Эмбрионы
Посвящается той самой лягушке…
Глава первая
Ночь и раннее утро несильно отличаются друг от друга. Их разделяет незаметная грань.
Я лежу в кровати с открытыми глазами. Вокруг темнота. Только на потолке колышется пятно синего цвета – от лампочки роутера, раздающего интернет.
За окном в прорези между штор виднеется такая же чернота, только без синеватого свечения. Всё равно что заглянул в чернильницу. Так может быть и в полночь, и перед самым рассветом.
Меня выбросило из сна резко, будто кто-то щёлкнул выключателем.
Будильник с вечера я не ставил, чтобы не потревожить домашних. В утренней тишине квартиры его звук был бы как шум водопада.
Обычно, когда мне хочется поиграть в сталкера, я просыпаюсь в одно и то же время. Могу поспорить, что сейчас около пяти утра.
Протягиваю руку к телефону. Я ошибся. Такое бывает редко.
Четыре часа одиннадцать минут. Это слишком рано. Можно поваляться ещё минут тридцать, но я боюсь снова уснуть. Если встану поздно, всё пойдёт насмарку.
Поэтому я подключаюсь к интернету. Сонный мозг моментально погружается в поток информации.
Обычно люди начинают день с просмотра социальных сетей. Чужая жизнь стала интересовать их больше, чем собственная. Но все эти фотографии – не более чем тщательно подобранная обёртка обыкновенной жизни. За ней также есть слёзы, боль и отчаяние, которые хочется спрятать от посторонних глаз.
Полюбуйтесь лучше салатом, съеденным на ужин.
Или видами океана, застывшей волной набегающего на песок.
У меня нет аккаунтов, потому что нет друзей. Мне не за кем следить в интернете. Поэтому каждый день я читаю новости. Правда, не очень долго. Просто чтобы быть в курсе происходящего в мире.
Забастовка рабочих. Пожар в торговом центре. Обвал на рынке акций.
В прорезь между штор продирается свет наступающего дня. Ничего страшного, если сегодня я выйду раньше, чем обычно. Это лучше, чем задержаться.
Можно отправиться на прогулку, даже если за окном было бы совсем темно.
Ночь или раннее утро – отличное время. Моя внутренняя темнота сливается с внешней, и мы становимся одним целым.
Нужно всего пару минут, чтобы собраться.
Стараюсь всё делать тихо. Представляю себя тенью, которая беззвучно перемещается по кухне. Осторожно наливаю крепкий чай в маленький термос, хоть он и не особо держит тепло. В холодильнике лежат завёрнутые в фольгу бутерброды и пара варёных яиц.
Складываю еду в рюкзак, бросаю туда же большое яблоко и, накинув лёгкую ветровку, осторожно выхожу из дома.
На улице приятная свежесть. Когда взойдёт солнце, улицы накроет маслянистым покрывалом жары. Сейчас же гулять одно удовольствие. Прохлада и пустынные улицы. Вот что самое главное.
Маршрут мне хорошо знаком.
Я выбираю глухие переулки, где в такую рань точно не встречу людей. Малая часть пути проходит по широкому проспекту, – но в такое время и он пуст. Лишь редкие машины проносятся мимо, шурша колёсами.
В душе считаю себя городским сталкером. Нет, я не лажу в колодцы и не ищу подземные тропы.
В городе хватает заброшенных и недостроенных зданий. Чтобы добраться до них, пару раз в неделю я делаю такие вылазки. Прохожу несколько километров по спящему городу, завтракаю и возвращаюсь домой.
Желательно успеть всё до того, как людская масса заполнит улицы.
Такие путешествия помогают хоть немного поддерживать форму.
Представьте себе парня с густой бородой, длинными неухоженными волосами и заплывшим от недостатка движений телом.
Этот образ меня страшит. Поэтому стараюсь делать всё возможное, чтобы не превратиться в пугало.
Дома под кроватью лежит пара гантелей. В течение дня делаю несколько упражнений.
Позапрошлым летом я придумал новое развлечение: ранние прогулки по городу.
Стараюсь идти быстрым шагом, чтобы за полчаса пройти нужные километры.
Когда-то завод выпускал бетонные изделия. Плиты, трубы, перекрытия. Это я помню с детства. Не знаю, кому пришло в голову строить завод в черте города. Пусть на окраине, но всё же – рядом с жилыми домами.
Несколько лет назад завод закрыли. Теперь его корпуса, обветшалые и смердящие, смотрят на мир провалами выбитых окон. Картина запустения, напоминающая мою жизнь за последние годы.
От забора остались редкие плиты, поэтому попасть на территорию совсем не сложно.
Правой рукой сжимаю в кармане перцовый баллончик. Он защищает от собак. От людей – лучше убежать.
Когда я добираюсь до места, уже довольно светло. Утренняя серость заволокла небо.
Поднимаюсь по лестнице одного из корпусов. На третьем этаже нахожу нужное помещение. Я присмотрел его, когда впервые оказался в этих развалинах. Бомжи, справляя нужду, не утруждают себя тем, чтобы забраться повыше. Их вполне устраивает первый этаж. Поэтому здесь чище, чем внизу.
Раньше тут были кабинеты начальства. Теперь вокруг стёкла, палки, обрывки бумаг и куски штукатурки. Но главное, нет сильного смрада.
У выбитого окна стоит рабочий стол с обугленными краями. Поверхность почти целая, хотя и покрыта толстым слоем пыли. Протираю её салфеткой, прихваченной из дома, и разворачиваю фольгу с бутербродами.
Удивительно, но здесь сохранился даже каркас кресла. Кожа давно содрана, но на сиденье клочками торчат остатки обивки. Вполне пригодно, чтобы сесть.
Яблоко громко хрустит в тишине.
Бутерброды приходится есть холодными. Вообще-то здесь можно развести огонь и что-то запечь. Но времени совсем мало. Скоро по улицам потекут ручейки сонных людей. Поэтому просто запиваю всё тёплым чаем.
Вдали пронзительно воет сирена. Полиция или скорая несётся кого-то спасать.
Внезапно моё внимание привлекает негромкий шум снаружи. Это уже рядом, и это точно человек.
Подхожу к проёму окна. Делаю это тихо, стараясь не выдать себя. Так крадётся кот, учуявший собаку. Осторожно выглядываю и вижу мужчину.
Вокруг здания есть бетонная площадка. Шириной метров двадцать. Не знаю, как её использовали раньше. Может, ставили машины или складывали продукцию.
Незнакомец притащил откуда-то несколько деревянных ящиков. На одном сидит. Второй водрузил на третий – получился стол.
Его голова опущена, а я на несколько этажей выше. Шанс, что он меня заметит, минимальный. Это хорошо.
Если он повернётся в мою сторону, я сразу спрячусь.
Наверное, это не совсем правильно – подглядывать за другим человеком. Но что мне остаётся делать? Выход из здания прямо за его спиной. Я не ниндзя, чтобы незаметно прошмыгнуть. Остаётся ждать и надеяться, что ему не взбредёт в голову зайти сюда и подняться по лестнице.
Хотя я именно так и поступил.
Теперь я вижу лицо незнакомца в профиль. Я старательно вглядываюсь. Время от времени он наклоняется и копошится в рюкзаке, стоящем у его ног.
У меня есть возможность рассмотреть другого человека. В последнее время такое случается редко. Зато всевозможные ботинки и кроссовки я изучил отлично.
