошлом году они встретились в Национальной королевской больнице, когда там лежала Элоиза. Но Шефер был тогда слишком занят расследованием, чтобы как следует её запомнить.
— Но сейчас, раз уж я всё равно здесь, хотелось бы поподробнее разузнать, что происходит, — сказала Элоиза. — Вы считаете, что мы имеем дело с похищением, что парень сбежал или есть какая-то другая версия?
Шефер медлил, изучая её взглядом, и взвешивал свои возможности.
«Ну вот опять», — подумал он.
Была в мире горстка людей, с которыми он рука об руку опускался на самое дно. Люди, ради которых он в лепёшку бы разбился. Шефер чувствовал, даже знал точно, что связан с ними — и связь их будет длиться всю жизнь. Так было с его давними сослуживцами времён войны в Персидском заливе и с судмедэкспертом Йоном Опперманом, с которым он оказался по шею в крови в братской могиле в Косово. Он ощущал ту же глубокую связь со своим давним коллегой по полицейскому корпусу Петером Рюэ, а сейчас — с Элоизой Кальдан.
Между ними было взаимопонимание: своего рода соглашение, которого даже Конни не смогла бы понять. Он делился с женой всеми своими переживаниями, не укрывая деталей или тайных мыслей. Он ценил её заботу, её умение слушать. Но ей было не понять, что с ним творилось из-за того, что каждый день за ним неотступно следовала смерть, — по той простой причине, что она, слава богу, сама никогда с этим не сталкивалась.
В последнее время консультация у полицейского психолога была стандартной процедурой в Управлении. На неё было необходимо приходить, например, во время расследования особо чудовищного дела об убийстве или если сотрудник сталкивался с каким-либо чрезвычайным происшествием, травмирующим психику. Молодняк с радостью отдавал себя в руки психоаналитиков с ровным маникюром и стрелками на брюках, но не Шефер. Он и представить себе не мог более бестолкового занятия, чем демонстрировать свои рубцы на сердце кому-то, кто никогда первым не открывал дверь с заряженным «хеклером»[12] в руке. Кто никогда не вдыхал смрад смерти и не знал, каково это — мечтать прополоскать рот хлоркой и выскрести ложкой все слизистые оболочки.
Ему нужно сидеть и обсуждать мрачные аспекты своей работы с кем-то, чей кругозор ограничивается пауэрпойнтовскими слайдами о циклах усиления страха и когнитивных техниках самопомощи?
Да ни за что на свете!
Но Элоизе Кальдан и самой доводилось заглядывать в бездну. Именно на краю обрыва Шефер и встретил её в прошлом году, когда убийца, находившаяся в розыске, начала присылать ей письма. Эти письма заставили Элоизу посмотреть реальности в глаза и сказать последнее «прости» своему отцу. Смерть отца явно показала ей, что мир, по сути, так себе местечко, и это осознание легло на неё холодной непробиваемой оболочкой. Она стала циничной и чем-то напоминала Шеферу его самого. Тем не менее была одна вещь, которая всегда стояла между ними: её работа.
Мог ли он положиться на Элоизу в ситуации, когда речь шла о жизни и смерти?
Определённо!
А когда дело касалось работы?
Это уже вопрос…
Шефер откашлялся:
— Прежде чем мы сможем делать официальные заявления, необходимо разобраться в ситуации как следует.
— Разумеется, — кивнула Элоиза. — Правильно ли я понимаю, что наш завтрашний ужин отменяется? — Она слегка улыбнулась.
— Ммм… Давай посмотрим… Конни очень хочет тебя увидеть, так что…
Элоиза обернулась и вновь посмотрела на Герду Бендикс, которая присела на корточки напротив своей дочки и ободряюще говорила что-то, убирая ей волосы за уши.
Элоиза поёжилась.
— Я, эээ… Я спрашиваю об этом не только из-за работы. Мне любопытно, потому что я была с отцом мальчика, когда ему позвонили…
Шефер откинул голову назад, наморщив лоб:
— Ты?
Элоиза кивнула.
Шефер приподнял брови в задумчивости:
— Но… А что с Мартином, разве вы…
Его прервали громкие голоса. Шефер обернулся и увидел, как отец Лукаса Бьерре схватил одного из молодых полицейских за воротник, а мать мальчика прижалась к плечу мужа.
— Да СДЕЛАЙТЕ же вы что-нибудь! — орал Йенс Бьерре. — Вы тут топчетесь и… и… только БОЛТАЕТЕ!
Он начал трясти полицейского так, будто хотел пробудить его от глубокого сна, но в эту секунду его приобняла за плечи Лиза Августин.
— Тише, — сказала она мягко. — Вам нужно успокоиться. Вы меня понимаете?
— Ну тогда СДЕЛАЙТЕ что-нибудь! — Йенс резко обернулся к Августин и сжал ладони как в молитве. У его жены дрожали приоткрытые губы, а взгляд остановился в детской беспомощности.
— НАЙДИТЕ ЕГО! — рычание Йенса Бьерре раздавалось в зимнем сумраке. — НАЙДИТЕ МОЕГО СЫНА!
8
— Берегите голову.
Шефер приподнял полосатую ленту, закрывавшую парадный вход в школу Нюхольм, и махнул рукой, приглашая пройти: После вас.
Анна София Бьерре пригнулась и шагнула вперёд.
Она была хрупкого телосложения, отметил про себя Шефер. Её русые волосы были распущены и красиво, непринуждённо обрамляли лицо. Августин сообщила Шеферу, что Анна София работала учителем немецкого и английского в частной школе неподалёку от их с Конни дома. Он также знал, что они с Йенсом Бьерре были вместе четырнадцать лет, из которых двенадцать состояли в браке, и что Лукас — их единственный сын.
— Сюда, пожалуйста, — сказал Шефер и опередил её одним широким шагом.
— Куда мы идём? — безэмоционально спросила она. И, обхватив себя руками, добавила: — Где мой муж?
— Он беседует с моей коллегой. Будьте любезны присесть, она через минуту подойдёт к вам, — Шефер указал на стул, стоявший в классе.
Анна София Бьерре схватила его за кулак обеими руками. Её руки были холодны.
— Вы пообещаете мне, что найдёте Лукаса?
Шефер встретил её проникновенный, несколько растерянный взгляд. В её дыхании чувствовался алкоголь.
— Здесь работают наши лучшие люди, — сказал он, и это было чистой правдой.
За прошедший час школу Нюхольм и окрестности наводнили полицейские. Сотрудники Отдела по раскрытию преступлений против личности, кинологи и криминалисты прочёсывали чердаки, мусорные контейнеры, квартиры и сады на задних двориках старых домов Севарнеса, многие из которых круглый год пустовали. Был составлен список адресов, по которым проживали люди, совершавшие ранее преступления сексуального характера в этом районе, и полицейские уже собирались к ним наведаться. Ориентировка с приметами и фотографией Лукаса Бьерре была разослана патрульным инспекторам и в полицейские участки по всей стране, а рядовые сотрудники собирали данные с камер видеонаблюде