Ему около пятидесяти. Я бы предположил, что он занимается спортом: он хорошо сложён. На макушке видна матовая лысина.
Но есть одна странность. Его одежда. Под пиджаком – чёрная рубашка с белой вставкой на воротнике. В американских фильмах так одеваются священники. Невольно, по привычке, я даю ему прозвище. Священник.
Вообще-то мне нужно повнимательнее рассмотреть его обувь, но с такого расстояния это невозможно.
Только теперь я обращаю внимание на то, что именно он доставал из рюкзака и выкладывал на столик из ящиков.
Вижу бутылку красного вина, бокал и какой-то круглый предмет. Не могу разглядеть, что это.
В следующее мгновение он опускается на колени, и до меня доносится невнятное бормотание. Наверное, так он молится.
Очень похоже на какую-то секту. Надеюсь, обойдётся без жертвоприношений. Становится не по себе. Уже жалею, что вышел сегодня из дома. Если задержусь, то придётся идти подворотнями, чтобы встретить как можно меньше людей.
Голос незнакомца становится громче, и я понимаю, что он молится на неизвестном мне языке. Потом он берёт с ящиков белый круг и поднимает над головой. Это лепёшка. Он разламывает её и кладёт обратно.
Теперь в его руках бокал с красным вином. Он вскидывает руку и громко кричит три раза:
– Жизнь в крови! Жизнь в крови! Жизнь в крови!
От этих воплей по всему телу пробегают мурашки, но я не могу оторвать взгляд.
Он опрокидывает бокал – и вино выливается тонкой струйкой. Затем садится за стол и спокойно ест лепёшку.
В этот момент я делаю неосторожное движение рукой. Маленький камешек срывается вниз и громко ударяется о бетон. Я успеваю присесть, прежде чем странный мужчина обернётся.
Сердце стучит так сильно, что прижимает меня к стене. Так проходит несколько минут. Сидеть на корточках неудобно, ноги затекают, но самое главное – солнечный свет заполняет комнату. Очень хочется быстрее очутиться дома.
Наконец я не выдерживаю и осторожно выглядываю через оконный проём. Ящики стоят, но рядом никого нет.
Тихонько спускаюсь по лестнице. Всё тело напряжено: мне кажется, что кто-то может наброситься на меня.
Подхожу к месту странного ритуала. Нужно убедиться, что мужчина был на самом деле и мне не привиделось.
Страх сойти с ума – один из самых навязчивых. Приходится всё время проверять происходящее: не рехнулся ли ты окончательно. Так мальчишки осторожно пробуют ногой первый лёд.
На верхнем ящике рассыпаны крошки и лежат маленькие кусочки чего-то печёного. Беру один и растираю между пальцев. Очень похоже на обычную пшеничную лепёшку, только суховатую на ощупь.
Оглядываюсь и вижу тёмный, напоминающий свернувшуюся кровь след от вина.
Делаю пару снимков на телефон, чтобы позже показать Серёге. Пусть подтвердит, что тоже это видит.
Разворачиваюсь и быстрым шагом иду в сторону дома. Хотя день только начинается, на сегодня мне достаточно приключений.
Глава вторая
Тик-так. Тик-так. Секундная стрелка настенных часов движется в одном ритме с постукиванием моего сердца. Ровно шестьдесят ударов в минуту. Значит, я спокоен и терапия хоть немного помогает.
Этот кабинет – одно из немногих мест, где я чувствую себя в безопасности. Правда, так было не всегда.
В самом начале я волновался. Нервничал, пыхтел, с трудом отвечал на вопросы. Но постепенно всё изменилось. Виктория каким-то образом настроилась на мою частоту. Видимо, она хороший врач.
Она старше меня на десять лет, но просит называть её только по имени. Никаких отчеств. И это, кажется, тоже часть терапии.
Тик-так. Тик-так. Кресло для пациентов очень удобное. Принимает форму тела, обволакивая уютом.
У Виктории красивые карие глаза. Правда, сильно мне не доверяйте. Я не очень понимаю в таких вещах. Легче рассказать про её любимую обувь.
В книгах пишут: У неё были чудесные зелёные глазки. Или голубые. Или – какие ещё бывают?
Если бы вы спросили меня, как выглядела Виктория в нашу первую встречу, то я бы рассказал про её туфли. Чёрные, со средними каблуками и позолоченной застёжкой на ремешке. Она кокетливо скрещивала ноги, поджимая их под себя. Вот что я тогда увидел.
Тик-так. Тик-так. Ощущение безмятежности может оказаться мнимым в любой момент. На всякий случай прислушиваюсь к кишечнику. Он ведёт себя тихо – как и положено, когда я спокоен.
Раньше, на первых сеансах и у других врачей, я часто волновался. Не знаю, как это устроено, но нервная система считает кишечник своим продолжением. Беспокойство давило на него со страшной силой.
Обычно я терпел до последнего в надежде, что позывы прекратятся. Пока не становилось совсем невмоготу. Пока живот бурным урчанием не давал понять, что дальше ждать точно не стоит. Красный и сконфуженный, я просился выйти на несколько минут.
Один врач сказал, что это синдром раздражённого кишечника, возникший на фоне моего основного расстройства.
Тик-так. Тик-так. Настенные часы за моей спиной большие, с широким деревянным ободом. Это счётчик денег. Каждое движение тоненькой стрелки – чуть больше одного рубля. За сорок минут набегает две с половиной тысячи. Можно вообще не открывать рот, и всё равно получится нужная сумма.
Поэтому лучше говорить. Хотя бы иногда. Будет не так жалко потраченных денег.
Тик-так. Тик-так. Ещё несколько рублей в копилку психотерапевта.
Задумавшись, делаю навязчивый жест. Касаюсь рукой живота. Под кофтой ощущаю металлическую твёрдость. Чувствую холод стали и резко отдёргиваю руку. Становится страшно, что Виктория заметит моё движение и догадается, что я что-то скрываю.
– Тебе кто-то написал? – спрашивает она. Решила, что это телефон.
Интересно, что бы она подумала, если бы узнала, что на самом деле я прячу.
– Нет, – говорю я. – В боку закололо.
Она кивает и делает пометку в папке-планшете.
Важная информация: Виктории ещё нет тридцати, у неё длинные прямые волосы, и она выглядит великолепно.
В сотый раз оглядываю кабинет.
Тошнотворные кремовые обои, испещрённые ломаными линиями. Если взять малярную кисть, макнуть в чёрную краску и измазать стены жирными разводами – и то лучше получится.
Наверное, в текстуре обоев заложен какой-то смысл. В этом кабинете всё должно помогать терапии. Например, коллекция засушенных бабочек за стеклом. Они напоминают, что из отвратительной гусеницы рождается красота. Правда, для этого несчастных насекомых пришлось умертвить.
Как по мне, можно было сделать ремонт и получше.
Обстановка в кабинете соответствует его назначению. Пара кресел, рабочий стол и маленький, на колёсиках, столик. Большой шкаф, заставленный книгами, занимает целую стену. В основном в нём скучные учебники по медицине.
Но встречаются и любопытные экземпляры. Во время одного из первых сеансов я заметил такой.
«Энурез – это не смертельно». Автор – доктор Барановски. Так написано на корешке.
Названьице не очень, если честно. Этот Барановски когда-нибудь сам просыпался в мокрой холодной постели, от которой разит мочой?
В восемь лет меня на целый месяц отправили в летний лагерь.
Это было унылое место, хотя он находился рядом с водохранилищем и территорию окружали высокие хвойные деревья. Но старые отсыревшие корпуса с облезлой штукатуркой нагоняли тоску. После домашней еды приходилось заставлять себя есть в столовой. Только вид настоящего, векового леса сглаживал одиночество.
По утрам на асфальтных дорожках, щербатых от времени, прыгали белки.
Однажды мальчишки из старшего отряда поймали несчастное животное, разожгли костёр и зажарили тушку на вертеле-ветке. Хорошо, не живьём. Я стоял за кустами и видел, как они издевались над беззащитным животным.
Очень хотелось их остановить, но было страшно выдать себя.
Со мной в отряде был мальчик Боря.
Когда я увидел его в день приезда, мне стало его жалко. Маленький и толстый – готовая жертва для всевозможных издёвок.
Через пару дней после начала смены мы проснулись от громкого удара железной палкой по куску рельсы, висевшей в центре лагеря.
Все принялись нехотя вставать, поёживаясь от холода и ворча друг на друга. А Боря натянул одеяло до макушки и боялся вылезти наружу. Лежал и дышал своей мочой, пока другие пытались вытащить его из кокона.
Он плакал и кричал, чтобы от него отстали. Палата сотрясалась от дикого, необузданного детского смеха. Пришли вожатые и начали орать на Борю, потом на нас.
Через несколько дней всё повторилось.
Было жаль неуклюжего пухлого мальчика. Как и несчастную белку. Но я не смог за них заступиться.
За всю жизнь я не спас никого, кроме склизкой усатой рыбы. Но это не в счёт.
В этой жизни я только убил.
Потом в лагерь приехали Борины родители и забрали сына.
Мы опять встретились с ним пару лет назад. В коридоре отделения психиатрии.
Он сидел на лавочке и глупо улыбался. Запястья были обмотаны бинтами. Я прошёл мимо, сделав вид, что мы незнакомы. Так было лучше, ведь я совсем разучился разговаривать с людьми, которых плохо знал.
Раньше ещё как-то получалось заставить себя, но теперь я избегаю любого общения. Если нужно что-то купить в магазине – скажем, для компьютера, – то приходится уламывать сестру или просить Серёгу, моего единственного друга.
Сейчас стало проще. Почти всё можно купить онлайн. Это сильно облегчает жизнь. Но не всегда удаётся найти нужное.
Поэтому бо́льшую часть времени я стараюсь проводить дома. Если и выхожу на улицу, то делаю это рано утром или поздно вечером.
Правда, иногда всё же не избежать дневных прогулок. Например, как сегодня.
Тогда лучше опустить голову, чтобы не замечать посторонних. Ещё можно надвинуть капюшон толстовки почти на переносицу.
Всё это помогает свести ненужные разговоры к минимуму.
Самое тяжёлое – смотреть человеку в глаза. Есть в этом что-то пугающее. Чужой взгляд будто выворачивает меня наизнанку.
Поэтому я предпочитаю разглядывать обувь, которую носят люди. Могу написать целый роман о босоножках, сникерсах и мокасинах.
В мире не так много людей, с кем я общаюсь, не испытывая дискомфорта.
Кроме мамы и сестры, это мой друг – Серёга Жаров. И ещё психотерапевт – Виктория.
– На прошлой неделе мы увеличили дозу антидепрессанта. Ты заметил улучшения? – Она тихонько постукивает кончиком карандаша по листу бумаги, закреплённому в папке-планшете. – Страх перед незнакомыми людьми стал меньше?
Нетрудно догадаться, какого ответа она ждёт.
Может быть, я и нуждаюсь в терапии, но я не полный идиот. Поэтому я киваю и говорю, что по ощущениям мне действительно становится легче.
Раньше на сеансах я делился тем, что меня на самом деле беспокоит. Потом обнаружил, что даже психотерапевту бывает трудно услышать правду. Она верила, что сможет меня вылечить. Но время шло, а мы почти никуда не двигались. Тогда Виктория хмурилась и начинала быстро писать у себя в планшете.
Когда я рассказывал ей о том, что меня мучает густая, как дёготь, депрессия, или донимают приступы паники, она строчила ещё быстрее, и её брови съезжались к переносице.
Она не подавала виду, что расстроена, но держите в уме мысль, что я не идиот.
Однажды я просто принял решение, что перестану её огорчать. А то ещё откажется работать со мной.
Из всех врачей она держится дольше остальных.
И тогда я начал сочинять маленькие истории о том, как мне становится лучше.
Иногда мне кажется, что она давно всё поняла и просто подыгрывает.
Или, возможно, это такой метод терапии. Делай-вид-что-ты-ему-веришь.
В любом случае её сеансы важны для меня. Этот кабинет – маленький оазис хорошего настроения.
За несколько лет мне довелось полежать в психиатрической больнице и пройти через множество врачей, и у каждого был свой подход.
Гештальт, психоанализ, гипноз, суггестивная терапия и даже нейролингвистическое программирование.
Временами я чувствовал себя лабораторной крысой, на которой испытывают новую вакцину. Только крыса быстро сдыхала, а мне приходилось существовать дальше.
Чтобы предупредить суицидальные настроения, врачи прописывали нейролептики, которые подавляют желание умереть. Правда, желания жить они не прибавляют.
– Мои новые туфли? – неожиданно спрашивает Виктория, и я смотрю на её ноги. – Как они тебе?
Интересно, это такой приём или ей правда важно моё мнение?
Смущаясь, объясняю, что этот кабинет – единственное место за пределами дома, где я не пялюсь постоянно вниз. Не разглядываю чью-то обувь.
Нет, правда, мне даже нравится смотреть ей в глаза.
Вот видишь, радуется она, значит, есть улучшения.
Ага, быстро соглашаюсь с ней, я тоже заметил прогресс.
Не так уж и сложно изображать радость на лице, когда это необходимо. Клоуны делают это постоянно. Неужели кто-то верит что, когда они появляются на арене, им и правда весело?
Жизнь – это тоже цирк, только огромный.
В нём есть свои дрессировщики-надзиратели. Фокусники-мошенники. И ещё много клоунов, которые всё время носят радостные маски.
На первый сеанс меня привела сестра. Мама тогда не смогла отпроситься с работы, поэтому сестре самой пришлось рассказывать мою историю.
Тогда ей было двадцать пять, и она только что окончила университет. Не сестра, конечно, а Виктория Николаевна. Сначала я обращался к ней только так. Но однажды она рассмеялась и сказала, что Виктории будет достаточно.
На ней был строгий костюм кремового цвета и такого же цвета туфли. Хотя правильно такой оттенок называется ваниль. Я-то в этом разбираюсь.
На безымянном пальце ее левой руки поблёскивал искорками золотой ободок с маленьким бриллиантом.
Мне было пятнадцать. Честно говоря, я не парился из-за присутствия сестры. По крайней мере, можно было не отвечать на вопросы.
Через месяц я стал ходить сам, и тогда пришлось изрядно попотеть. Мне надо было оставаться один на один с чужим человеком. К тому времени мои фобии разрослись до размеров небольшой галактики.
На первых сеансах я ограничивался парой слов или просто кивал.
Моя сестра, Оля, часто спрашивает: Неужели так трудно ответить? Я пытаюсь объяснить, что это действительно трудно. Слова превращаются в тяжёлые свинцовые шары и застревают в горле. Мне стоит неимоверных усилий выдавить хотя бы один такой шар наружу. Иногда легче промолчать. Или убежать.
– Больше не было приступов на улице? – спрашивает Виктория. – Открытые пространства ещё вызывают у тебя чувство страха?
Она говорит мягко. Её голос обволакивает не хуже кресла, в котором я сижу.
Внимательно, без угрозы, смотрит на меня. За всё время она ни разу не вышла из себя, не потеряла терпения. Не говорила, что я всё выдумываю и нужно просто взять себя в руки.
Ещё она строго следит за тем, как я принимаю лекарства. Чтобы не было ничего лишнего. Переживает, как бы у меня не развилась зависимость от успокаивающих препаратов.
К моменту нашей первой встречи мне уже столько всего прописали.
Нормотимик стабилизировал настроение.
Нейролептик приглушал негативные мысли.
Антидепрессант боролся с чувством тоски и одиночества. На самом деле антидепрессантов было два. Дневной и вечерний, для улучшения сна. В пятнадцать лет я жил на грани серотонинового синдрома.
А ещё зопиклон – на случай бессонницы. И, конечно, горсть транквилизаторов.
Но Виктория много чего отменила, хотя и не смогла совсем оставить меня без таблеток.
Постепенно я привык к ней и даже стал отвечать на вопросы. А потом заглянул ей в глаза. В них я увидел нечто необычное. То, чего не встречал у других врачей.
Сочувствие.
Это притягивало и топило льдину величиной с айсберг в моём сердце. До меня вдруг дошло, что она действительно хочет помочь.
В какой-то момент я решил, что Виктория – не худший вариант. И если нужно ходить к мозгоправу, то лучше к ней. Тогда я и начал ей подыгрывать.
С каждым посещением мне становится немного лучше.
Стараюсь двигаться маленькими шажками, чтобы не выздороветь слишком быстро. Вот почему приходится сочинять небылицы.
Тем летом я спросил у мужчины в парке, который час. Три месяца назад я зашёл в кафе и купил кофе. А на прошлой неделе я собирался пойти в кинотеатр. Чуть-чуть не хватило смелости.
В конце концов, не вижу в этом ничего плохого. Так мы помогаем друг другу.
Она набирается уверенности, чтобы лечить других пациентов, а я наслаждаюсь временем в её кабинете.
– Как поживает твой друг? – спрашивает она и заглядывает в записи. – Ты рассказывал про него в прошлый раз. Он посещает психотерапевта?
Да, отвечаю я.
Серёга тоже регулярно ходит к врачу. И пьёт таблетки. Мы с ним идеально подходим друг другу.
Виктория знает про меня многое. А вот я про неё – почти ничего. Я даже не уверен, замужем ли она.
На её столе нет фотографий.
У других врачей стояли банальные, скучные снимки. Семейные карточки с хохочущими прилизанными детьми. Рыболовные трофеи. Отдых на пляже.
Но Виктория не любит выставлять напоказ свою жизнь. Такой она человек.
Рука снова непроизвольно тянется к кофте. Пальцы упираются в бездушную твёрдость оружия.
Глава третья
По дороге домой наступаю в грязную лужу. В башмаке противно чмокает. Сентябрьская вода несильно лучше льда. В город крепко вцепилась дождливая погода. Так и воспаление лёгких можно подхватить.
Сажусь на ближайшую лавку, всю покрытую ожогами от затушенных сигарет и белыми пятнами птичьих какашек. Легко оттягиваю вниз резиновую подошву и вижу синий, с тонкой белой полоской носок. Выглядит как насмешка. Я постоянно глазею на чужую обувь, но купить новые кроссовки – целая проблема.
Придётся упрашивать сестру, чтобы она сходила в магазин. И обязательно положила чек внутрь коробки. Если кроссовки не подойдут, можно поменять. И нужно молиться, чтобы вторая пара была впору. В третий раз сестра в магазин не пойдёт.
Если отправить в магазин Серёгу, значит – нужно что-то пообещать взамен. Он будет канючить и прикидываться больным, пока не дашь ему денег на пару пачек чипсов или здоровую бутылку колы.
Странные у нас отношения. Даже за небольшую просьбу он, как дрессированная собака, требует вознаграждения. Короче, Серёгина помощь обходится в копеечку.
Самое простое – это попросить маму. Она оставит все дела и пойдёт в обувной.
Мама – ходячий сгусток доброты. Тереза из Калькутты. Ангел, хранящий меня от бед. Возложила на плечи ношу и терпеливо её несёт.
Но я не хочу её просить. Она будет смотреть грустными глазами и гладить меня рукой по волосам, как маленького.
Мама ничего не понимает в молодёжной моде. Как ни объясняй, будет долго бродить между полками и, в конце концов, выберет не то, что нужно.
В кармане жужжит телефон.
МЫ ПЕРЕДУМАЛИ. ЗЕЛЁНЫЙ ЦВЕТ ЛУЧШЕ ПОДХОДИТ.
Так написано в сообщении. Я ухмыляюсь. Все клиенты одинаковые. Ты объясняешь им, они не соглашаются, тратят твоё время, а потом просят сделать так, как ты предлагал в начале.
На асфальтной дорожке кто-то оставил послание. Взял баллончик с жёлтой краской и начертил здоровые цифры. 411. Не знаю, что это может означать.
Не отвечаю на сообщение, встаю со скамейки и иду дальше. Мне нужно попасть домой как можно быстрее. Вокруг слишком много народу.
Несмотря на социофобию, у меня есть работа. Такая, чтобы не выходить из дома. Это делает жизнь хоть немного осмысленной. Двери университета всё равно для меня закрыты. Я не смогу высидеть и пяти минут в аудитории с другими людьми. Или открыть рот на экзамене.
Мимо проносится машина. Из приоткрытого окна слышно громкую музыку. Скрежет гитарных эффектов и бешеный ритм ударников больно бьют в уши. Внутри поднимается лёгкая тревога.
Из подворотни раздаётся пьяный хохот. Людям, которые там собрались, весело.
Смотрите, слышу я заплетающийся голос, вон как раз терпила идёт.
Рука быстро скользит под кофту. Обхватываю холодную рельефную рукоять и плотно её сжимаю.
От волнения ладонь потеет. Сердце разделилось пополам и стучит в оба виска. Напряжённо жду окрика за спиной, но гопники теряют интерес. Тело расслабляется, и рука выползает наружу. Бледные пальцы немного подрагивают. До дома ещё пять минут.
В квартире я ощущаю себя солдатом, вернувшимся с фронта. Альпинистом, покорившим высоту и не сорвавшимся в пропасть. Я смог выжить во внешнем мире.
Дома привычная обстановка и обитают добрые люди. Здоровый рыжий кот по прозвищу Огонёк трётся об мои ноги. Клочковатая шерсть остаётся на джинсах.
Мама подобрала его в сквере возле больницы девять лет назад. В этот день меня перевели из реанимации в обычную палату.
Когда врачи отпустили меня домой, он уже жил с нами несколько дней.
Сняв мокрую обувь и переодев носки, я иду на запах из кухни. Шкворчание и запах жареного мяса подсказывают, что скоро ужин. Мама в домашней одежде суетится возле плиты.
– Как прошёл сеанс? – спрашивает она, не отрываясь от готовки. Тянется вверх и открывает дверцу шкафа. Там хранятся разные специи. Мама достаёт сухую смесь трав из баночки и сыпет на сковороду. Воздух наполняется пряным ароматом.
– Нормально, – говорю я, наливая в кружку кипяток. Беру пакетик заварки и опускаю его в воду. Светло-коричневое облако расползается в стороны.
– Скоро будем ужинать, – говорит мама, помешивая мясо.
– Угу, – отвечаю я, выходя из кухни с крепко заваренным чаем. Мне нужно согреться. А ещё – попасть в свою комнату.
Щёлкнув замком, я для надёжности дёргаю ручку. Нужно убедиться, что дверь закрыта. Чай ставлю на стол, возле монитора. Тук-тук. Тук-тук-тук. Разогретая кровь заставляет сердце ускориться.
Становлюсь перед шкафом, смотрю в зеркало и медленно задираю кофту. Из-за пояса торчит рукоять. Она уже напиталась теплотой моего тела, но вначале её холод вызывал необычные, бодрящие ощущения. Медленно достаю пистолет, вытягиваю руку и прицеливаюсь в пустоту. Представляю, что будет, если мама его случайно найдёт.
– Иди кушать! – кричит мама, и пистолет чуть не выскальзывает из ладони от неожиданности.
– Сейчас, – громко говорю и снова прицеливаюсь, зажмурив левый глаз.
Мне кажется или оружие придаёт моему облику мужественности?
Нажимаю маленькую кнопку. Снизу из ручки выскакивает магазин. Небрежным движением бросаю его на диван. Передёргиваю затвор, проверяю, чтобы в стволе случайно не остался патрон. Теперь я обхватываю рукоять двумя руками. Целюсь в невидимого врага и нажимаю спусковой крючок. Громкий удар-щелчок бойка. На лбу выступает испарина.
Пришлось взять пару лишних заказов, чтобы оплатить игрушку.
– Ты уснул там, что ли? – сестра бесцеремонно колотит в дверь.
Важная информация: моя сестра – как заноза в неудобном месте.
Я хватаю магазин и загоняю обратно в пистолет.
– Минуту! – говорю я и подтаскиваю стул. Становлюсь на сиденье и прячу пистолет в ворохе старых вещей на шкафу.
В дверь снова стучат. Сестра требует, чтобы я шёл ужинать. Открываю дверь – Оля тут же шагает в дверной проём. Руки сложены на груди, на ногах узкие шорты, здоровые кольца в ушах.
– У тебя всё в порядке? – спрашивает она и оглядывает комнату.
В кармане снова вибрирует телефон. Быстро смотрю сообщение.
МОЖЕТ БЫТЬ, ДОБАВИТЬ БИРЮЗОВОГО?
Ничего не отвечаю и иду на кухню. Чай так и остаётся в моей комнате.
Глава четвёртая
Цитадель построена основательно, по всем правилам возведения фортификационных сооружений. Зазубренные сверху каменные стены, кажется, касаются небес. Стены окружает голубая лента наполненного водой рва.
Штурмовать крепость с наскока нет никакого смысла. На сторожевых башнях через каждые двадцать метров горят масляные факелы, освещая пространство. Это даёт наблюдателям возможность заранее увидеть приближение врага. Рядом с факелами стоят чаши с чёрной тягучей жижей. Если отряд заметят, то на головы польётся пылающая смола.
Именно поэтому Герберт ведёт маленький отряд обходным путём.
Проход обнаружили только вчера. Предатель из цитадели продал секрет за пятьсот монет. Так у отряда появился шанс проникнуть в крепость. Если, конечно, они не попадут в засаду.
Возможно, это ловушка, умело расставленная врагом.
Но пока всё идёт, как задумано. Они смогли подобраться к Тёмным Воротам незамеченными. Остаётся только запустить скрытый механизм, а остальное будет несложно. Уничтожить охранный пост за стеной – и проход свободен.
Если Герберт и его воины захватят знамя Империи, то им обеспечен титул Героев.
Охранники обнаруживают их слишком поздно, чтобы успеть подать сигнал.
Отряд Герберта вооружён хуже, но опыт важнее, чем самое лучшее оружие. Внутрь они прорываются с минимальными потерями. Только двое отважных воинов остаются лежать сражёнными возле Тёмных Ворот.
Дальше отряд двигается ещё осторожнее: это тени, а не люди из плоти и крови. Наконец они оказываются в узком переулке, ведущем прямо к сердцу города. Где-то там, в древнем Храме, сокрыто легендарное знамя Империи.
Герберт мужественно идёт впереди. Воины предлагали окружить его плотным кольцом, но он слишком уверен в себе. Гордость не позволяет ему искать защиты у солдат.
Вдалеке уже виднеются шпили древнего Храма. Над ними ярко сияют звёзды.
Остаётся совсем немного, когда из переулка выскакивает вражеская конница. Лошади, предчувствуя битву, дыбятся и громко фыркают. Герберт не успевает поднять меч, и копьё пронзает его. Прежде чем рухнуть на отшлифованную тысячами ног мостовую, он ещё раз смотрит на звёзды. Они медленно угасают, прощаясь с ним навсегда.
Падая, он замечает возле древней стены одинокую бутылку пепси. Но ему уже всё равно. Его тело распростёрлось на камнях, между которыми медленно течёт оранжевый ручеёк.
– Тебе надо поменять видеокарту. – Серёга откидывается в кресле. Вытирает пот со лба тыльной стороной ладони. – Оранжевая кровь никуда не годится. Где ты видел такую?
Его отряд, повстанцы, которые хотят стать героями, как один – отчаянные лодыри. Их предводитель – Герберт Отважный. Он же – Сергей Жаров.
Вместо того чтобы учиться или работать, эти ребята целые дни проводят за компьютером, сражаясь в виртуальном Средневековье. Застряли в нём – как и в развитии.
Мы сидим у меня в комнате. Серёга молотит по клавиатуре, я читаю фантастический роман, прямо с экрана смартфона. Интернет забит произведениями, которые авторы сами выкладывают в сеть.
– Тебя не волнует, что вы проиграли? – спрашиваю я, отрываясь от чтения.
Всю неделю они планировали сражение. Прокачивали оружие и навыки.
– Кровь должна быть алой или бордовой, – отвечает Серёга. – Но только не оранжевой, как мандарины.
Вообще-то такой цвет правильно называется медный или кирпичный. Я объясняю, что видеокарта ни при чём. Просто монитор такой старый, что искажает истинный цвет.
– Тогда купи новый монитор, – говорит Серёга, развалившись в компьютерном кресле. – Можешь сэкономить на психотерапевте. Или возьми новый заказ. У тебя же вагон времени. На ствол же накопил.
– Да тихо ты! – злобно шепчу я и наклоняюсь в его сторону. – Услышат ещё.
Маме и сестре не обязательно знать, что в груде хлама на шкафу спрятан пистолет. Если найдут – такой шум поднимут. Им не объяснишь, как опасно стало ходить по улицам.
На прошлой неделе в соседнем квартале нашли тело мужчины. Он вышел в магазин за сигаретами, а оказался в дренажной канаве со смертельными ножевыми ранениями. У меня тренированные ноги, но бывают ситуации, когда убежать не получится. Что тогда делать?
Ещё в городе развелось много бездомных собак. Бродят стаями по улицам и набрасываются на прохожих. Баллончик со слезоточивым газом – хорошее средство, но нужно подпускать противника слишком близко. Я стараюсь избегать ненужной близости, и пистолет позволяет держать дистанцию.
– Ладно, – примирительно говорит Серёга. – Но ты подумай над тем, что я сказал. Ты же легко можешь заработать, если захочешь.
Это правда. Мои клиенты говорят, что я создаю отличные сайты. И что важно – недорого. Делаю всю работу: дизайн, программирование, настройку.
Если вы решите открыть интернет-магазин, то это ко мне. Можно продавать китайские шуруповёрты, которые сломаются через пару недель. Или постельное бельё, которое быстро расползётся по швам. В любом случае вам понадобится моя помощь.
От клиентов нет отбоя. На электронную почту сыплются письма. Меня заваливают сообщениями в мессенджере. Я даже не знаю, откуда у них мой номер.
Они хотят такой же сайт, как у того магазина, который продаёт рыболовные принадлежности. Кто-то им меня посоветовал. Сказал, что я всё делаю быстро. Проблема в том, что я не хочу целыми днями напрягать зрение, пялясь в монитор. Мне не нужно много денег. Я не вожу девушку в ресторан и не коплю на летний отдых. Поэтому я легко отказываюсь от некоторых заказов.
Серёга с шумом разрывает пакет с чипсами, и жёлтые крошки летят вниз.
– Осторожней, – говорю я, – или будешь пылесосить. Ты, кстати, ходил сегодня в университет?
– Врач освободил меня от учёбы, – Серёга набивает рот чипсами, и оттуда с трудом протискиваются слова. Теперь крошки сыплются на ковёр водопадом. – У меня маниакальная стадия.
Важная информация: Серёга на год старше меня, у него неухоженные сальные волосы, и он тот ещё оболтус.
Мы познакомились три года назад, когда вместе лежали в психиатрической больнице. Жуткое место. Решётки на окнах, как в тюрьме, озверевший персонал и натуральные психи вокруг. Даже если ты попадаешь туда с обычным неврозом, от обстановки можно реально свихнуться.
Первые несколько дней Серёга по-настоящему пугал. Я всё время думал, что ночью он задушит меня или проткнёт горло вилкой. Он лежал на кровати, отвернувшись к стене, и лишь иногда что-то бормотал. Из-за этого я не мог толком спать – просыпался от каждого шороха.
– Биполярное расстройство, – однажды услышал я сквозь дремоту хриплый голос.
– Чего? – я подскочил, как от удара током, и уставился на Серёгу. Он стоял рядом, лохматый, в мятой больничной пижаме, и смотрел прямо на меня.
– Врач говорит – депрессивный эпизод. – Не спрашивая разрешения, он присел на край моей кровати, опустил руки между колен и застыл в такой позе. В тот момент он напоминал старика, за плечами у которого долгая жизнь. – Уже неделю здесь. Сегодня только отпустило. – Из локтевого сгиба у него торчал кубитальный катетер, в который литрами вливали лекарства.
Мы пробыли вместе две недели. Не могу сказать, что лечение сильно улучшило моё состояние. Но, по крайней мере, там я нашёл друга. Мама была вне себя от радости.
В отличие от меня, Серёга почти нормальный. Он окончил школу и может разговаривать с людьми. Этим летом он даже поступил в университет. Правда, появляется там нечасто, оправдывая прогулы болезнью.
– Ты не похож на больного. – Я отбираю у него пакет и закидываю в рот пару чипсов. – В маниакальной стадии люди бегают по стенам.
– Пью литий в лошадиных дозах. – Он поднимает сцепленные руки и громко хрустит пальцами.
Там, где фаланги пальцев «врастают» в ладонь, пространство заполнено густой, как кисель, массой – синовиальной жидкостью. Когда мы резко растягиваем сустав, газ, растворённый в этой жидкости, превращается в пузырьки. Так образуется характерный хрустящий звук.
Литий – препарат первого ряда при биполярном расстройстве.
– Как твой сеанс, кстати? – Серёга спрашивает точь-в-точь как моя мама. Слово «сеанс» он произносит с надрывом, повышая голос, как конферансье в цирке, когда объявляет номер и просит всех слабонервных удалиться. Я не был в цирке уже несколько лет. Слишком много там посторонних звуков и незнакомых людей, жующих попкорн и вяло хлопающих в ладоши.
– Ну… – говорю я.
Посещение психотерапевта – одно из немногих условий, которые мама требует выполнять неукоснительно в этой жизни.
– Рассказал, как круто себя чувствуешь?
Серёга в курсе моих маленьких хитростей. У нас с ним нет секретов друг от друга. Да и какие секреты могут быть у тех, кто познакомился в психушке?
– Не боишься, что она тебя расколет? – смеётся Серёга.
Я безразлично пожимаю плечами. Первое правило лжеца: когда врёшь, не углубляйся в детали. Обходись общими фразами. Именно на мелочах прокалываются чаще всего. Второе правило: если обманываешь, имей хорошую память.
– Она несильно тебе помогает. – Серёга встаёт с кресла, вразвалку прогуливается по комнате, берёт с полки книгу и перелистывает несколько страниц. – Зачем тогда вообще к ней ходить?
– Если я пожалуюсь, мама найдёт другого, – отвечаю я. – А мне не хочется ничего менять.
– Ну и что? – удивляется Серёга. – Думаешь, станет хуже?
– Дело не в этом. – Встаю и забираю у него книгу, пока он не заляпал её жирными от чипсов пальцами. – Особой помощи я не жду. Нужно самому справиться. Виктория, по крайней мере, не грузит ненужными установками. Она не худший вариант.
– Ну и ладно. – Серёга валится на мою постель. Под спиной у него громко шуршит пакет из-под чипсов. Он выворачивает руку, будто в ней не суставы, а шарниры, немного возится и наконец бросает пакет на пол. – Она рецепты легко выписывает или клянчить приходится?
Больные любят обмениваться схемами лечений, которые им назначили врачи, – словно хозяйки, которые передают друг другу рецепт любимого пирога. Делятся тем, как взаимодействуют разные препараты. Сочетания разных таблеток они называют коктейлями.
Некоторые пациенты так привыкли к лекарствам, что могут глотать транквилизаторы горстями. Теряют меру и жуют их, что лошадь – сено. А потом сидят с плаксивыми глазами и выпрашивают у врача ещё один рецептик.
Была трудная неделя, объясняют они, близкие довели своими претензиями.
Но Виктория не из тех, кого так просто разжалобить. Поэтому я стараюсь не злоупотреблять.
– Если нужно, могу потерпеть, – отвечаю я.
– Всё время терпеть тяжело, – философски замечает Серёга и вдруг резко веселеет: – Она ведь симпатичная, да? – Он так неумело подмигивает одним глазом, что на секунду кажется, будто у него случился инсульт.
– Отвали, – говорю я. – Не буду я для тебя просить рецепт.
– Да я просто так говорю. – Серёга закидывает ноги на кровать и толкает меня к краю. – Не напрягайся особо.
Я сползаю на пол. Такой он, этот Серёга. Наглый и безобидный, но иногда хочется дать ему затрещину. Когда переходит грань. Правда, толку от этого не будет. Он всё списывает на маниакальный синдром.
– Лежал я как-то в палате с одним чудиком, – говорит он, запрокинув руки за голову. – Так тот конкретно подсел на колёса. А в наркологию не хотел ложиться. Ему ещё восемнадцати не было. Он по вечерам плакал, клянчил у санитаров таблетку. Жалко его было.
Серёга провёл в психушке больше времени, чем я, и знает кучу историй. Больше весёлых, но иногда попадаются грустные. Зависит от его настроения.
Мы часто сидим у меня комнате и вспоминаем разные случаи из жизни. До тех пор, пока Серёгу не накрывает депрессивный эпизод. Тогда он пропадает на несколько недель.
Звонить ему бесполезно. В такие периоды он никогда не отвечает.
А потом неожиданно стучит в дверь – и стоит на пороге как ни в чём не бывало. И так до следующего раза.
– Чего у тебя голова мокрая? – Серёга поднимается с постели и трогает пальцами мои волосы, чтобы убедиться, что ему не привиделось.
Рассказываю, как попал под дождь по дороге домой. Серёга понимающе кивает и снова плюхается на кровать. Я не решаюсь заговорить о кроссовках, чтобы не попасть в сети его вымогательств.
Серёга не задаёт ненужных вопросов. Он не спрашивает, почему я не спрятался от дождя в кафе или не сел на автобус, чтобы доехать до дома. И он точно не спросит, почему я не спустился в метро.
Каждый из нас собрал свою коллекцию. И, как настоящие коллекционеры, мы хвастаемся друг перед другом. Так дети во дворе показывают наборы игрушечных машин или фигурки супергероев.
Серёга знает, что я никогда не сяду в такси.
Даже если небо расколется и на землю прольётся огненный дождь пылающей серы. Буду стоять посреди улицы, обугленный, как пережаренная на костре сосиска, но не спущусь в метро, не зайду в автобус, не укроюсь в забегаловке.
Виктория – мой спасительный круг, потому что я могу дойти до её кабинета пешком. Не прибегая к услугам общественного транспорта. Неизвестно, где окажется следующий психотерапевт. Возможно, на другом конце города. Идти два часа в одну сторону совсем не хочется.
У Серёги нет страха перед метро. Его не пугает туннель, убегающий под землю, из которого постоянно тянет резиновым сквозняком. Он спокойно встаёт на эскалатор и спускается на платформу. Не задумывается о том, что случится, если штанина попадёт между ступеньками эскалатора. О том, что механизм этой двигающейся лестницы может перемолоть конечности в фарш. Не боится потерять равновесие и упасть под грохочущий электрический поезд.
Не понимаю, как можно спокойно стоять на лязгающей металлом змее, под которой зияет бездна. Если вглядеться в пространство между ступеньками, то можно увидеть её леденящий свет.
Прошло уже несколько лет с тех пор, как я в последний раз был в метро. Страхи со временем не притупляются. Наоборот, разрастаются до невиданных размеров. Как чёрная дыра, поглощают всё вокруг.
Серёгины ночные кошмары – замкнутые пространства, высота и покойники. Когда он видит двери лифта, его ноги начинают дрожать, ладони потеют. Ноздри раздуваются – он задыхается, и ему стоит огромных усилий, чтобы не сорваться на бег.
Однажды он пошёл в торговый центр. Поднялся на третий этаж, на фуд-корт, чтобы купить хот-дог с колой. Всё было хорошо, пока он не услышал объявление по громкой связи.
УВАЖАЕМЫЕ ПОСЕТИТЕЛИ! ЭСКАЛАТОРЫ ВРЕМЕННО НЕ РАБОТАЮТ. ПРИНОСИМ ИЗВИНЕНИЯ ЗА ДОСТАВЛЕННЫЕ НЕУДОБСТВА. ПОЖАЛУЙСТА, ВОСПОЛЬЗУЙТЕСЬ ЛИФТОМ.
Проходы тут же перекрыли оранжевой лентой, чтобы люди не ломились на сломанные эскалаторы. Бедный Серёга забился в какую-то подсобку. Там, среди бутылок с чистящими средствами и вёдер со швабрами его нашёл уборщик и за руку помог спуститься по застывшим ступеням.
Мы чуть не поссорились, споря о том, кому фобии мешают сильнее. Он уверял меня, что если застрянет в лифте, то его сердце остановится. Но, по крайней мере, ему не нужно ходить по улице в мороз, когда все нормальные люди пользуются транспортом.
– Так что там со сражением? – спрашиваю я. – Вообще-то вы проиграли.
– Подготовимся получше – и отомстим. – Серёга вскакивает с кровати и становится в боевую стойку. – Назначу на завтра общий сбор в чате. – Он делает выпад в сторону невидимого противника. – Накопим монет, прокачаем отряд и снесём цитадель до основания. – Два неуклюжих удара по воздуху подтверждают серьёзность его намерений.
Серёга постоянно тянет деньги из родителей, чтобы покупать всё новое и новое вооружение для игры. Поэтому бездельники выбрали его своим предводителем. Но ему вечно не хватает снаряжения, потому что игровые монеты стоят дорого. А тут ещё пришлось потратить приличную сумму на тайный проход, который почему-то не сработал.
– Ясно, – говорю я. – Тогда удачи.
Серёга, как профессиональный каратист, с шумом выдыхает и закрывает глаза – тренировка окончена.
– Но с монитором надо что-то делать, приятель, – отрешённо шепчет он.
Глава пятая
На разных программах психологической помощи, которые я посещал, говорили, что нужно переложить вину.
Например, на резко изменившуюся погоду. Именно она заставила нас тогда унести ноги, потому что мы боялись застрять в грязи.
Или на узкую, всю в ямах дорогу с плотным потоком машин. Или даже на день недели: будь это суббота или воскресенье, всё наверняка закончилось бы иначе. Отец же выбрал понедельник, несмотря на то, что в выходные дороги почти пустые. Но по выходным на берегу отдыхающие жарят шашлыки и слушают громкую музыку, распугивая рыбу. Поэтому отец выбрал понедельник.
Бывают дни, которые отпечатываются в нашей памяти на всю жизнь. Можно снова и снова прокручивать эти воспоминания – как видео на экране. Ставить на паузу, замедлять, пропускать эпизоды.
На просёлочной дороге между двумя затерянными в полях деревнями лежала собака. Заметить её было непросто. Ещё толком не рассвело, и, как назло, собака была пепельного цвета. Шерсть скаталась серыми комками. Старый седой кобель, прилёгший отдохнуть.
Это было то время суток, когда темнота растворяется, но солнце ещё не взошло. Поэтому свет фар тонул в густой предутренней мгле. Очень неудобно для водителя. Видимость не дальше пары метров. Отец чуть не раздавил пса: едва успел вывернуть руль и при этом громко выругался. Мальчик проснулся и потёр слипшиеся глаза. Он приник к заднему окну и увидел, как пёс вцепился себе в бок, остервенело выкусывая блох. Кобель даже не понял, что чуть не погиб.
Маленький глупый мальчик очень обрадовался, когда отец сказал, что завтра они поедут на рыбалку. Его не остановила необходимость вставать затемно, идти в гараж за машиной и трястись полтора часа по дороге, большая часть которой была сельской грунтовкой. И то, что по пути то и дело придётся выбирать: открыть окно и дышать пылью или задыхаться в душном салоне автомобиля, не оборудованного кондиционером.
Мальчику было восемь. Почти девять, но формально всё же на год меньше: до дня рождения оставалось несколько дней. Его лицо покрывал светлый шоколадный загар: сказалось время, проведённое в детском лагере. Волосы от солнца выгорели, отросли и завихрились. Он ещё не успел побывать в парикмахерской. Мама сказала, что отведёт его туда, когда он вернётся с рыбалки.
Отец сидел за рулём нахмурившись. Не только из-за собаки-самоубийцы, – он забыл дома в холодильнике заранее приготовленных червей. Мама всё время ворчала, когда находила банку с шевелящейся землей, поэтому он прятал её подальше от глаз – за разными продуктами. Теперь придётся тратить драгоценное время, чтобы найти новую наживку.
Пропустить утренний клёв – самое ужасное, что могло случиться. Мальчик снова задремал на заднем сиденье, надёжно пристёгнутый ремнём. Он мечтал поймать большую рыбу: упитанного сазана или плоского, но крупного леща.
Они добрались до реки, когда рассвет едва задался на горизонте, окрасив всё вокруг в серый.
Отец достал из багажника лопату и начал ковырять сухую землю. Дождя давно не было, поэтому черви ушли глубоко. Он откидывал куски земли в сторону и разбивал их лопатой. Первый червь оказался разрезанным пополам. Отец тут же повеселел.
– Собирай в банку!
Брошенную кем-то жестянку из-под тушёнки они нашли здесь же.
Новый шмат земли глухо упал у ног мальчика, и он впился в него руками. Маленькие жирные сосиски так и норовили проскользнуть между пальцами. Во время дождя потоки воды вымывали червей из верхнего слоя почвы, и они попадали в реку, где становились кормом для рыбы. Вот почему это была отличная наживка.
– Всё, хватит! – Отец воткнул лопату рядом со свежей ямой. – А то весь клёв пропустим. Потом ещё накопаем.
На улице было прохладно. Совсем не по-летнему. Мальчик пританцовывал и дышал в сложенные лодочкой ладошки. От остывшей за ночь воды шёл пар. Изредка слышались всплески небольшой рыбы.
Отец размахнулся спиннингом и резким движением закинул снасти. Свинцовое грузило с громким чмоком ударилось об воду и опустилось на дно.
– Сиди тихонько и слушай, – сказал он мальчику, подвигая перевёрнутое ведро вместо стула. Затем достал из кармана маленький колокольчик и повесил его на верхушку удилища. Если рыба найдёт червяка и схватит его, раздастся металлический перезвон. – Когда зазвенит, сразу хватай и подсекай.
Отец уже успел вытащить двух карасей размером с мужскую ладонь, а у мальчика ещё не было ни одной поклёвки. Он смотрел на кончик удилища, но тот стоял неподвижно. Под другим берегом около притопленных кустов вывернулась здоровенная рыба и плюхнулась в воду. Её серебристый бок сверкнул в свете наступающего дня.
– Идём, перекусим. Никуда твой улов не убежит.
Отец достал из рюкзака и разложил прямо на влажной траве завёрнутую в промасленную газету еду. Кусочки сала с мясными прожилками, порезанная ломтиками колбаса, варёные яйца. Налил из термоса горячий, по-рыбацки крепкий чай. Мальчик на всю жизнь запомнит вкус чёрного хлеба, из которого отец сделал ему бутерброд.
Быстро пообедав, они вернулись к снастям. Солнце уже поднялось над горизонтом. Воздух прогрелся и вместе с полным желудком нагонял дремоту. Неожиданный перезвон, прозвучавший в тишине будто церковный колокол, вытянул мальчика из забытья.
– Подсекай! – закричал отец, но остался на месте. Он хотел, чтобы сын сам вытащил рыбу, почувствовав силу при вываживании.
Мальчик окончательно проснулся и, схватив удилище двумя руками, рванул его на себя. В первое мгновение ему показалось, что крючок зацепился за камень, потому что он не мог прокрутить ручку катушки. Но тут леска ожила и резко пошла в сторону. Рыба старалась освободиться из ловушки, почувствовав, как крючок впивается в губу. Медленно, сантиметр за сантиметром, мальчик подтягивал леску к себе. Отец уже стоял с огромным рыболовным сачком наготове.
Большой сом змеёй извивался на берегу. Мальчик бросился к нему и попытался подхватить руками. Это было не так-то просто сделать. Сом был очень скользкий. Кожа рыбы вырабатывает слизь – защитная реакция на удушье. Чем больше рыба находится на воздухе, тем больше образуется слизи. Рыба медленно задыхалась. Слизь означала скорую смерть. Издавна между собой рыбаки называют сома сопливым.
– Неси его в садок, – сказал отец. – Только смотри не урони.
Мальчик взял сома под жаберные плавники и аккуратно понёс к опущенному в воду садку. Сом беззвучно открывал рот и таращил свои маленькие глаза. Тонкие усы безжизненно прилипли к голове. Мальчику показалось, что сом о чём-то хотел спросить. Сильное упругое тело постепенно слабело в его руках. Он чувствовал, как из рыбы выходит жизнь. И тогда он разжал пальцы.
Рыба упала в воду и на мгновение замерла, не веря, что такое возможно. В следующую секунду сом сделал слабый рывок и исчез в глубине.
Отец ничего не сказал. Он стоял и смотрел на сына, который ещё пытался разглядеть в воде отпущенную рыбу. Потом отвернулся и принялся медленно сматывать удилище.
– Надо собираться, – сказал он и посмотрел куда-то вдаль. – Отрыбачились на сегодня.
Мальчик подумал, что отец сердится из-за сома. Но когда он поднял голову, то увидел огромную чёрную тучу, выплывающую из-за горизонта. Если вовремя не уехать, то полевая дорога раскиснет от дождя и превратится в грязевую засаду. Мальчик сел на корточки и стал отмывать руки от липкой слизи.
Глава шестая
Когда постоянно сидишь дома, любое отклонение от привычного образа жизни – само по себе событие.
Стараюсь идти быстро, но приходится всё время обходить лужи. Мой единственный друг не любит, если я задерживаюсь. А я не люблю выходить на улицу, когда слишком светло.
Хотя сам Серёга постоянно опаздывает. Всегда находит причину, почему не пришёл вовремя.
Мы договорились встретиться вечером в парке.
Есть там у нас укромное место.
В город как раз вернулась хорошая погода. По улицам разлилось тепло. Мы решили, что воздух прогрелся достаточно, чтобы мы не замёрзли. Если всё-таки будет холодно – разложим костёр из сухих веток.
Пока экологи сражаются, чтобы сохранить зелёные насаждения в черте города, за парк можно не волноваться.
Только какой-нибудь ловкач захочет оттяпать кусок земли, чтобы построить жилой квартал или супермаркет, как толпа активистов бросается в атаку. Транспаранты, шум и лозунги заполняют очередной сквер. Журналисты в поисках сенсации с надеждой ждут заварушки. Может получиться хороший кадр: плакат «Сохраним парк» рвётся от удара по голове представителя строительной компании.
Чтобы не идти по многолюдному проспекту, я сворачиваю на узкую сквозную улицу.
За последние годы я исходил все близлежащие районы. Изучил тихие переулки и секретные проходы между домами – тропинки, проложенные в бетонных джунглях.
На этой улице луж почти нет, зато стоит отменная вонь. Быстро прохожу мимо мусорных контейнеров. На их зелёных металлических боках большие белые буквы.
«КРАУН-М».
Наверное, название компании, ответственной за их вывоз. Делает она это редко – судя по тому, что баки доверху заполнены.
Мусор не только в контейнерах, но ещё и разбросан вокруг. Внимательно в него всматриваюсь. Бытовые отходы – это источник кладов в двадцать первом веке. Всегда есть место для чуда, если в него верить.
Ветер может выпотрошить книгу, в которой хозяева забыли заначку.
Кто-то случайно выкинет банку из-под кофе, где спрятаны золотые украшения.
В подобной ситуации нужно заявлять в полицию. Но кто так делает в наше время?
Взгляд